В Столице бывают Заморозки

Зима была суровой, ледяной ветер прорезал улицы, а снег ложился густым, влажным ковром, скрипя под ногами. В тот день Глава Орена Цзян, Цзян Фэнмянь, спешил куда-то, но никто не знал ни куда, ни зачем. И сам Глава умалчивал всё происходящее, скрывая свои намерения даже от собственной жены. Мадам Юй, стоявшая в узком проходе и держащая на руках наследника ордена, лишь цыкнула, не отводя глаз от мужа: — Раз собираешься идти, — сказала Госпожа Юй спокойно, но в её голосе не было вопросов — это был приказ. — Возьми с собой А-Чэна. Цзян Фэнмянь обернулся к жене с жалобным выражением лица, словно хотел сказать: маленькому ребенку с собой не по пути, но спорить с ней он не смел. Цзян Чэн был единственным наследником ордена Цзян. Его рождение Госпожа Юй ждала долгие годы, и когда малыш появился на свет осенью, он словно принес с собой тёплый свет в холодные дни. Но теперь злая зимняя стужа, пришедшая вместе с ним, предвещала перемены, которые перевернут всё с ног на голову. Снежинки падали один за другим, и Цзян Фэнмянь даже не взглянул на сына, не подумав, устал ли он, не нужна ли ему поддержка. Цзян Чэн шел следом за отцом по заброшенным улицам, где дома давно потеряли уют и теплоту, а сама улица, казалось, умерла. Здесь даже слово «живой» звучало чуждо. Маленький наследник прыгал по следам отца, стараясь не отставать, каждый шаг Цзян Фэнмяня отдавался тяжёлым эхом, а за ними — шумные удары детских ботинок по снежной корке. Казалось, что этот холодный город встречает их молчаливым, ледяным взглядом, словно предупреждая: впереди — испытания, с которыми им предстоит столкнуться вместе. В один миг Цзян Чэн услышал лай собак. Его глаза загорелись живым интересом — он всегда любил собак, их радостную энергию, лёгкость движений, тепло шерсти. И вот они бежали навстречу ему, весёлые и громкие, а сердце мальчика наполнилось радостью. Он хотел подбежать, погладить их, засмеяться вместе с ними. Но вместо этого он увидел, как отец прогоняет их прочь. Мир мальчика будто сжался в один острый момент. Боль пронзила грудь — собак гонят, а отец даже не заметил. Его внимание было полностью чужому ребёнку, которому он поднимал руки и прижимал к себе. Почему не мне? Почему не я? — крик этой детской обиды рвался наружу, но слов не было. Цзян Чэн понял, что отстал. Следы отца на снегу, которые раньше были ровными и уверенными, теперь смешались в бег, растворились в белом. А он — маленький, холодный и одинокий — оставался позади. Каждый шаг отца казался ударом по сердцу, каждый взгляд на чужого ребёнка — кинжалом. Не выдержав, Цзян Чэн рванулся вперёд. Он бежал, не оглядываясь, дальше от отца, дальше от этого мира, где его место будто никто не замечал. А видел ли он меня когда-либо? Все эти годы? — мысли крутилось как ледяные клинки, режущие внутри. Пробежав немного, наследник поскользнулся и упал на ледяную землю. Он покатился по скользкой горке, и тёплая одежда, которая должна была защищать его, порвалась. Лёгкий ветер обжигал красные от холода руки, смешивая боль с обидой, с горечью маленькой души. Он прижал их к себе, пытаясь согреться, и в груди росло ощущение пустоты. Слёзы уже подступали, но он стиснул зубы — не от слёз гордость сдерживает, а страх быть замеченным, страх, что никто не поймёт, что ему больно. Маленький мальчик сидел на снегу, наблюдая, как солнце медленно исчезает за замерзшими ветвями деревьев. Всё вокруг казалось холодным, пустым и чужим, а он — одиноким и ненужным. И в этот момент Цзян Чэн почувствовал, что мир несправедлив. Собаки, которых он так любил, были прогнаны, отец, который должен был его защитить, не заметил ни этого, ни его самого. Сердце сжималось от боли, от ревности, от детской, чистой обиды. Он сидел, не понимая, почему убежал, почему мир оказался таким ледяным и чужим, почему любовь, которую он чувствовал, была только внутри него, а никто другой её не замечал. Цзян Чэн уже давно потерял счёт времени. Сколько он здесь сидит? Минуты? Часы? Лёд уже проникал сквозь одежду, снег крошился между пальцами, а руки становились всё холоднее. Матушка, наверное, переживает… но почему никто не пришёл? — думал он, сжимая палку. Сердце болело, как будто оттого, что его забыли. Он рисовал палкой на снегу свою семью. Вот он — маленький Цзян Чэн, а рядом — матушка, и сестра… Вдруг замер: — А вот отец… и с ним тот мальчик… Слёзы хлынули. Не просто слёзы, а громкий, рычащий крик души, который прорывался из грудной клетки. Он хотел закричать ещё сильнее, но голос застрял в горле. Почему не я? Почему не со мной? Вдруг тишину нарушили шаги. Он замер, сердце застучало сильнее, грудь подрагивала от страха. Их ищут… Матушка… и отец… они не забыли про меня! Он поднял взгляд и замер. Силуэт, который вырисовывался из темноты, не был похож ни на отца, ни на матушку. Это были не ученики ордена, которых он знал. Бледно-золотые одеяния, словно подсвеченные лунным светом, переливались в темноте. Крепкое тело стояло, словно стена против ледяного ветра. Пристальный взгляд пробивал насквозь, и маленький Цзян Чэн почувствовал, как холодный страх сжимает горло. Он сжал палку, дрожа всем телом, и закричал: — Я умею драться! Но никто не ответил. Голос дрожал, как треснувшая ветка, тело дрожало от мороза, и каждая клетка кричала от холода. И вдруг раздался твёрдый, высокий, властный крик: — Здесь ребёнок! Цзян Чэн закрывал глаза. Всё вокруг превратилось в хаос: темнота, снег, ветер, голод, усталость. Он уже несколько часов не ел, и весь мир казался огромным, чужим, ледяным. Маленький мальчик падал вместе с каждым дыханием, его сердце билось дико, а внутри бурлила растерянная, обиженная детская душа: Почему прогнали собак? Почему отец не заметил меня? Почему мир так холоден? Он ощущал каждый клочок снега на руках, каждый порыв ветра на лице, каждое мгновение одиночества. И одновременно — слабую надежду, что кто-то всё-таки заметил его, что кто-то придёт. Он падал и падал, но в этом падении чувствовал, что жизнь ещё не закончена, что где-то там, в темноте, есть кто-то, кто услышит его крик.