Один среди Вечной Охоты

Тишина в заброшенном амбаре была густой, как кровь на моих руках. Тишина после финального аккорда. Здравствуй, молчание, меня зовут Анна, я только что убила своего демона-наставника, вырвав ему сердце через спину. Я стояла, не дыша, перед осколком кривого зеркала, прибитого к балке. Мое отражение смотрело на меня глазами, в которых бушевала чужая заря — алой, как сам грех, яростью. Не мои голубые. В руке, сведенной судорогой, я сжимала тлеющий комок плоти — сердце Азазеля. Оно было тяжелым. Горячим. И как чертовски клишированно — выглядело как обгорелый камень. — Вот уж не думала, что у Желтоглазого такое банальное нутро, — промелькнула мысль, от которой хотелось истерически хохотать. Но вместо смеха я просто задыхалась. А по бокам, облизывая мою свободную ладонь, стояли Они. Мои новые лучшие друзья. Привет, мальчики, вы тоже теперь сироты? Адские псы. Невидимые для мира, но для меня — предельно осязаемые. Размером с гигантских волков или даже больше , медведей. Их шкура — не шерсть, а короткий, обугленный мех, впитывающий свет. Длинные, точеные морды с рядами зубов. Уши — острые, рваные клинки, впивающиеся в невидимое небо. Хвостов не было — только культяпки, подрагивающие в такт моему сердцебиению. Когда они касались меня языками, это было похоже на прикосновение горячего пепла. Они смотрели на меня не глазами — там, где должны быть глаза, были лишь две впадины, полные мерцающее адским огнем. И в этой пустоте отражалось только мое окровавленное лицо. Их отражение. Их новый хозяин. Слова Азазеля, его последний хриплый выдох, застряли в висках, как заноза: «Ты — мой апофеоз. Мое лучшее творение. Мое маленькое чистое чудовище». Под моей улыбкой оказался только ледяной, животный ужас. — Что я теперь? Мысль была проста и убийственна, как выстрел из «Кольта». Не «кто», а именно «что». Оружие? Монстр? Приемная дочь Равены, воспитанная Винчестерами, доведенная до ручки демоном? Сувенир на память? Я не помнила, как ушла из того места. Помнила только, что псы шли за мной, их невидимые тела рассекали воздух, а их присутствие ощущалось как тяжелая мантия на плечах. Из уроков Азазеля я знала: псы — это продолжение хозяина. Его эмоции — их пища. Его воля — их закон. Они были моим отражением в самом буквальном смысле. И это отражение мне уже осточертело. — Довольно, — прошипела я, больше себе, чем им. Им и не нужно было слово. Они почуяли желание — исчезнуть. Они не растворились. Они схлопнулись. Словно черные дыры, поглотившие самих себя. Воздух хрустнул, как ломающаяся кость, и меня окутала волна теплой, почти живой вибрации. На внутренней стороне правого запястья, там, где прощупывался пульс, кожа заныла, а затем проступили два тонких, еле заметных кольца — как следы от сгоревшей веревки или татуировка, нанесенная пеплом. Метка. Напоминание. Я шла. Леса, дороги проплывали мимо, как в дурном сне. Автостопом, пешком, украденной машиной — какая разница. Мое тело двигалось на автопилоте, а мозг был занят только одной кассетой: Азазель мертв. Братья в раю. Все кончено. Ты одна. Что ты теперь? И вот я стою на пороге бункера. Нашего дома. Пахнет пылью, старыми книгами и тоской. Тишина здесь была другого сорта — не та, что после битвы, а та, что следует за похоронами. Гробовая. За полтора года в аду-амбаре у Азазеля я ни разу не была здесь. Не могла. Сделка есть сделка: я — его ученица, он — мой палач, а этот бункер — сладкая, запретная память о другой жизни. Теперь эта жизнь встречала меня пустотой. Время дома растянулось в липкую, бесформенную массу. День? Месяц? Четыре? Стрелки на часах просто вращались по кругу, не оставляя следов в памяти. Я существовала в режиме базового жизнеобеспечения: сон, который был не отдыхом, а бегством в ещё более чёрные глубины; еда — безвкусное пережевывание консервов прямо из банки, чтобы заглушить физическую пустоту в желудке. Даже самые простые действия давались с нечеловеческим трудом. Чистить зубы? Раз в неделю, может, когда противный налет начинал скрипеть на эмали и напоминал о том, что я