Принцесса в сердце художника

Первые лучи рассвета, бледные и холодные, прокрались сквозь щели в ставнях крошечного чулана, размывая серебристый лунный свет на бревенчатых стенах. Светало. Светало того самого дня, который должен был стать либо началом их новой жизни, либо концом. Джейн проснулась первой. Ее сознание вернулось к ней не постепенно, а резко, как от толчка: от тепла тела Майка, прижатого к ее спине, его руки, лежавшей на ее талии даже во сне, и от острого, знакомого запаха дыма, трав и мужской кожи. На секунду ее охватила паника — где она? Потом память нахлынула: бегство, лес, хижина… его прикосновения в темноте. Теплая волна стыда смешалась с таким же теплым чувством глубокого, животного удовлетворения и нежности. Оди лежала неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить Уиллера, слушая ровное, глубокое дыхание у себя за спиной. Дыхание изменилось. Он тоже проснулся. Его рука на ее талии слегка сжалась, притягивая ее еще ближе. Майк прижался лицом к ее волосам на затылке и вздохнул длинно, глубоко, словно впервые за долгое время дышал полной грудью. — Утро, — прошептал парень, и его голос, хриплый от сна, прозвучал прямо у ее уха, заставляя мелкие мурашки пробежать по коже. — Утро, — кивнула девушка, не поворачиваясь. — Пора. Они поднялись вместе, в тишине, движимые одной тревожной целью. Одевались быстро, почти не глядя друг на друга, но каждое случайное прикосновение — ее пальцы, поправляющие воротник его рубахи, его руки, завязывающие шнуровку на ее платье, было наполнено новой, молчаливой интимностью. Все было иначе. Между ними уже не было стены. Была лишь общая уязвимость и общая решимость. В основной комнате старик Гаррет уже бодрствовал. Над очагом шипел котелок с овсяной похлебкой. Он молча указал им на два деревянных плоских хлебца и глиняную кружку с водой для умывания. Его взгляд, все такой же пронзительный, изучал их. — Поешьте. Дорога дальняя. На ногах держаться надо, — буркнул старик, разливая похлебку по мискам. Они ели молча, торопливо, почти не ощущая вкуса. Каждый звук снаружи заставлял их вздрагивать и обмениваться быстрыми взглядами. Страх был их постоянным спутником, острым и бодрящим. Когда миски опустели, Гаррет подошел к полке и снял оттуда небольшой, потрепанный холщовый мешочек. — Возьмите, — сказал старик, протягивая его Майку. — Лепешки. Сыр. На день пути хватит. И… — он поколебался, потом достал из-за пазухи маленький, темный пузырек с пробкой из воска. — Это настой корня мандрагоры и белены. Капля усыпит на час. Три усыпит навсегда. На всякий случай. Чтобы не сдаться живыми. Его слова повисли в тяжелом воздухе. Джейн почувствовала, как холодеют ее пальцы. Майк взял пузырек, его лицо стало суровым. — Спасибо, — тихо сказал Уиллер. — За все. — Не за что благодарить. Мать твоя… добрая была. — Старик махнул рукой, отгоняя сентиментальности. — Теперь слушайте. К реке тропа от западной опушки. Идите лесом, не выходите на открытое место. У большой сосны с обломанной верхушкой, сворачивайте резко вправо, в овраг. По дну оврага дойдете до ручья, ручей выведет к реке как раз выше порта. Там народ разный. Не выделяйтесь. Говорите мало. И помните — вас уже ищут. Уши и глаза у Сирила и у твоего отца, девочка, повсюду. Джейн кивнула, сглатывая комок в горле. Оди подошла к старику и, к его явному удивлению, быстро поцеловала в щетинистую щеку. — Спасибо, — прошептала она. — Мы вас не забудем. Гаррет смущенно хмыкнул и отступил назад. — Ладно, ладно. Идите с Богом. И… удачи. Они вышли из хижины в серое, предрассветное марево. Воздух был холодным и влажным, пах хвоей, прелой листвой и свободой. Майк взвалил на плечо свою сумку с красками и немногочисленными пожитками, а также сумку Джейн. Бывшая принцесса несла только свернутый портрет, бережно завернутый