Фарш

Стою на балконе, осенний ветер обдувает мокрое от пота лицо. Двери квартиры забаррикадированы и закрыты на все замки. На всякий случай я даже выкинул ключи. Мокрый воздух заполняет легкие как кисель. Дышать тяжело. Чайник, холодильник и остальные вновь замолчали. Предатели. Они хотят, чтобы я продолжал кормить нечто, а не спасался. Никому больше нельзя доверять. Обломки микроволновки разбросаны по кухне. Детали от холодильника и стиральной машины частично в ванной, частично в спальне. Телевизор и плита валяются под окнами. Оба разбились в дребезги. Смотрю на них сверху и не могу поверить, что все кончилось именно так. На лице до сих пор застывшая кровь. Капли дождя летят в глаза, но я боюсь их закрыть. На улице тишина, абсолютная. Не слышу даже свиста ветра, хотя ощущаю его порывы. Не слышу шума дождя, удары капель о металлические карнизы, но вижу всё это. Слышу лишь скрежет металла. Может, я просто сошел с ума? Мама была права, я психопат? Нужно было лечиться тогда, давно, когда она заставляла. Может и вовсе, не было никакой мясорубки, убийств, чудовища? Касаюсь пальцами своей мокрой щеки и отбрасываю сомнения прочь. Это все было. От мышек до людей. Я собственными руками откормил чудовище. Не выхожу из дома уже неделю. Боюсь лишний раз выглянуть в окно. Каждую ночь слышу, как оно ползет по этажам, скребется, стонет, скребет бетон зубами. Не хочу такой смерти. Любой другой, но не так. Не перемолотым ржавыми ножами заживо. Просижу в этой квартире до самой смерти, умру от голода, но не в мясорубке. По квартире передвигаюсь на четвереньках, беззвучно. Ем стухший фарш, что остался от холодильника. Больше нечего. Просто верю, что когда-нибудь оно отстанет от меня, уйдет, найдет себе другую жертву. Пусть съест соседку! Или консьержку, кого угодно, но не меня. Не меня! Телефон каждый день разрывается от звонков. Трубку не беру, и он отказывается говорить, кто там. Может, телефон тоже заодно с мясорубкой? Во время очередного звонка вырываю его вместе с проводами и несу в ванную. Открываю воду. Маленькие пузырьки выходят из трубки и поднимаются наверх. А мог бы просто ответить, кто на том конце провода! Достаю телефон из воды, требую ответов! Он молчит. Снова. Опускаю еще раз. Делаю так до тех пор, пока не перестаю слышать скрипа его платы. Чувствую изнеможение, все внутренности скручивает. Еще одна ложка тухлого фарша и я просто умру от этой гнилости внутри. Перед глазами все кружится, не узнаю свою квартиру. Всегда тут были эти ужасные обои с цветочками? А пол? Он всегда был такой отвратительно-грязный? Коридор стал длиннее, комнат больше. У меня теперь две ванные? Падаю на кровать без сил. Снова скрежет. Оно все ближе, просит открыть дверь, дергает за ручку, ковыряется в замке. Не открою. Нет. Мне очень плохо. Не чувствую рук, половину лица. Глаз дергается сам собой, зубы ноют. Замираю, когда слышу голоса с кухни. Чайник что-то рассказывает, кажется, он с кем-то беседует. С кем? С ней?! Вскакиваю на ноги и вбегаю в кухню. Ее там нет. Это Семенов обсуждает с чайником вчерашний ураган. Он пьет чай из моей чашки. Что ж, он гость, надо промолчать. Присаживаюсь рядом с ними на табуретку. — Я тебе звонил, чего трубку не брал? — спрашивает меня Семенов. — Вася еще скоро придет. С тортом. — С тортом, — повторяю я за ним. — Это хорошо… — Оборачиваюсь назад, к входной двери. Она завалена мебелью, все замки повернуты, накинута цепочка. — А как ты вошел? — обращаюсь к Семенову. — Ты открыл? — Показываю пальцем на чайник. Он стыдливо моргает своим индикатором. Вот он хитрец. Даже не спросил, рад ли я гостям. А вдруг бы там была она, а не Семенов? Чтобы тогда он делал? Они оба гогочут, по-доброму, без злости. Но все равно меня это бесит. Я тут хозяин, и это мой дом. Нельзя сюда никого пускать без моего разрешения. — Не делай так больше, — говорю чайнику, затем наливаю себе из него кружечку кипятка. Странно пахнет. Чем-то горелым. На вкус ужасно, будто заваренная пыль, а не чай. — Как ты это пьешь? Смотрю в кружку Семенова. У него нормальный, темный чай, а у меня какая-то жидкая грязь. Усмехаюсь, не понимая, как так вышло. — Так сейчас Васек принесет и чай тоже, дверь только ему открой. Стучит же, — Семенов отхлебывает из чашки. — Стучит… — повторяю за ним протяжно. Действительно слышу стук за спиной. Кто-то бьет в дверь кулаком. — Вася это. Открой, он быстро прошмыгнет в щель. — Вася. В щель? — Смеюсь, представляя, как огромный Василий будет проходить через щель в дверях. Иду к выходу, заглядываю в глазок. В зеленом подъезде действительно