Грядущая память

Будет так чертовски больно, что ты захочешь сдохнуть.

***

      Утро Ивао Огуро не было ранним. Он проспал все будильники. Голова гудела и угрожала вот-вот разойтись по швам. Прикосновение к векам отозвалось болью в висках. А скользнув пальцами ко лбу, он ощутил короткий шрам. Вскочив с кровати и подойдя к зеркалу, мысли заполнили голову противоречиями. Не мог же он напиться вчера под телевизор до такой степени, что разбил лицо. Кожа горела и распухла. На лбу раскинулся заживший светлый шрам, которого до этого утра у Ивао не было.       Время стремительно утекало, вынуждая размышлять о произошедшем на ходу. В автобусе, в метро, на улице ему больше не хотелось прятать лицо за медицинской маской. Плевать, если он выглядит как бандит. Плевать, если его улыбка похожа на оскал. Волновала только головная боль и тревожное желание ударить очкарика, наступившему на ногу.       Добравшись до кабинета, Ивао выдохнул. Начальник не поймал в коридоре с расспросами, а это уже что-то. Затухающая боль наконец позволила ему перевести всё внимание на кипу бумаг, аккуратно сложенных на краю стола.       Отчёты, доносы, корректировки, направления. Ивао усмехнулся: в жизни он не видел столько бесполезно потраченных листов. На секунду он даже хотел кинуть их все в шредер, но остановился. Он замер, не понимая, откуда в нём столько презрения к собственной работе. Достойная должность, спокойная жизнь, стабильность. Но от этих мыслей только пересохло в горле, а боль вдруг ощутилась сильнее.       Стрелки на белых настенных часах неторопливо завершали очередной круг, предвещая скорый обеденный перерыв. Ивао лениво поднял взгляд. 12:40. Ещё немного — и желудок сожрёт сам себя. Торговый автомат на этаже оказался полон напитками и батончиками, но, глядя на это сладкое разнообразие, желудок заурчал только сильнее. На миг показалось, что батончики разложены не так, как обычно. Он моргнул, пытаясь убедить себя, что просто устал. Так не пойдёт — нужен полноценный обед. Свининка с рисом или даже тушёная говядина.       Покрутившись ещё немного вокруг автомата, Ивао направился прочь из офиса, хмуро сгорбившись и спрятав руки в карманы. Он вспомнил, что где-то рядом со зданием стоял уютный ресторанчик в китайском стиле. Пряно, остро, жирно — то что нужно! Завтра всё равно в тренажёрный зал. Ивао замер. Он медленно достал телефон и посмотрел на дату. С чего вдруг он взял, что ему нужно идти в тренажёрный зал? Он не мог вспомнить, как покупал абонемент или найти в телефоне расписание. Что-то медленно нарастало внутри от стольких странностей.       Стоя на перекрёстке, Ивао разглядывал прохожих, ожидающих зелёный свет на той стороне дороги. Женщина с сумкой и смешными тараканьими усиками. Мужчина хорёк, нет, выдра, кажется. Какой-то старик. Девушка с брошкой-пчелой, наверняка школьница. Чудной мальчишка, пролезающий меж людей вперёд. Дыхание Ивао вдруг перехватило, и он вернулся взглядом к девушке с брошью. Каштановые волосы до плеч, зелёные глаза, гитарный чехол за спиной. Она кого-то выглядывала по эту сторону дороги. Ивао оглянулся, видя, как девушка машет рукой. В этот момент его плеча коснулась хрупкая женская рука.       — Ох, прошу прощения! — Мелодичный голос женщины, стоящей рядом, послышался сквозь дорожный шум. — Я споткнулась тут. — Женщина указала на небольшой выступ между тротуарными плитками и слетевшую туфлю.       Он хотел бы закричать, может, толкнуть неуклюжую, но он остолбенел, и с языка сорвалось совсем другое: — Ничего страшного, я помогу. — Ивао придержал женщину за локоть, помогая удержать равновесие.       Туфля быстро заняла своё место. Женщина поклонилась и на зелёный сигнал светофора торопливо пошла навстречу девушке с брошью. А Ивао стоял на краю, всматриваясь в их удаляющиеся силуэты. Он почесал затылок и развернулся, направляясь в ближайшее кафе, но взгляд почему-то снова вернулся к девушке с брошью. Чувство, что он что-то упустил, не покидало его, но не давало повода остановиться.       Вернувшись в офис, Ивао дважды свернул не туда, столкнулся с коллегой и чуть не снёс принтер с тумбы, стоявшей в общем пространстве около кулера. Всё это он активно сопровождал руганью. Раздражение томилось внутри с самого утра, и его предел был близок.       Ивао разбирал бумаги, что утилизировать, а что оставить и перенаправить. Именно в этот момент в его кабинет влетела молодая женщина с красной папкой в руках и, тряся ею перед Ивао, швырнула на стол. Ивао даже подпрыгнул на месте, и лист из его руки прямиком угодил в шредер. Секунда молчания растянулась, став вязкой и липкой.       — Какого чёрта ты делаешь?! — Ивао взорвался, вскакивая со стула и ударяя обеими руками по столу так, что тот пошёл трещиной посередине. Это на миг сместило фокус, но не позволило быстро остыть. — Идиотка! Ты хоть знаешь, что там за бумаги? — Его громогласный рёв стал слышен даже за пределами кабинета.       — Да что с тобой? — Женщина отпрянула от стола, прижимая руки к груди. — Ты сегодня сам не свой, Огуро! — Она выбежала, хлопнув дверью.       Но даже так Ивао отчётливо слышал нарастающую тишину в офисе и то, как следом упала табличка с его двери — «Специалист по оценке ущерба и рисков Ивао Огуро».