ещё жива. Душ — ледяной и короткий, только чтобы смыть самый очевидный пот. Мысль о том, чтобы вымыть волосы, казалась титаническим подвигом. Я не могла оставаться в своей комнате. Слишком тихо. Слишком много меня на незанятых поверхностях. Поэтому я ночевала то в кровати Дина, вдыхая почти угасший запах кожи, оружейного масла и старой кожи куртки, то в кровати Сэма, где пахло пылью от книг и какой-то его отчаянной, наивной надеждой. Их подушки не пахли больше ими. Они пахли тоской. Адские псы были частью этого забытья. Они не исчезали. Два угольно-чёрных силуэта, тихо движущихся по коридорам, как живые тени моего кошмара. Иногда я слышала скрежет когтей по бетону, глухой стук, когда один из них ронял на пол старую лампу или книгу с полки. Мне было всё равно. Пусть ломают. Пусть роют когтями стены. Весь мир уже был вывернут наизнанку и разбит вдребезги — что значили ещё несколько царапин на штукатурке? Это продолжалось бесконечно. Стоя под ледяными струями душа, я впервые не просто смотрела в стену — я её увидела. Кафель, старый, с потёками ржавчины от труб. Конкретный, осязаемый. И от этой конкретности внутри что-то дрогнуло и пошло трещинами. Не план, а полная бессвязность. Я не понимала, зачем я здесь. Зачем эта вода, это тело, этот вдох. Во всем не было смысла — ни грамма. Вместо того чтобы выйти, я соскользнула по мокрой стене на колени. Холод кафеля жёг кожу. Я сложила руки, но это был не жест молитвы — это были тиски, в которых я пыталась удержать разваливающийся мир. — Джек...— выдохнула я в плеск воды. Бред. Отчаяние, выворачивающее душу наизнанку. — Верни их. Пожалуйста. Я сделаю что угодно. Возьми всё, что хочешь . Только верни. Верни все. Так длилось три дня. Я не вставала с колен. Ледяная вода стекала по мне, потом высыхала, потом я снова включал душ. Я не ела. Голод был далёким, неважным ощущением, как зуд под гипсом. Я спала урывками, припав лбом к холодному кафелю, и просыпалась от собственного хриплого шёпота: —...просто один шанс. Одну минуту. Чтобы сказать... —...я не справлюсь одна. Ты же знаешь. Ты всё знаешь. Почему ты не отвечаешь? —...Кастиэль, Бобби, Джоди... всех. Верни всех. Сделай это. Я больше не могу. Я больше НЕ МОГУ. Колени стёрлись в кровь, отпечатав на старом кафеле ржавые следы. Голос превратился в шелестящий, надтреснутый звук. Я молилась не Богу — я умоляла пустоту. Нового Бога, который, как говорили, был теперь везде и во всём. Я впивалась пальцами в швы между плитками, пытаясь найти в них хоть какую-то отповедь, знак, луч света. Ответа не было. Ни вспышки. Ни шёпота. Ничего. Только гул воды, переходящий в тишину, когда я выключала её, чтобы услышать хоть что-то кроме собственного голоса. Но слышала только звенящую, насмешливую тишину. Пустоту, которая пожирала мои слова, не оставляя даже эха. На третий день молитвы превратились в хриплый, беззвучный стон. Язык прилип к нёбу от жажды. В глазах стояла серая мгла. И в этой мгле, среди физической боли от сведённых суставов и моральной агонии от непризнанного отчаяния, родилось нечто новое. Чёрное, вязкое, всесокрушающее возмущение. Я рухнула вперёд, упираясь ладонями в пол, и крик, наконец, прорвался наружу — хриплый, разорванный, но громкий. — ДОВОЛЬНО?! Это был не вопрос. Это был вызов. Новому Богу. Немой Вселенной. Судьбе-издевательнице. — ЭТО И БЫЛА ЦЕНА?! ВСЯ НАША ЖИЗНЬ — ЭТО ПЛАТА ЗА ЧЬЮ-ТО ПОБЕДУ, О КОТОРОЙ МЫ ДАЖЕ НЕ ЗНАЛИ?! Я вырвалась из ванной, падая на порог, цепляясь за косяк. Старый халат Дина волочился по полу. Я поползла, а потом поднялась на дрожащие ноги и дошла до гостиной, моя рука сама, без команды, схватила первую попавшуюся вещь — ту самую, дурацкую, тяжёлую пепельницу в виде грузовичка, которую Бобби любил. Я не думала. Я швырнула её в стену со всей силой ненависти, что копилась. Удовлетворяющий, оглушительный грохот. Осколки фарфора, как осколки моей веры, разлетелись по полу. — Я НЕНАВИЖУ ЭТО! — Книга — какая-то древняя, пыльная о демонологии — полетела следом, хлопнув страницами о пол. — Я НЕНАВИЖУ ВСЁ ЭТО! Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, ДЖЕК! ЗА ТО, ЧТО ТЫ СЛЫШИШЬ И МОЛЧИШЬ! ЗА ТО, ЧТО ОСТАВИЛ МЕНЯ ЗДЕСЬ ОДНУ В ЭТОЙ ПРОКЛЯТОЙ ТИШИНЕ! Я кричала, пока горло не стало рвать на хрип. Я ломала всё, до чего могла дотянуться, сметала полки, опрокидывала стулья. Адские псы стояли в проёмах, не двигаясь, лишь пламя в их пустых глазницах пульсировало в такт моим нечленораздельным рыданиям. Когда не осталось ни сил, ни голоса, ни предметов в пределах досягаемости, я рухнула на пол в центре хаоса. На холодный бетон, усыпанный осколками, бумагой, обломками. Свернулась калачиком вокруг пустоты в груди и разревелась — глухо, беззвучно, сотрясаясь всем телом, пока сознание не отключилось, подарив чёрную, безсновидческую милость. Я проснулась от ломоты во всём теле. Лежала лицом в холодную пыль, втёртую в бетонный пол. Голова была тяжёлой и пустой — не просто пустой, а выскобленной, выжженной, будто раскалённым прутом прошлись по извилинам, оставив только обугленные стены и дым. Когда я приоткрыла глаза, веки слиплись и отекли, будто всё это время я плакала во сне. Щёки и скулы горели, налитые свинцовой тяжестью. Медленно я поднялась на локти, скрипя на осколках. В правой ноге, чуть выше щиколотки, торчал осколок от пепельницы — кусок фарфора с облезлым синим рисунком. Я уставилась на него без мысли. Боль была тупой, далёкой, как чужая. Настоящая боль была глубже — в грудной клетке, где зияла чёрная, бездонная дыра. Я ухватила осколок двумя пальцами и выдернула. Кровь выступила медленно, густо. Я швырнула осколок в сторону, туда, где лежали остальные обломки моей жизни. Ни ощущения, ни мысли. Просто движение. Поднялась на ноги, покачиваясь, как мачта в шторм. Колени подгибались. Прошла через хаос, не видя его, просто переступая через груды вещей, которые когда-то что-то значили. Всё было покрыто тонким, мертвенным слоем пыли, поднятой во время погрома. На кухне я взяла с открытой полки бутылку виски. Почти пустая, стоявшая там с тех пор, как… Неважно. Пробка давно потерялась. Я понюхала — запах выдохшийся, сладковато-кислый, как старая бочка. Совсем не такой, каким он должен быть. Потом поплелась к аптечке, сорвав её со стены одним движением. Я вытряхнула всё содержимое на кухонный стол: бинты, йод с просроченной датой, пузырьки с обезболивающими, антибиотики, остатки каких-то рецептурных таблеток, оставшихся от Сэма. Всё смешалось в кучу. Я собрала всё это в охапку — бутылку и лекарства — и понесла в гостиную. Швырнула на продавленный диван. Затем начала рыться в груде хлама у стены. — Пульт. Где чёртов пульт? — Я раскидывала обломки книг, бумаги, пока не увидела его угол, торчащий из-под разбитой рамки с фотографией. Выдернула, чуть не порвав провод. На пластике была трещина. — Не умирать же в тишине — хрипло прошептала я, но это не было обращением к кому-то. Это был констатация факта, последнее правило, которое я себе оставила. Тишина была невыносима. В ней слишком громко звучало эхо моего собственного вопля. Я плюхнулась на диван, подняла пульт, ткнула кнопку. Телевизор ожил с шипением. Я не смотрела на экран. Я смотрела в потолок, где трещина в бетоне расходилась лучами от вентиляционной решётки. — Если они не идут ко мне… — сказала я в пустоту, в дыру внутри себя, — …то иду я. И начала щёлкать. Канал за каналом. Реклама, сериал, ток-шоу, спортивные новости. Я смотрела на мелькающие картинки стеклянными глазами. Потом взяла первую попавшуюся таблетку из кучи — круглую, белую, без опознавательных знаков. Положила на язык. Вкус горькой пыли. Запила глотком того выдохшегося виски. Оно обожгло горло не огнём, а какой-то химической горечью. Проглотила. Потянулась за следующей. Щёлкнула канал. Музыкальный клип. Я взяла две таблетки разом. Запила. Дыра внутри не заполнялась. Она лишь расширялась, поглощая шум из телевизора, горечь во рту, тупую боль в разрезанной ноге. Всё было тщетно, и именно в этой тщетности была своя, извращённая, абсолютная ясность. Я продолжала щёлкать. Продолжала жевать таблетки, как сухарики. Продолжала глушить пустоту глотками из