Вася, все в той же форме, все с тем же крюком, торчащим изо рта. С губ льется кровь, но это не мешает ему улыбаться. В руках он держит большой торт и коробку с заваркой. Улыбаюсь ему во все зубы, так рад его видеть. Открываю двери, оставляя узкую щель, как и договаривались. Василий просовывает руку, затем плечо. Он надувается у меня дома как воздушный шар. Грудь, живот, нога, вторая. Смотрю на это и не могу сдержать смеха. Вот уже и весь охранник стоит у меня в квартире, только одна рука осталась снаружи. — Торт не пролезает, — говорит Вася, плюясь кровью. — Пошире-то открой. Крем же не резиновый! Розочки все слезут. Киваю. Он прав. Торт не резиновый. Прошу Васю отойти и отодвигаю поваленный шкаф в сторону. Всё, двери открыты. Василий теперь целиком здесь вместе с тортом. Приглашаю его к столу. Прошу Семенова чуть подвинуться, он хохочет, мотает головой. Точно, у него же нет ног. Как я забыл про это. Некультурно. Подвигаю гостя вместе со стулом и чуть не валюсь с ног. Он такой легкий, как пушинка. Вот как надо худеть! Отрубить себе ноги! Надо будет рассказать об этом нашей бухгалтерше, что вечно сидит на диетах. Она оценит. Вася присаживается с краю, а я рядом, между ними обоими. Торт выглядит вкусно. Красный с белыми прожилками. Пробую его вилкой, не отрезая куска. — Мясной? — усмехаюсь. — А какой же еще?! — улыбается Вася. — Из фарша, с розами из паштета, котлетной начинкой. Мне так смешно. Не могу сдержать свой хохот. Живот болит, тошнота усиливается. Хватаюсь за чашку и залпом выпиваю все до дна, закусываю мясным тортом. Лучше не становится, только хуже. В глазах темнеет. Уже с трудом различаю лица друзей. Почему-то покачиваюсь из стороны в сторону, как бы ни упасть. — Что-то плохо мне, друзья. Очень плохо, — говорю я. — Так конечно, столько времени дома сидишь, голова лопнет, — отвечает Семенов. — Конечно, надо тебе проветриться, — поддакивает Вася. — Давай к нам в гости! — говорят они хором. Не в силах им ничего ответить, слишком сильно мутит. Вижу, как Семенов спрыгивает со стула и идет на руках по коридору в комнату. Следом за ним тянется шлейф из его же кишок. Надо сказать ему, чтобы он чем-нибудь их подвязал, а то вдруг протрутся. Вася встает с места, протягивает мне руку. Его улыбка такая широкая, особенно с этим крюком во рту. Ему идет. От помощи отказываюсь. Дойду сам! Встаю и, покачиваясь, иду следом за Васей и половиной Семенова. Он так бодро ходит на руках, будто на ногах! Усмехаюсь с этой мысли. Они оба идут ко мне в комнату, и я за ними. Прямо в центре, у кровати, на ковре стоит такая знакомая мне мясорубка. Ее ржавые болты, заляпанные кнопки. Все-таки она пролезла ко мне. Добралась. Смогла. Вася берет Семенова под руки и опускает прямо в шнек мясорубки. Ножи крутятся, тело размалывает на маленькие кусочки, но Семенов улыбается. — Мы теперь тут живем! — говорит Вася. — Давай, заходи, не бойся. Усмехаюсь. Я что — псих? Лезть в эту чертову машину. — Бояться нечего! — улыбается Семенов, перемолотый уже почти по грудь. — Оно ослабло, сам посмотри. Обхожу мясорубку вокруг. С другого конца, на полу, лежит нечто. Худое, тонюсенькое, слабо дышит, жалобно на меня смотрит. Его живот втянулся настолько, что прилип к позвоночнику. — Ты кормить перестал, оно с голоду стало слабеть. Теперь даже ползать не может! Не бойся, залезай! — Семенов скрывается в шнеке, но я все еще слышу его голос. — Все нормально! Тут мы живем! Просто потерпи пару минут! — Потерпеть. — Выдыхаю я. — Я следом, двери прикрою только. Мало ли. Воры, — Вася улыбается и уходит в коридор. — Потерпеть…— повторяю я слова Семенова. — Да! — кричит он из корпуса. Снова нападает смех, никак не могу его угомонить. Все так абсурдно и нелепо. Нависаю над шнеком, смеюсь прямо в душу своей бывшей. Вот же как бывает. Была не была. Терпеть, просто потерпеть. Вася же потерпел, Семенов потерпел. И тот мастер, тоже потерпел! Я же не какая-то плакса! Залезаю на корпус мясорубки, мотор запускается, ножи раскручиваются. Не верю, что сделаю это. Василий за спиной подбадривает, Семенов снизу зовет к себе. Решаюсь и прыгаю обеими ногами в шнек. Как же больно! Невероятно больно! Но я молчу. Потерпеть. Потерпеть! Ржавые ножи размалывают ступни, голени, колени, таз. Ору от боли во все горло, хватаюсь за край корпуса. Передумал. Я передумал. Не хочу! Мотор ревет и ускоряется. Пытаюсь выбраться, дотягиваюсь до шкафа, цепляюсь за полки. Больше не чувствую ног, живота, только боль. Ребра хрустят, больше не могу сделать вдох. Белые глаза пристально смотрят на меня сверху. Оно жует.