***

      Ивао сидел на лавочке, раскинув руки на спинке, и медленно курил. Он вспоминал сломанный стол, оплачивать замену которого придётся из своего кармана. Напуганные глаза коллеги, когда он закричал. Начальника, которого послал при всём отделе за попытку отчитать. Он выдохнул клубящийся дым, закрывая глаза. Вспомнилась и та самая красная папка. Вдруг ему вспомнилось, как он перелистывал страницы такой же папки у себя дома.       Нет, всё было совсем не так. Он трепетно вкладывал фотографии и газетные вырезки. И все они крутились вокруг одной темы. Момент был упущен. Как бы Ивао ни напрягал память, он больше не мог воспроизвести те образы. Громко выругавшись, он провёл рукой по волосам и посмотрел в сторону.       Мимо вальяжно прогуливалась парочка полицейских. Они громко галдели и размахивали руками так, что было крайне сложно не обращать на них внимание. «И чем только занимаются наши доблестные защитники правопорядка», — хмуря брови, бубнил себе под нос Ивао. Он не пялился на мужчин в форме, но осторожно скользил взглядом рядом с ними.       Они с тревогой обсуждали странные события в Нарухате, переглядывались, оборачивались, один даже сверлил Ивао взглядом несколько секунд. В их словах смешивался страх за собственную жизнь и глубокие мысли о справедливости.       Ивао фыркнул вслед уходящим полицейским. Он пожевал фильтр сигареты и выплюнул его в мусорный бак. Его раздражали такие философские рассуждения. Размяв плечи, он встал, потянулся и направился домой.

***

      Оказавшись отстранённым от работы, Ивао сидел дома второй день. Вчера он отсыпался в надежде вылечить головную боль. Сегодня он корпел над записной книжкой. Нервно стучал ручкой по центру листа. Он прокручивал всё произошедшее с того самого утра, надеясь поймать ускользающее чувство. Закрыв глаза в очередной раз и растирая шрам на лбу, он вдруг что-то вспомнил.       Сладкий аромат ударил в нос. Он стоял в грязном переулке, смотря на девушку в окружении пчёл. Всё было как в кошмаре: он не мог двинуться, не мог закричать, только смотрел. Девушка усмехнулась и рванула с места. Ивао вздрогнул. Он вспомнил, где уже видел эту девушку - перекрёсток! Но что-то в этих воспоминаниях не сходилось. Делать ничего не оставалось, кроме как попытаться найти тот переулок из воспоминания. Благо похожих мест было немного.       Поправляя плащ, Ивао оглянулся. Переулок вонял мокрым асфальтом, помоями и чем-то ещё, тем, что не уходило даже днём. Сырость пробиралась под кожу, цеплялась за дешёвую ткань плаща. Он стоял посреди узкой щели между домами, сжимая виски. Здесь. Именно здесь. Мусорный контейнер, криво стоящий. Кажется, он был уже тогда. Девчонка отшатнулась от него, ударилась плечом. Ивао попытался повторить её движение, прислонился к холодной липкой стенке. Ничего. Только омерзение.       «Что ты здесь забыл?» — прошипел он сам себе, стиснув зубы. Раздражение, едкое и беспомощное, поднималось к горлу. Он не понимал, что ищет. Не понимал, кто она. Он сам не понимал, кем был в тот момент. Отчаяние подтолкнуло его дальше. Тупик. Глухая стена, покрытая граффити. Но память упрямо вела сюда. Ивао ударил кулаком по кирпичу. Боль, острая и ясная, на миг прогнала туман. И тогда — ещё один обрывок. Он смотрел не перед собой, а вверх. Голову запрокинул инстинктивно. Оголённая пожарная лестница, ведущая наверх. Её силуэт, цепляющийся за ржавые перекладины, отчаянный, ловкий. Она вовсе побежала не в тупик.       Это было не логичное умозаключение, а знание, всплывшее из темноты. Его ноги двинулись сами к тому же контейнеру. С него на низкий козырёк, с козырька на хлипкие скобы лестницы. Металл звенел под тяжестью, осыпая ржавчиной.       Он лез, не думая пока тревога сменялась холодной ясной целеустремлённостью. Где-то там, под низким свинцовым небом, ждал кусочек правды, который, как занозу, оставила в его мозгу убегающая тень. Лестница заканчивалась. Он перевалился через парапет и выпрямился на плоской грязной крыше. Ветер был сильнее и холоднее. И тут до Ивао дошло: «Я точно знал, как сюда забраться. Как будто делал это раньше».       Ветер на крыше завывал, сдирая с лица остатки тепла. Он стоял, впиваясь глазами в потёртый асфальт, пытаясь силой воли вызвать призрак. В этот раз он не заставил себя ждать.       Она, у той же трубы. Её поза была вызывающе расслабленной, а губы растянулись в улыбке, лишённой всего, кроме леденящей насмешки. Она смотрела на Ивао с оценкой хищника, видящего достойного соперника, но не опасность.       Тело в памяти, и сейчас, среагировало одинаково: мускулы налились, челюсти свело так, что заныли виски. Инстинкт кричал: Вперёд! Схватить! В каждом нервном окончании жила готовность к бою, ясная и неоспоримая.       Её губы шевельнулись. Ивао не услышал, он узнал форму слов по их движению, по презрительному изгибу. Они ударили по сознанию, как молотком: «Триггер». И всё... Призрак растворился в тяжёлом свете вечера, оставив после себя лишь пульсирующую пустоту и одно-единственное обжигающее слово. Реальность обрушилась с удвоенной силой. Ноги подкосились, и он рухнул на колени, едва чувствуя удар о жёсткое покрытие. В груди взорвалась чёрная беззвучная ярость. На кого? На неё? На собственный предательский мозг?       Кулак, будто движимый собственной волей, со всей силой обрушился на крышу. Раз. Боль пронзила руку, яркая и чистая. Два. Кости затрещали. Три. Из содранной кожи проступила яркая кровь. Давай же! Вернись! Объясни!       Но ничего. Ни новых образов, ни звуков. Только глухой стук собственной плоти о битум и нарастающее всепоглощающее чувство провала. Ивао замер, тяжело дыша, глядя на свои окровавленные костяшки. Ярость уходила, оставляя после себя чувство колющей абсолютной беспомощности. Но было и слово: Триггер.       Ивао поднялся. Повернулся спиной к пустоте крыши, к месту, где она смеялась. Ветер теперь казался тише, приглушённым гулом в ушах. Спуск ждал.