бутылки, которая не могла дать даже забвения. Сознание начало плыть. Голос диктора стал растягиваться, как жвачка, цвета на экране расплывались в мутные пятна. Я щёлкала ещё раз, и ещё. Какая-то кулинарная передача. Ещё клик — футбол. Ещё — реклама стирального порошка. Моя рука двигалась медленнее, пальцы скользили по кнопкам. Я взяла ещё пару таблеток, уже не глядя, и запила их длинным, обжигающим горло глотком. Всё внутри онемело, кроме той самой дыры, которая теперь, казалось, звенела, как высохший колодец. Пальцы нажали кнопку ещё раз. И я не стала переключать. На экране был океан. Не просто вода, а пронзительная, невероятная бирюза, сливающаяся на горизонте с таким же ярким небом. Пляж с белым, как сахарная пудра, песком. Пальмы. Титр гласил: — Маврикий. Рай на земле. — Звучала тихая, беззаботная музыка. Я перестала жевать. Перестала пить. Просто уставилась. И сознание, уже готовое сорваться в чёрную бездну, вместо этого сделало резкий, болезненный рывок назад. Не в забытье, а в память. Такую яркую, что у меня перехватило дыхание. — У меня явно галлюцинации — прохрапела я, откидывая голову на спинку дивана и проваливаясь в них полностью. Воздух пахнет пылью, пиццей и их беспокойством. Я стою перед ними, мне 15, упершись руками в бока, выпятив подбородок. Дин скрестил руки на груди, его лицо — маска гнева, под которой скрывается дикий, животный страх. Сэм стоит чуть сзади, выше, его выражение — смесь укора и облегчения. — Объяснись, — говорит Дин сквозь зубы. — Объясни, какого чёрта ты залезла в «детку»? Мы же чётко сказали — остаешься здесь! «Детка». Его Импала. Его святая святых. — Я вообще-то вас спасла! — выпаливаю я, всё ещё на адреналине. — Этот джин уже собирался выкачать из тебя последнее , а Сэм лежал связанный без сознания! Если б не я… — Ты использовала Ноэля как приманку уже второй раз. — перебивает Сэм, и его голос мягче, но в нём сталь. Я вижу, как они переглядываются. Этот взгляд, полный такого понимания, такой… усталости, что мне вдруг становится стыдно. И тогда Сэм делает шаг вперёд и просто обнимает меня, крепко, по-братски, зажимая в своих длинных руках. Я утыкаюсь носом в его фланелевую рубашку. — Мы знаем, что ты хотела помочь, — говорит он мне в макушку. — Но, малышка, так нельзя. Дин подходит ближе. Он не разжимает рук, но его поза меняется. Он наклоняется так, чтобы наши глаза были на одном уровне. Сэм не отпускает меня, его объятие становится кольцом безопасности вокруг меня, а Дин — стеной передо мной. — Послушай меня внимательно, мартышка, — говорит Дин, и его голос негромкий, но в нём такая плотная, непробиваемая серьёзность, от которой сжимается желудок. Он берёт мою руку в свою, большая, шершавая ладонь полностью покрывает мою. — С нами обязательно что-то случится. Я пытаюсь вырваться, запротестовать: — Но… — Не перебивай. — Он сжимает мою руку, не больно, но твёрдо. — Случится. Я знаю. Это наша работа. Наша жизнь. Ты никогда, слышишь, НИКОГДА не будешь в этом виновата. Он делает паузу, его зеленые глаза смотрят прямо в мою душу. — И тогда ты одна поедешь на Маврикий. Как и мечтала. Будешь жить. Настоящей жизнью. С пляжами, и солнцем, и… и целой командой серферов, или кого ты там хочешь. И ты будешь знать, что ты — самое дорогое, что у нас было. Единственное, что у нас получилось по-настоящему правильно. И ты должна прожить эту жизнь так, чтобы мы, откуда бы ни смотрели, гордились тобой. Поняла? В горле стоит ком. Я больше не могу смотреть ему в глаза. Я снова утыкаюсь в грудь Сэма, издавая сдавленное, похожее на всхлип, «хмы». Дин мягко кладёт свою свободную руку поверх моей, которую всё ещё держит. — Обещай, мартышка, — тихо говорит он. — Обещай нам. Я чувствую, как Сэм прижимает меня ещё сильнее. В его объятиях и в твёрдой хватке Дина есть вся моя вселенная. И я, задохнувшись от любви и боли, которую даже не могу до конца понять, выдыхаю в ткань его рубахи: — Обещаю. Картинка расплылась и погасла. В ушах вместо тишины — нарастающий, тошнотворный гул, а в нём — скрежет цепи. Яркий, металлический, прямо