Фарш

Утром я снова на КПП. Охраны нет, вокруг суета. Народу так много, что чувствую себя посреди какого-то рынка, а не комбината. На входе стоит пара машин полиции и одна скорая. Несколько дней назад я бы бежал прочь, увидев их, сейчас же наоборот, радуюсь. Может, они смогут мне помочь. Нужно рассказать все, что я знаю, о мастере, Семенове и твари внутри мясорубки. Протискиваюсь сквозь толпы работников-зевак. Все они встревожены. Бухгалтерши собрались стайкой в углу и кричат, словно чайки: — Допился! Белку поймал! Причудилось чего, вот и инфаркт. — Кто?! Боря? Да он в жизни ни капли даже не лизнул! — Значит, вчера лизнул! С непривычки и снесло крышу. С чего бы еще он в шкаф полез? — До Васи еще дозвониться не можем какой день. Иду дальше, мимо проносятся медики с носилками, накрытыми белой простыней. Мысленно связываю сплетни бухгалтерш с увиденным. От Семенова ничего не осталось, от мастера тоже. На носилках очевидно Борис, по силуэту под простыней понятно, что он целый. Значит, дело не в мясорубке? Бреду дальше по коридорам, расталкивая людей. Чем ближе я подхожу к цеху, тем больше их становится, приходится буквально протискиваться между ними. — Да куда ты щемишься? — возмущается кто-то. — Уборщик сегодня точно не нужен, иди домой! Не до тебя там. Не слушаю его, лезу дальше. Наконец, уже вижу до боли знакомые двери с маленькими окошками. Только моя рука касается стальной ручки, как двери сами открываются. В проходе замирает высокий мужчина в форме, а за ним, как за стеной, начальник производства. — Понятно, — вздыхает следователь. Его глаза уставшие, безжизненные, вид потрепанный, серый. В руках он держит планшет с бумагами, где не написано ни единой строчки. В его хмуром взгляде читается, что ему вовсе нет дела до происходящего. Глубокие вдохи, плотно сжатые губы, он с трудом сдерживает зевоту. Что будет, если я скажу ему, что вижу монстра в мясорубке? Он поверит? Станет разбираться? Обязан разобраться! Мысленно подбираю слова, губы отказываются шевелиться. Следователь кидает на меня скучающий взгляд и собирается уходить. Это мой единственный шанс. Руки потеют. Нужно все рассказать. Абсолютно все. Раскрыв рот, набираю полную грудь воздуха, а затем резко сжимаю зубы так плотно, как только могу. Что я ему расскажу?! То, как кинул охранника в мясорубку по частям? Как следом отправил туда Семенова? Ради того, чтобы «накормить» машину? Потому что любил ее? А потом оказалось, что она одержима? Бред. Полный бред. Отказываюсь верить, что это вообще было. Что я сам это делал по своей же воле. Как до такого могло дойти? Меня трясет. — Может, украсть хотели? Да по пути что-то не поделили? — Голос начальника. — Может быть и такое, — без интереса отвечает следователь. Прохожу в цех, с трудом передвигая ноги. Там так же много народу, как и в коридоре, только к рабочим добавились еще несколько человек из полиции. Но не это меня волнует, совсем не это. Прямо посередине цеха стоит мясорубка. От стены, где она всегда стояла, тянутся белые царапины, глубокие, где-то кафель и вовсе треснул от перенапряжения. Вокруг кровь, судмедэксперты собирают из каждой лужицы образцы ватными палочками. Мой тесак валяется в пакете возле мясорубки. Кругом вспышки от фотоаппаратов, перешептывания, шмыганья. «Ничего не трогайте, пожалуйста! Выйдите все!» — кричит один из следователей, но никто не слушает. — … Борька с Семеновым подрались. И первый второго ножом забил и в мясорубке перекрутил… — А зачем в ящике спрятался? — Осознал, наверное. Не знаю… К горлу подкатывает горечь и тошнота. Смотрю на мясорубку, в глазах все плывет. Жарко, очень жарко. Рубашка мокрая насквозь. Ноги сами волочат меня к ней, и я не могу сопротивляться ее зову. Нечто смотрит на меня сквозь решетку. Не вижу его, но чувствую его взгляд. Кладу ладони на корпус, с глаз льются слезы. Не могу поверить, что испытывал к этой уродливой машине хоть какие-то чувства. Она отвратительна со всех сторон. Кривая, косая, ржавая. Ее устройство так не логично, неправильно, убого. Кошмар любого инженера. Весь корпус покрыт пятнами засохшего жира, словно порос желтой, липкой плесенью. Кнопки на панели протерты до мембран, углы сбиты, дно проржавело практически насквозь. А этот запах. От нее воняет гнилью, тухлым мясом, кислым потом, жиром, машинным маслом. Ножи шнека местами обломаны и так же, ржавые насквозь. Тупые, сточенные. Не понимаю, каким чудом эта машина вовсе могла молоть мясо. Тошнит. Ноги подкашиваются, наклоняюсь вперед, замираю в паре сантиметров от ряда ножей. В ушах звенит. Слышу его шепот. Оно вновь голодное. Просит есть, много. Еще и еще. Мотор несколько раз щелкает, шнек дергается, начинает разгоняться. Кто-то хватает меня за воротник рубашки и оттягивает назад. Отлипаю от корпуса мясорубки, падаю на пол. Губы хлопают, хватая воздух. Мясорубка включилась, механизмы ревут, из корпуса идет дым. Все вокруг замерли. Выключенный из сети механизм запустился. Металлический удар. Мотор замирает на секунду. Люди молчат. Кто-то выронил что-то из рук, зазвенел кафель. Мясорубка снова запускается, шнек вращается в обратную сторону. Фонтан крови бьет вверх почти до потолка, капли быстро покрывают все пространство цеха. Паника. Слышу визги и крики, топот, скрипы. Все убегают от адской машины прочь. Я же остаюсь на полу и не могу даже вдохнуть. Сквозь решетку вижу его глаза. Белые, как снег. Закрываю лицо руками, сжимаюсь на полу калачиком. В ушах белый шум. Не слышу ничего больше, кроме него. Металлическая решетка падает на плитку. Адреналин ударяет в голову. Вскакиваю на ноги и убегаю так быстро, как только могу. Врезаюсь в двери, в еще одни. Не смотрю, что вокруг, лишь бегу прямо. Оно меня не достанет. Никогда не достанет.