***

      Дым сигареты стелился над столом, смешиваясь с пылью, залетающей в форточку. Отстранение. «Временное», как вежливо сказал начальник. Ивао раскидал по столу бумаги — отчёты по инцидентам, акты осмотра, списки «задействованных лиц». Всё легальное, скучное. Ни намёка на то, что ему было нужно.       Телефон зазвонил, разрывая тишину квартиры. Он поднял трубку, не отрывая глаз от какого-то заявления о пропаже домашнего кота после шума последнего дела «Ингениума».       — Да.       — Это Ватари из архива, — голос на том конце звучал устало. — Ты просил поднять дела по нестандартным злодеям за последний квартал? Всё, что под грифом «аномальное влияние на гражданских».       — Верно, — Ивао прикурил новую сигарету от старой. — Для сводного отчёта по предотвращению массовой паники. Знаешь, стандартная профилактика. Начальству отчёт нужен вчера, а я тут с бумажками... отстранённый.       В трубке послышался вздох. Ватари не любил лишней работы.       — Ну, смотри… Там много мусора. Случай с четырёхруким Гигантом в Нарухате, несколько обращений о подростках с замашками злодеев... Всё обработано, ущерб минимальный.       Нарухата — снова это место. Реальность словно разбрасывает осторожные подсказки-указатели. Наверняка не спроста это место вновь всплыло, но уже как короткое воспоминание где-то фоном.       — Минимальный — это не «отсутствующий», — пробурчал он, делая вид, что что-то записывает. — Скинь папку целиком. Лучше перебрать самому.       — Тебе это зачем? Ты же не занимался этими делами.       — Да я о том же, но по-другому от меня не отстанут, — голос у Ивао стал плоским, убедительным. — Закрою отчёт, и от меня отвяжутся. И от тебя тоже. Обещаю.       Пауза. Слышно было, как он печатает.       — Ладно. Качай. Но если что — я тебе эту папку не отправлял. Я вообще сегодня архивы не открывал.       — Какая папка? — спросил Ивао и положил трубку.       Через минуту на экране ноутбука моргнуло уведомление. Файл «ПротоколыПСВКв4.rar». Ивао щёлкнул по нему. Список. Десятки случаев. Он пролистал, глаза слипались от одинаковых формулировок.       И тут — оно.       Следователь вёл дело о несанкционированном применении способностей. Непреднамеренно. В графе «Подозреваемый источник воздействия» стоял прочерк. Но в тексте, в самом низу, мелким шрифтом, было:       «По неподтверждённым данным оперативников на месте, один из пострадавших перед инцидентом бормотал о «новом дилере», предлагающем «триггер» для пробуждения спящих способностей. Не зафиксировано. В дело не включать.»       Вот и всё. Ни имени, ни описания. Просто слово, ставшее уликой. Ивао откинулся на спинку стула. Потолок был в трещинах. «Новый дилер». «Триггер». «Спящие способности». Стерев историю переписки, он закрыл папку. Дым затянул экран. Теперь было точно известно, что искать. Не просто слово. А того, кто его продаёт.       Офисное здание после десяти напоминало склеп. Лишь несколько окон горели болезненным белым светом. Ивао кивнул охраннику у турникета, который видел его здесь пять лет кряду.       — Вещи забыл, — буркнул Ивао, не замедляя шага.       — Да ладно, — махнул он рукой, даже не глянув в журнал. Почти начальник отдела, иронично подумал он.       Холл проглатывал звуки. Только гул серверов за стеной да скрип подошв по полу. Поднявшись на свой этаж, Ивао оглянулся. Коридор был пуст, лишь из-под двери IT-отдела лился синий отсвет мониторов.       Кабинет пах пылью и застоявшимся кофе. Ивао не стал включать свет, прошёл к сейфу за книжной полкой. Ключ от архивохранилища лежал там же, где и всегда, под стопкой бланков о списании ущерба. Серый металл блеснул в свете уличного фонаря.       Архив встретил ледяным дыханием кондиционера и гулом люминесцентных ламп. Полки с серыми коробами уходили вглубь, как катакомбы. «Массовые инциденты. Закрытые производства. Категория 7-Г (несанкционированные ПП)».       Он начал с конца. С самого свежего. Методично, как учили. Оценить ущерб. Установить причину. Много где причины были спрятаны между строк. Дело о массовой истерии в торговом центре — списано на утечку промышленного газа. Приложение: пять свидетелей упоминали «вспышку в глазах» и «голос, предлагающий выбор». Никакого «Триггера».       Он шёл дальше. Листал. Искал это слово. Наконец он остановился. Дело полугодовалой давности. Задержанный, некто Ичиро Хотта — «Кузнечик». Признался в распространении «Триггера». Но пошёл на встречу героям и полиции. Став информатором, он вывел героев на «Фабрику злодеев». Ичиро Хотта получил условный срок, дистрибьюторы Фабрики злодеев получили сроки. Дело закрыто. Казалось бы, конец истории.       Ивао уже готов был захлопнуть папку, когда взгляд упал на приложение — список лиц, косвенно затронутых деятельностью «Фабрики злодеев». Обычная формальность. Имена, фотографии, статус.       Сверху — девушка с ярко-розовыми волосами. «Поп-Степ», уличная исполнительница. Установлен контакт с подозреваемым Ичиро Хотта. Выступала свидетелем. Данных о применении Причуды нет».       