в височной кости. Я вижу — два жёлтых, холодных, изучающих пятна во тьме. Глаза Азазеля. Запах гари и крови заполнил ноздри, вытеснив все остальное. И боль. Острая, раздирающая, знакомая — давящая боль в ребре, будто кость вот-вот не выдержит и треснет под невидимым, неумолимым давлением. Я снова там. В амбаре. Связанная. Беспомощная. Он здесь. Он смеётся. Сквозь этот кошмар, сквозь скрежет и смех, врывается, разрывает его в клочья — ЛАЙ. Скорее даже рев. Истошный, яростный, оглушающий. Он не из памяти. Он ЗДЕСЬ. — ГАВ-РРРАВ! ГОРРРАВ! Что-то тёплое и твёрдое тычется мне в щёку, в шею. Морда. Потом вторая. Они тыкаются, толкаются, скулят. Их дыхание, пахнущее пеплом и дикостью, режет ноздри, вытаскивая меня из галлюцинации обратно в вонючий, грязный, реальный мир. Мысль была острой и ясной, но тело не слушалось. Оно было ватным, тяжёлым, будто пропитанным свинцом. Дышала я прерывисто, с хрипом, каждый вдох обжигал раздражённое горло. Но внутри, под этой химической и физической тяжестью, собрался последний сгусток воли — грязный, яростный, отчаянный. Всю её я вложила в движение руки. Рука, будто чужая, медленно поднялась. Пальцы, липкие от пота и грязи, сунулись в рот. Я не просто тронула корень языка — я запихала их глубоко, до самого спазма, до того момента, когда глотка сама сжалась в протесте. Ещё глубже. Пальцы упёрлись в мягкое, податливое нёбо, вызывая новый, более сильный спазм. Тело согнулось в судороге. Из горла вырвался хриплый, булькающий звук. Потом хлынуло. Сначала просто кислая жидкость, потом густая, жёлчная смесь с крупинками не успевших раствориться таблеток. Я чувствовала, как они царапают горло на обратном пути. Потом пошла волна выдохшегося виски — уже не алкоголя, а какой-то горькой, отвратительной бурды. Всё это лилось на меня, на старый халат, на диван, едкий запах мгновенно заполнил пространство. Я попыталась встать, оттолкнувшись от спинки дивана, но ноги не держали. Мир накренился. Я рухнула бы на пол, но что-то твёрдое и горячее упёрлось в мой бок — псы. Они подставили свои тела, не давая мне упасть полностью. Я на секунду оперлась на горячий, обугленный бок одного из них, пытаясь отдышаться. Но ноги снова подкосились. Я осела на диван, сползая на бок. Новая волна рвоты накатила, уже пустая и мучительная. Я блевала одной желчью и спазмами, судорожно вздрагивая. Воздух перестало хватать. Вдох превратился в хриплый, клокочущий звук где-то глубоко в груди. Я чувствовала, как жидкость заливает не только рот, но и носоглотку. Я захлёбывалась, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха в лёгкие втягивалась едкая, жгучая жижа. Сознание поплыло, окрашиваясь в паническую синеву нехватки кислорода. В глазах потемнело. И тогда один из псов — тот, что крупнее — резко ткнулся мордой мне под бок, с силой, не оставляющей выбора. Он не подталкивал. Он свалил меня с дивана. Я рухнула вниз лицом, ударившись плечом о холодный бетонный пол, но это уже не имело значения. Важнее было то, что я лежала на боку, и поток рвоты, смешанный со слюной, теперь вытекал изо рта на пол, а не заливался обратно в глотку. Я не могла дышать. Горло и нос были забиты. Я хрипела, пытаясь прочистить дыхательные пути короткими, судорожными выдохами, каждый из которых булькал и брызгал. Тело выгибалось в дугу в попытке откашляться. Кашель был хриплым, разрывающим, непродуктивным — просто спазм, сотрясающий пустую грудную клетку. В ушах гудела нарастающая, звенящая тишина, прерываемая только этим жутким, влажным хрипом. Свет погас. Тьма на этот раз была не мягкой, а стремительной и всепоглощающей, как падение в колодец. Последнее, что я успела осознать, прежде чем мозг отключился от гипоксии, — это горячее дыхание пса прямо у моего виска и ощущение, будто тяжелая, обугленная лапа легла мне на спину, придавливая к полу, к реальности, к жизни, которую я так отчаянно пыталась выплюнуть. Я вырубилась. Не в обмороке, а в глубоком, бесчувственном отключении, лицом в луже собственной рвоты, под тяжелой лапой адского пса. Сознание вернулось не