В голове появился смутный образ: по улицам прыгает девушка в чёрном костюме, и её преследует странный угорь. Чьи-то слова про «Триггер». И чувство, что за этим делом он следил куда пристальнее.       Ивао перелистнул.       Следующая страница. Чёрно-белое фото, снятое уличной камерой. Парень, лет 19, в потёртой толстовке. Лицо размыто движением, но поза — резкая, ускользающая от взгляда. Подпись: «Личность не установлена. Оказал содействие при задержании Ичиро Хотта, скрылся с места происшествия. Классифицирован как линчеватель. В розыске не состоит за отсутствием состава преступления». Он смотрел на это размытое лицо. На линию скулы. На характерный наклон головы. На одежду и резкость позы. Воздух в архиве стал густым, как мёд. Гул ламп превратился в нарастающий звон в ушах. Ивао положил папку на полку ровно и аккуратно. Вынул ключ из двери архива. Шаг по коридору обратно был таким же чётким и ровным, каким был на пути сюда.       Тревожное чувство наполняло Ивао, как большой стеклянный сосуд, преломляющий действительность. С каждым часом он всё больше ощущал, как гоняет сам себя по замкнутому кругу, не позволяя увидеть что-то по-настоящему ценное сейчас. Пришло время выдохнуть и дать фактам немного тишины. И именно в этой тишине родится то, что ему нужно. Стоит только набраться терпения.       Холодный ночной ветер вместе с дождём прогнал с улиц большинство людей. Ивао сегодня крупно не повезло. Вечернее штормовое предупреждение не добавляло красок. Он шёл медленно, куря на ходу, чуть щуря глаза, наблюдая за редкими прохожими. И всё же его внимание внезапно зацепилось за движение на перекрёстке. Парень в фирменной толстовке Всемогущего нарезал круги посреди дороги. Весь промокший и похожий больше на брошенного щенка, чем на спасителя, он гонялся за улетающим зонтом. На другой стороне стояла девушка под навесом.       Несмотря на комичность ситуации, Ивао чётко подметил, что этот парень не просто заинтересованный прохожий, а кто-то вовлечённый в благополучие людей. Это показалось ему странно знакомым и тревожным. Когда парень наконец поймал зонт, он шустро скользнул на четвереньках к девушке, передал ей зонт и, похоже, извинился за ожидание. В этот момент что-то укололо грудь Ивао, и ему померещилась сцена, как он приземляется в кучу мусора перед тем самым парнем. А следом само собой всплыла фотография из отчёта. Линчеватель.       «Чёрт», — выругался Ивао, выбрасывая недокуренную сигарету. Времени думать больше не было. В нём словно щёлкнул тумблер, который он когда-то давно пообещал себе не включать больше никогда.       В голове разом всплыли все этапы подготовки геройской школы. Отработанные до автоматизма протоколы преследования, работа с дистанцией, использование городского ландшафта. Его тело вспомнило это раньше разума. Ивао ринулся за парнем. Его целью было не догнать, а проследить, не потерять из виду.       Он держался на достаточном расстоянии, используя углы зданий как ширму. Парень гнал со всех сил, но бежал, как обычный человек, — тяжело, с запрокинутой головой, ловя ртом воздух. Ивао всю дорогу ломал голову: почему он бежит, а не скользит на четвереньках, как это видел он сам. Ограничение силы? Или не хочет быть узнанным — ведь сейчас его лицо было открыто. Но даже так Ивао ни на секунду не сомневался, что это тот, кто ему нужен. В каждом движении, в этом специфическом ловком лавировании читалась та самая особая порода.       На удивление, преследование завело его в район старой застройки. Не промзона, а именно жилой массив — многоэтажные коробки с облупленной штукатуркой, забитые балконы-склады, тесные дворики, прошитые чёрными нитками пожарных лестниц. Воздух пах мокрым асфальтом, щёлочью из подвала и жареной едой. Парень, оглянувшись, юркнул по лестнице на самый верх.       Ивао замер у стены соседнего дома. Адреналин, который гнал его сюда, теперь ядовитым электричеством зудел в мышцах, требовал действия. Вломиться, надавить, вытрясти информацию к чертям. Он сжал кулаки, чувствуя, как старые шрамы на костяшках ноют. Разум твердил: ждать, оценить обстановку. А ведь где-то в том потрёпанном доме был единственный человек, который мог знать, что за тумблер щёлкнул в его голове и почему он гнался за девушкой на крыше.       Он сделал медленный глубокий вдох, пытаясь заглушить этот зудящий гул во всём теле. Действовать нужно было не как герой на задании. А как тот, кто уже отчаялся ждать ответов. Он стал продумывать, как подойти к двери, как войти, что сказать первое. Слово «Триггер» горело у него на языке, готовое сорваться с первого же удара. Каждая секунда ожидания обжигала нервы, но спешка сейчас могла всё испортить.       Наконец Ивао увидел, как парень открывает ключом пристройку на крыше. Сердце замедлило ритм. Сейчас в лучшем случае он получит ответы. Или добавит вопросов. Но по крайней мере он двигается, и этот процесс уже не остановить.