вспышкой, а медленным, тягучим всплытием со дна ледяного, вонючего болота. Первым пришло ощущение — пронизывающий холод бетонного пола во всём левом боку, от виска до колена. Потом запах — едкая, сладковато-кислая вонь рвоты, въевшаяся в кожу, волосы, ноздри. Потом звук — тяжёлое, хриплое, очень медленное дыхание. Своё. Я открыла глаза. Зрение было мутным, размытым. Я лежала лицом в липкой луже, щека прилипла к полу. На спине давил тот самый знакомый, обжигающий жар — лапа пса всё ещё лежала на мне, как груз. Я сделала попытку пошевелиться. Мышцы ответили тупой, разлитой болью и абсолютным неповиновением, как после удара током. Просто вдохнуть глубже было целой задачей — диафрагма сковывалась спазмом, в горле стоял ком, а в груди гудело пустотой. Подняться сразу не получилось. Сначала я лишь смогла оторвать лицо от пола и перекатиться на спину, вытащив из-под себя онемевшую руку. Мир закружился, в висках застучал тяжёлый молот. Обезвоживание, падение артериального давления, остаточное действие токсинов. Каждая мысль формулировалась медленно и отдельно, как будто я читала учебник в полузабытьи. Пёс убрал лапу. Я лежала, глядя в потолок, и просто пыталась дышать ровнее. Минута. Ещё минута. Потом, цепляясь за край дивана, я попыталась сесть. Голова откинулась назад, всё поплыло. Пришлось замереть, упереться локтями в колени и ждать, пока черные точки перед глазами не рассеются. Ортостатическая гипотензия — классика при таком состоянии. Встала я только с третьей попытки и только потому, что использовала пса как живую опору. Ухватилась пальцами за его короткую, обугленную шерсть и поставила ноги под себя. Колени дрожали. Все тело содрогалось мелкой, частой дрожью — тремор, вызванный интоксикацией, стрессом и адреналиновым откатом. Я не пошла — я поплелась, шаркая ногами, держась за стены. Цель была одна: кухня. Аптечка. На полу у стола валялось содержимое сорванной с крючка аптечки. Я опустилась на колени, разгребая хлам дрожащими руками. Пустые упаковки, бинты, пузырьки. Нужно было найти раствор. Память работала урывками. При отравлении… регидратация. Нужна жидкость. В вену. Мои пальцы наткнулись на прозрачный пластиковый пакет с трубкой. Система для инфузии. Рядом валялась катушка лейкопластыря. И — да, на дальней полке, под раковиной, я нащупала прохладную стеклянную литровую бутылку. Вытащила её. 0,9% раствор натрия хлорида. Физиологический. Срок годности… Стёртая этикетка. Неважно. Стерильно. Этого было достаточно. Дальше действовал чистый, вымуштрованный годами охоты на монстров, алгоритм. Мозг отключился, работали руки. Я сняла с себя халат Дина, запутавшийся на плечах. Свернула его пояс в плотный жгут. Перекинула через стол. Обвязала им свое левое плечо выше локтя, затянула зубами. Вена… вены были плохими. Обезвоженными, спавшимися. Я несколько раз сжала и разжала кулак, похлопала по сгибу локтя. Под кожей проступил слабый, синеватый жгут. Локтевая вена. Подойдет. Вскрыла упаковку системы. Дрожащими пальцами воткнула иглу-«бабочку» из системы в резиновую крышку бутылки с физраствором. Подняла бутылку вверх, перевернула, выдавила из фильтра воздух, пока по трубке не побегла струйка прозрачной жидкости. Спустила воздух. Процедура была священной, доведенной до автоматизма за годы, когда приходилось делать уколы и капельницы в полевых условиях. Теперь самое сложное. Игла в вену. Своими руками. С трясущимися пальцами. Я протерла кожу сгиба локтя остатками спирта из разбившейся ампулы. Взяла «бабочку». Дыхание сбилось. Мир сузился до точки на коже, под которой угадывался желанный синяк-вена. Я ввела иглу. Не с первой попытки. Первый раз — мимо, под кожу. Появился маленький волдырь. Я выдернула, сжала кулак сильнее, попробовала чуть левее. Вторая попытка — ощущение легкого «провала», и в канюле иглы показалась темная кровь, немедленно разбавленная и смытая бегущим из трубки физраствором. Попала. Я выдохнула. Руки дрожали так, что я едва смогла открепить жгут, а затем зафиксировать крылья «бабочки» на коже полосками лейкопластыря, сделав крест-накрест. Потом подняла бутылку с раствором и… некуда было её вешать. Не было штативы. Решение пришло тупое и прямое. Я поставила бутылку на край стола. Прилепила её к дереву тем же пластырем, обмотав несколько раз, чтобы не упала. Затем опустилась на пол, спиной к ножке стола. Вытянула руку с иглой так, чтобы трубка не натягивалась. Бутылка была надо мной, как капельница в больничной палате. Я отрегулировала колесико на системе, замедляя поток до минимума. Не нужно быстро. Нужно постоянно. Я закрыла глаза. Сквозь полуоткрытые веки я видела, как у моих ног легли два угольных силуэта, охраняя мой жалкий лагерь у ножки стола. Их дыхание, пахнущее пеплом, было единственным, что нарушало тишину, прерываемую тихим, ритмичным щелчком колесика капельницы. Холодная струя физиологического раствора, вползающая в вену, казалась логичным, почти механическим решением. Как починить сломанный насос, залив в него техническую жидкость. Я сидела, прислонившись к твердой древесине, и слушала тихий щелчок колесика регулятора. Щелк. Щелк. Ритм, заменяющий собственный неровный пульс. Сначала пришло легкое, обманчивое облегчение. Жажда, томившая каждую клетку, отступила, сменившись ощущением леденящего холода, разливающегося из локтя по всему телу. Дрожь стала не такой частой, более глубокой. Мысли, которые до этого метались, как перепуганные птицы в клетке черепа, успокоились и притихли. Я сделала глубокий вдох. Воздух больше не обжигал горло кислотой. — Работает, — пронеслось в голове смутной, пьяной от усталости мыслью. Это было знакомое чувство — взять под контроль ситуацию, исправить поломку. Пусть и в себе самой. Я позволила векам опуститься, сосредоточившись на этом странном, медицинском спокойствии. Но оно длилось недолго. Минут через двадцать холод внутри сменился новой волной слабости, более изощренной. Не просто усталость, а ватное безволие, когда даже мысль о движении вызывала тошноту. И тогда тело начало подавать новые, тревожные сигналы. Сначала в икрах. Мышцы свела резкая, болезненная судорога, заставившая меня вскрикнуть и выпрямить ногу, ударив пяткой об пол. Боль была яркой, электрической. Потом — в пальцах левой руки. Они свело так, что я не могла их разжать, они замерли в неестественном, когтистом положении. И сердце. Оно не просто билось — оно спотыкалось. Замирало на мучительно долгую долю секунды, а потом ударяло с такой силой, что казалось, вырвется через грудную клетку. В ушах стоял шум прибоя, а в груди поселился холодный, липкий страх. Это был не страх смерти вообще — это был конкретный, медицинский страх остановки сердца здесь и сейчас, на этом грязном полу. Я открыла глаза и уставилась на бутылку с прозрачной жидкостью, все еще приклеенную пластырем к столу. И осознание ударило, холодное и простое, как лезвие ножа: — Это не лечит. Это — отсрочка. Состояние не просто не улучшилось — оно усугубилось, обнажив новые, куда более опасные слои катастрофы. Надежда, та хрупкая, химическая надежда, что я «справляюсь» сама, лопнула. Внутри осталась только пустота, густо замешанная на животном страхе и стыде. Стыде за собственную глупость. Нужен был врач. Сейчас. Подняться было адом. Я отцепила пустую бутылку, выдернула иглу из вены и, цепляясь за стол, встала на колени. Мир завертелся. Я ждала, пока черные пятна отойдут от глаз. Доползла на четвереньках до груды белья, вываленного когда-то в приступе ярости. Рука утонула в ткани, вытаскивая наугад. Футболка Дина, серая, с выцветшим принтом какой-то рок-группы. Пахла пылью. Мои спортивные штаны, закатанные в мячик. Чьи-то огромные шерстяные носки. Я натягивала всё это, сидя на полу, с трудом координируя движения. Каждое натягивание носка отнимало силы целого дня. Ботинки нашлись позже — мои, потертые армейские берцы. Шнурки я завязала одним огромным, кривым узлом. Псы наблюдали. Их огненные взгляды были неподвижны. Когда я, наконец, встала, держась за косяк двери, один из них — тот, что всегда казался массивнее — подошел и встал так близко, что его горячий бок коснулся моей дрожащей руки. Не