***

      Яркий лунный свет обрывками освещал пол и стены. Разбитое стекло раскидывало блики по всей комнате. Ивао стоял, прижавшись плечом к шершавой стене, и чувствовал, как внутри всё натянуто до хруста. Он устал. Тело помнило только рутинную работу. Устала психика, измотанная вспышками-воспоминаниями, которые не складывались в картину, а лишь роняли осколки под ноги. Он понимал, что сейчас поступает как последний мудак. Ломанулся в чужую квартиру, как бандит. Но другого выхода не было. Тупик затягивал, а тихий ужас от собственных провалов в памяти гнал вперёд, ломая все внутренние запреты. Он был готов, если что, переступить и через следующую черту. Лишь бы это прекратилось.       Шум воды стих. Щёлкнул замок. Дверь ванной открылась, и в комнату вышел Коичи, вытирая лицо полотенцем. Он не видел гостя, пока холодный сквозняк с разбитого окна не потянул по полу. Парень вздрогнул и метнулся к выключателю. Его придавили к стене прежде, чем пальцы нашли клавишу. Дыхание, пахнущее табаком и адреналином, обожгло щёку.       — Дёрнешься — выбью зубы, — прорычал Ивао, скалясь в полумраке. Звук собственного голоса, хриплого от злости, был ему противен, но болезненно знаком. Коичи замер, глаза округлились от паники.       — Я… я ничего не сделал, — забормотал он, будто заклинание.       — Триггер, — выдавил Ивао. Слово вышло сдавленным, как плевок. — Рассказывай. Всё, что знаешь.       Коичи моргал, медленно соображая, перебирая в памяти. Эта пауза, это копание в себе взбесило Ивао. Его кулак со всей силой врезался в штукатурку в сантиметре от головы парня. Пыль посыпалась на плечо.       — Т-триггер, да! Я вспомнил! — затараторил Коичи, задыхаясь. — Распространение в Нарухате! Наркотик. Думал, дело давно закрыли…       — Я не спрашивал, что ты думаешь, — голос Ивао был плоским, отстранённым.       — Я… я просто хотел помочь героям. Найти дилеров, сдать их. Но всё закрутилось, пришлось бегать, вляпался со случайными отбросами…       Бегать. Вляпался. В голове Ивао что-то щёлкнуло. Болезненная вспышка: он сам, едва стоя на ногах, в каком-то подвале. В руках колбы с мутной жидкостью. Вокруг тени. И прямо перед ним девушка, с брошью в виде пчелы на груди. Её губы растягиваются в насмешливой улыбке: «Попался, папаша…» Из под её чёлки выползла большая пчела, а из тени появилось отвратительного вида чудовище едва ли напоминавшее человека.       Голову пронзила острая боль. Ивао застонал, прижал ладонь к виску. Хватка его ослабла.       — Старик… тебе бы к специалисту, — прошептал Коичи, чувствуя, как давление слабеет.       — Девушка… с роем пчёл. Имел дело? — Ивао выдохнул. Руки повисли плетьми, но ещё не отпустили. Мир плыл.       Коичи быстро помотал головой.       — А поп- как её… с розовыми волосами?       — Да, — Коичи медленно кивнул. — Она помогала мне.       Ивао отпустил его. Отшатнулся, как от огня, и рухнул на пол, спина глухо ударилась о плинтус. Он сидел, обхватив голову руками, и его трясло. Не от холода. От ужаса перед собственной памятью, которая была чужим враждебным лабиринтом.       — Но вы были там, — бормотал он в пол, себе, миру, теням. — Вы все были там. Что я упустил?..       Коичи, потирая шею, не бежал звонить в полицию. В глазах этого взъерошенного опасного психопата он увидел что-то кроме угрозы, наверное, настоящую, животную потерянность. Он щёлкнул выключателем. Грязный свет люстры залил комнату, выставив напоказ убожество и нервную дрожь в руках Ивао.       — Иногда… — Коичи сделал шаг назад, держа дистанцию, но голос его звучал уже без прежней паники. — Чтобы увидеть спрятанное, нужно перевести внимание. Глупо звучит, да?       Ивао не ответил. Он смотрел куда-то сквозь пол.       — Есть люди с деменцией, — тихо сказал Ивао, и его голос был пустым, выгоревшим. — А я… наоборот.       Коичи скривился, не понимая сути.       — Я помню то, чего не было. Проснулся со шрамом, которого у меня никогда не было. И всё понеслось. — Он поднял взгляд. В его глазах стояла такая беспомощная ясность, что Коичи снова почувствовал укол чего-то хорошо знакомого.       Тот медленно, очень осторожно присел на корточки в метре от Ивао, стараясь не делать резких движений.       — Только не реагируй резко… — начал он, выбирая слова. — Но мне кажется, это… знакомо.

***

      Ночь в этом районе была густой и липкой, словно патока. Ивао шёл за Коичи, механически запоминая повороты: продуктовый с решёткой, аптека, аллея с вымершими качелями. Каждый шаг отдавался в висках тупым вопросом: А нужно ли это? Желание узнать правду боролось с тихим подлым страхом. А что, если правда окажется хуже неведения? Что если, сложив пазл, он увидит в нём монстра? От этого внутреннего раздора тошнило.       Коичи шёл впереди, временами оборачиваясь, будто проверяя, не сбежал ли его невольный спутник. Он бормотал что-то себе под нос — то ли ругательства, то ли успокаивающие мантры. Страх перед этим странным ломающимся мужиком с глазами дикого зверя сидел в нём глубоко. Но где-то под грудной костью, на уровне рефлекса, копошилось что-то другое. Старая не вытравленная привычка помогать. Даже когда страшно. Даже когда помощь похожа на соучастие в чём-то тёмном. Герой в его сердце, задавленный системой, слабо, но настойчиво требовал не бросать человека в этом очевидном, несущемся в пропасть кризисе.       Они остановились у старенького трёхэтажного отеля «Накана», чей фасад был похож на пожелтевшую открытку. На первом этаже мерцал неоном игровой зал, за стеклянной дверью виднелись ряды азартных автоматов, их однообразный гул был слышен даже на улице. Светлая пустая жизнерадостность казалась здесь чужеродным, почти кощунственным пятном.       Коичи, не колеблясь, толкнул дверь и шагнул внутрь. Ивао последовал за ним, чувствуя, как его затягивает в этот яркий шумный капкан. Но вместо того чтобы идти к лифту или основной лестнице, Коичи уверенно свернул в боковой коридор, заставленный ящиками с бутылками, и остановился перед неприметной металлической дверью, ведущей вниз.       — Тут, — тихо сказал Коичи, и его голос потонул в трелях и звоне монет. — Человек с причудой… стирающей воспоминания. — Он на мгновение задумался, лицо его стало пустым. — Забавно, но я не помню, кто мне рассказал об этом месте.       Ивао резко посмотрел на него. Это прозвучало как плохая зловещая шутка. Но в глазах Коичи читалась только искренняя, слегка испуганная собственным провалом растерянность. Отчаяние перевесило осторожность. Ивао кивнул, сжав челюсти. Ему не оставалось ничего, кроме как поверить.       — Надеюсь, это поможет тебе, — пробормотал Коичи, отводя взгляд. В его словах слышалась и надежда, и откровенное желание поскорее сбагрить проблему, чтобы этот психованный непредсказуемый старик с его сломанной памятью навсегда исчез из его жизни.       Он потянул на себя тяжёлую дверь. На них пахнуло запахом подвала сыростью, пылью и озоном от старой проводки. Лестница уходила вниз в полумрак.       Спустившись, они оказались в узком коридоре из голого бетона, освещённом редкими лампочками в металлических решётках. Шум игрового зала сверху стал приглушённым давящим гулом, как шум моря в раковине. В конце коридора виднелась единственная открытая дверь, из-за которой лился тусклый желтоватый свет.       Коичи жестом показал: там. Сам он не сделал ни шага вперёд, его миссия, как ему казалось, была выполнена. Ивао стоял на пороге, ноги словно вросли в бетон. Каждая клетка тела кричала об опасности, о ловушке. Но другая часть, измученная туманом и обрывками правды, толкала вперёд. Он сделал шаг. Потом ещё один. Пересёк порог, оставляя Коичи в тени коридора, наедине с его страхами и остатками героизма.       Комната оказалась не комнатой, а камерой. Голые бетонные стены, пропитанные сыростью, сводили в носоглотке. Единственным предметом была ширма. Деревянный каркас, затянутый тяжёлой чёрной тканью, похожей на траурный креп. Ивао сделал шаг вперёд, и странным образом мучительное напряжение, гнавшее его сюда, внезапно схлынуло. Его сменила гнетущая ватная апатия. В воздухе повис слабый сладкий аромат фиалок.       Из-за ширмы вышла женщина. На её лице была элегантная театральная маска из фарфора, без эмоций. Потрёпанные брюки и свитер резко контрастировали с этой театральной бутафорией. Она не вздрогнула, не отшатнулась. Она лишь кивнула, и её жест, направленный куда-то за спину Ивао, был понятен без слов: закрой дверь. За спиной щёлкнул замок. Они остались одни в этой бетонной гробнице.       — Для многих это момент триумфа, — её голос был ровным, мелодичным, будто она читала заученные строки. — Конец долгого пути. Ожидание награды. Но не для тебя. Верно?       Ивао попытался найти в себе злость, но нашёл только леденящую пустоту.       —Ты стираешь память? — его собственный голос прозвучал глухо.       — Знакомый тон, — она вздохнула, и в звуке улавливалась усталая усмешка. — Позволь рассказать о моём ремесле, прежде чем ты попытаешься выбить из меня «правду» силой.       Он молча кивнул, чувствуя, как почва под ногами превращается в зыбкий ил.       — В нашем мире полно глубоко несчастных людей. Пока герои спасают мир от драконов, я пытаюсь спасти их от самих себя. Мутант, потерявший дар и не сумевший стать человеком? Я стираю память о его силе. Родители, похоронившие ребёнка? Я предаю забвению его лицо, его голос, чтобы они могли дышать, не вспоминая о пустоте за обеденным столом. — Она сделала шаг ближе. За маской, в прорезях для глаз, мерцал холодный бездонный свет. — Но есть и добровольцы. Девушка с неоперабельной опухолью попросила меня стереть только этот диагноз. Она захотела умереть, думая, что слабость тела от простуды. Я исполнила её волю.       