просьба. Предложение. Я положила ладонь ему на холку. Шерсть была жесткой и обжигающе теплой, как раскаленный асфальт в полдень. Это был не контакт с животным. Это было подключение к источнику энергии, пусть и инфернальной. Я оперлась. Дорога до трассы длиной в двадцать обычных минут растянулась в бесконечный, кошмарный марафон. Мы двигались не по дороге, а по самой кромке леса, в тени. Я не могла вынести даже тусклого лунного света. Псы шли по бокам, я держалась за их шерсть двумя руками, как калека за поручни. Мои ноги не шли — они волочились. Я не поднимала стоп, цепляясь носками за каждый камень, каждую кочку. Дыхание было хриплым, булькающим, каждый вдох отдавался болью в боку — там, где начиналась пневмония. Шаг. Опора. Вдох. Выдох. Шаг. Мир сузился до этого цикла. Я не видела звезд, не слышала ночных звуков. Только собственное хрипение и тихий, мерный шорох обугленных лап псов по земле. Иногда я спотыкалась, и тогда они останавливались, становясь живыми, непоколебимыми барьерами, не давая упасть. Я повисала на них всей тяжестью, давила лбом в горячий бок, собирая силы для следующих десяти шагов. Судороги сводили ноги, и я замирала, стиснув зубы, пока спазм не отпускал. Сердце продолжало свою ужасную игру в пропасти и обрывы. В голове не было мыслей, только метроном выживания: не останавливайся. Иди. Еще немного. Они не донесут, если ты не будешь двигать ногами. Когда впереди, между стволами сосен, брызнул слепящий свет фар, а за ним и второй, мое тело сжалось от инстинктивного ужаса. Два угольных силуэта схлопнулись, как тени от внезапно погасшего огня. На внутренней стороне запястья, где горели два тонких кольца, пробежала короткая, глубокая вибрация — словно натянутая струна лопнула, отдав последний резонанс в кость. Стало тихо. Пусто. И холодно. Оставшись без их жаркой опоры, я качнулась вперед, сделала два шатких, пьяных шага прямо на полосу асфальта, освещенную приближающимися фарами. Машина резко затормозила, резина взвыла на сырой дороге. Это был небольшой, темный Mini Cooper. Дверь распахнулась. Из-за руля выскочил парень. Он был невысокого роста, в темной худи и джинсах. Свет фар выхватывал его лицо: светло-коричневая кожа, испуганные, широко распахнутые карие глаза, темные, слегка вьющиеся волосы, выбившиеся из-под капюшона. Тело обычное, не спортсмена, не худышки — просто парень. — Эй! Ты в порядке? — его голос прозвучал слишком громко в моей оглушенной тишине. Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Я покачала головой, пытаясь жестом показать на себя, на свое состояние. — Вам нужна помощь? — переспросил он, сделав шаг ближе, но не решаясь подойти. Я кивнула, едва не потеряв равновесие от этого движения. — Да, — выдавила я, и слово было похоже на стон. — В больницу. Он мгновенно среагировал, бросился ко мне, ловя меня под локоть, когда мои колени снова подкосились. — Осторожно. Я помогу. Его рука была сильной и теплой, совсем не похожей на жар псов. Он почти на руках довел меня до открытой задней двери машины. — Садитесь. Я рухнула на сиденье, как мешок с костями. Мне удалось просунуть ноги внутрь, опереться спиной. Мир плыл. Парень что-то говорил, его голос доносился сквозь нарастающий гул в ушах: «...скорая... полицию...». Я снова попыталась покачать головой, но не уверена, что он увидел. Потом он захлопнул дверь, и я осталась одна в темноте салона, пахнущего свежим пластиком и его одеколоном. Машина тронулась. Рывок. Я съехала на бок, упала на прохладную кожу сиденья. Мне было все равно. Я смотрела в потолок, чувствуя, как холодный пот стекает по вискам, а сердце замирает уже не на секунды, а на целые вечности. Свет фар встречных машин проплывал за тонированным стеклом, как призрачные рыбы в черной воде. — Довезет, — промелькнула последняя связная мысль. И за ней, как обвал, хлынула тьма. Сознание не уплыло — оно рухнуло, отключилось одним щелчком. Я не слышала больше ни звука двигателя, ни его взволнованного голоса с переднего сиденья. Только тихий, беззвучный вой нарастающей пустоты внутри, и потом — ничто.