Ивао подавился воздухом. В его голове рухнула последняя опора. Каждое её слово было гвоздём в крышку его прежнего мира. Это не было злом. Это было милосердием, страшнее любой пытки.       — Так с чем пришёл ко мне ты, Ивао Огуро?       Имя, произнесённое её голосом, ударило, как ток. Тишина в голове взорвалась. Все обрывки, все вспышки — не провалы, а пробоины. Не что-то утерянное, а что-то намеренно, с чудовищным усилием вырезанное. Его инстинкты, всё это время тревожившие его, завыли в унисон. Он был здесь. Он уже проходил через это. И он умолял её всё забыть.       — Говори, — его голос сорвался на хрип, в котором клокотала наконец прорвавшаяся наружу паника. — Ты знаешь. Знаешь, кто я, знаешь, зачем пришёл тогда, и знаешь, зачем пришёл сейчас. Что я просил тебя стереть?!       Маска наклонилась в лёгком, почти вежливом удивлении.       — Нет. Последствия твоего выбора отозвались слишком многими жизнями. Я не могу снова так безответственно играть с тканью времени. Это не шантаж. Это констатация факта.       Он начал наседать, голос ломался на крик, угрозы становились всё более дикими и бессмысленными. Но женщина лишь стояла, непоколебимая, как скала. Он метался, но боялся приблизиться, боялся её прикосновения, которое могло вновь обратить его в чистый лист, в того пустого человека, что проснулся однажды утром со шрамом и тоской, которую не мог объяснить. Этот страх парализовал сильнее любой силы.       В конце концов, отчаяние пересилило осторожность. Он рванулся вперёд, схватил её за руки, прижал к ледяной бетонной стене. Его лицо исказила не злоба, а животная агония.       — Скажи! — он буквально выплюнул слово.       И она сломалась. Не от страха перед ним. А от усталости, от брезгливости, от понимания, что её здоровье не стоит этого цирка.       — Ты приполз сюда, чтобы забыть последствия своего решения, а теперь требуешь всё обратно? Ты псих! — её мелодичный голос впервые сорвался на пронзительный стон, когда он сильнее вдавил её в стену. — Ты правда хочешь снова почувствовать, как пахли её волосы? Услышать, как смеялась твоя дочь?       Слова пробили броню. Он опешил, почувствовав, как сердце остановилось, а потом забилось с такой силой, что потемнело в глазах.       — Дрянь! Говори! — но в его крике уже не было силы, только предсмертный хрип.       Он отшвырнул её, и она ударилась головой о бетон с глухим стуком. Перед его глазами вспыхнуло новое видение: он в своей же квартире, которую крушит в пьяной безумной ярости, рыдая и выкрикивая, как ненавидит себя. Боль от этих воспоминаний была физической, его вывернуло, горло сжал спазм. Но он не отступил. Отступать было некуда. Дно было здесь.       — Хочешь вернуть всё как было, чтобы потом снова приползти ко мне на коленях? — её шёпот был полон безжалостного сострадания.       — Да, — его ответ прозвучал резко, твёрдо и абсолютно пусто. Руки повисли. Он замер, скованный не слабостью, а всепоглощающим ужасом того, что должно было последовать. Ужасом перед самим собой.       Женщина, потирая затылок, отступила. Потом, неожиданно, её рука мягко, почти по-матерински, легла на его дрожащее плечо.       — Почему?       — Это не моя жизнь, — Ивао развёл руки, жестом обречённого, показывая на себя. — Этот... это не я. Настоящий я — там. В том, что вырезано. Я это знаю...       Она долго смотрела на него. Наконец, выдохнула, и в её позе появилась решимость.       — Тебе придётся научиться жить с этим заново. И я искренне надеюсь, что мы больше не увидимся.       Ивао стоял, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как последние остатки надежды, иллюзии, что он может быть кем-то иным, утекают сквозь пальцы. Он был так напуган щелью в дверь, что в итоге вырвал её с петлями и теперь стоял лицом к лицу с обугленными руинами собственной души.       Женщина встала перед ним. Её холодные дрожащие руки обхватили его лицо, пальцы впились в виски. Запах фиалок стал удушающим.       — Будет больно, Ивао, — её голос прозвучал прямо в его сознании, минуя уши, такой ласковый и нежный. — Будет так чертовски больно, что ты захочешь сдохнуть.       Прошла минута. Может, пять. Время в бетонной коробке потеряло смысл, растворившись в непрерывном витке агонии. Тишину нарушил лишь лёгкий скрип — женщина открыла дверь.       За ней, прижавшись к холодной стене коридора, стоял Коичи. Его лицо было пепельным, глаза огромными, в них читался не испуг, а животное непонимающее оцепенение. Он слышал всё: и срыв голосов, и глухой удар о стену, и последующие, самые страшные звуки, те, что не были ни криком, ни речью, а хриплым захлёбывающимся бульканьем разрываемой души. Он трясся мелкой дрожью, пальцы бессознательно ковыряли отслоившуюся штукатурку.       Женщина вышла, мягко прикрыв дверь, оставив за створкой тот кромешный ад. Она медленно, будто каждое движение давалось с усилием, потерла одну ладонь о другую, пытаясь согреть холодные почти ледяные пальцы. Её маска была повёрнута к Коичи, но выражение на ней, конечно, не изменилось. Только плечи слегка опустились, выдавая глубочайшую костную усталость.       «Позаботься о старике».

***

Всё могло быть иначе...

      Сознание вернулось, как удар тупым ножом в висок. Не просветление, пробуждение в кошмаре, который теперь был единственной реальностью. Ивао лежал, впиваясь взглядом в потрескавшийся потолок, и память не всплывала — она навалилась всей своей невыносимой массой.       Не картинками и не обрывками. Цельной, неостанавливающейся волной чистого концентрированного переживания. Он увидел дочь. Он почувствовал её вес на руках, запах шампуня, восторженный визг. И тут же леденящий ужас в её глазах, обращённых к нему, к её отцу. Он вспомнил кровь. Он ощутил её тёплую липкую текучесть на своей коже, её медное тошнотворное послевкусие во рту. Он услышал не просто крик — а тот самый, единственный звук, от которого трескается вселенная, звук разрываемой на части жизни, и знал, что его источник он сам.       Слёзы текли по вискам сами, без звука, смешиваясь с потом. Во рту пересохло, стоял вкус медной крови и пепла. Он зашевелился, пытаясь оттолкнуть образы, и рука потянулась к прикроватной тумбочке. Туда, где раньше всегда стояла бутылка. Пальцы наткнулись на стекло. Он схватил горлышко, но ладонь, мокрая от пота, соскользнула. Бутылка с глухим звоном ударилась об пол и разбилась. Резкий запах дешёвого спирта ударил в нос.       И тут его вывернуло. Спазм поднялся от самого желудка, неудержимый и грубый. Он не успел даже повернуться. Тёплая кислая масса выплеснулась на простыню, на его же одежду. Тело било конвульсиями, выжимая из него всё, включая воздух. Когда рвота прекратилась, он, задыхаясь, попытался встать, оттолкнуться от мокрой липкой постели.       Но ноги не слушались. Они были ватными, чужими. Он съехал с кровати и грузно рухнул на пол. Прямо в лужу спирта и осколков.       Острая яркая боль пронзила ладонь. Он рефлекторно опёрся на неё, и стекло вошло глубже. Физическая боль чистая, простая, понятная, на секунду пронзила мутный тупой ужас в голове. Раздался долгий хриплый животный вопль, в котором было всё: и боль от пореза, и невыносимость памяти, и ярость на себя, на мир, на несправедливость того, что он ещё дышит.       Он сжал кулак, чувствуя, как осколки впиваются ещё глубже, и со всей силой, на которую ещё было способно его тело, ударил по рассыпанному стеклу на полу. Ещё раз. И ещё. Не чтобы причинить себе боль. А чтобы ощутить что-то, что угодно, кроме того, что происходило у него внутри. Чтобы хруст стекла и жгучие порезы заглушили на миг тот непрекращающийся визг в душе.       Но они не справлялись с этим. Они лишь добавляли новый жалкий слой страдания. Он сидел на полу в липкой грязи, с окровавленными руками, прижавшись спиной к кровати, и беззвучно рыдал, сотрясаясь от немых спазмов. Сбежать было некуда. Не в город, не в другую жизнь. Даже в бессознательность. Он был заперт в самом себе. И ключ от этой тюрьмы он сжёг собственными руками.       Вдруг чьи-то руки вцепились ему в плечи и потянули назад, оторвав окровавленные кулаки от осколков. Он безвольно опрокинулся на спину, взгляд застилал мутный пот и слёзы.       Перед глазами проплыло розовое пятно. И очки. Кадзухо, её лицо, обычно искажённое вечной гримасой раздражения, сейчас было странно спокойным и сосредоточенным. Она не говорила ни слова. Резкий запах антисептика, перебивающий вонь спирта и рвоты. Холодное прикосновение металла к мякоти ладони. Щипки, короткие и точные. Он не чувствовал их по-настоящему, только как лёгкие толчки где-то на периферии.       Рядом было и другое движение. Быстрое, нервное. Коичи метался по комнате, заглушая телефон, бормоча обрывки фраз в трубку. Потом он опустился рядом на колени, и тёплая неуверенная рука попыталась накинуть на него что-то шершавое, кажется, одеяло. Он не чувствовал тепла, только давление.       Его ладони забинтовали плотно, туго. Это давление стало новым, чётким якорем в море внутреннего хаоса.       Потолок заплясал красными отблесками. Тишину комнаты, нарушаемую только его хриплым дыханием, разорвал далёкий вой. Он нарастал, проникал сквозь стены, заполнял собой всё. Не просто звук. Физическая вибрация в полу, в костях.       Коичи склонился ближе. Ивао уловил запах пота и стирального порошка, увидел знакомые черты, искажённые гримасой, которую он не мог распознать. Губы шевельнулись. Слова не долетели, потерялись в рёве сирены и гуле собственной крови.       "Наставник. Держитесь!"