в холстину. Он был самым ценным. Пара двинулась в путь, как им и указали, держась самой гущи леса. Тропа была едва заметной, протоптанной зверьми или такими же, как они, беглецами. Ветки цеплялись за их одежду, влажная листва глушила шаги. Шли быстро, почти бесшумно, вздрагивая от каждого шороха. Джейн, несмотря на усталость и ноющую легкую боль в теле, чувствовала прилив странной энергии. Она шла за Майком, следя за его широкими плечами, за уверенными движениями, и думала, что всего несколько недель назад она бы сочла этот лес адом, а эту прогулку унижением. Теперь же каждый шаг по влажной земле был шагом к спасению. К нему. Они нашли сосну с обломанной макушкой, свернули в овраг. Здесь было темнее и сырее, под ногами хлюпала глина. Но через полчаса ходьбы они услышали журчание воды. Ручей, чистый и быстрый, вел их вниз. Постепенно лес редел, сквозь деревья начал пробиваться серый свет открытого пространства и доноситься далекие, неясные звуки — крики чаек, скрип дерева, приглушенные голоса. Они вышли к реке. Но это была не тихая рыбацкая пристань, как они ожидали. Перед ними открывалась грандиозная, оглушительная картина крупного речного порта. Широкая, мощная река, больше похожая на буро-желтое озеро, кипела жизнью. Десятки, если не сотни судов всех видов и размеров теснились у длинных, бесконечных деревянных пирсов: плоскодонные баржи, груженные лесом и камнем; узкие, верткие лодки; двух и трехмачтовые корабли с высокими бортами и развевающимися вымпелами, чьи мачты казались лесом, выросшим из воды. Воздух гудел, как гигантский улей. Крики грузчиков, счетоводов, капитанов, торговцев сливались в непрерывный, оглушительный гул. Свистки, звонки, скрип блоков, грохот падающих ящиков, плеск весел, ржание лошадей на причале — все это создавало симфонию хаотичной, кипучей деятельности. Запах ударил в нос сложным, почти осязаемым коктейлем: речная тина и рыба, смола и деготь, пот и человеческие испражнения, пряности из раскрытых тюков, дым из сотен труб и жаровен, где готовили еду для портовой братии. И народ. Его было море. Пестрая, непрерывно движущаяся толпа, в которой смешались все слои и нации. Грузчики с испачканными в угрю лицах, сгибаясь под тяжестью тюков, проталкивались сквозь толпу. Матросы в широких штанах, с серьгами в ушах и татуировками на загорелых руках, громко перекликались на разных наречиях. Купцы в дорогих, но практичных камзолах с пергаментами в руках яростно торговались со шкиперами. Женщины, и торговки с корзинами, и жрицы любви в кричащих нарядах, и скромные жены, провожающие мужей. Нищие, акробаты, гадалки, монахи, солдаты городской стражи, лениво наблюдающие за порядком. Это был Вавилон у воды. Идеальное место, чтобы затеряться. Джейн замерла на краю леса, ошеломленная этим зрелищем. Ее сердце учащенно забилось, но на сей раз не только от страха. От чего-то иного: от масштаба, от понимания, что они действительно вырвались в большой мир, где их Башня и их драма всего лишь пылинка. Майк сжал ее локоть. — Не останавливайся. Иди. Голова вниз. Смотри под ноги. Они спустились с пригорка и влились в бурлящий поток людей, идущих вдоль главного пирса. Джейн натянула капюшон, Майк надвинул на лоб потрепанную шапку. Они шли, опустив головы, но глаза их метались, выискивая нужное судно. Надписи на досках и вымпелах пестрели названиями: «Морская Дева», «Упрямец», «Быстрый Сокол», «Удача торговца». И вот увидели его. Трехмачтовый корабль «Странник», стоявший чуть в стороне, у более нового и крепкого пирса. Он был больше и внушительнее многих других, с высоким, крепким корпусом, аккуратно свернутыми парусами и флагом с гербом торговой гильдии — скрещенными ключом и якорем. У трапа, перекинутого с пирса на борт, толпилась очередь из пассажиров. Это были не матросы и не грузчики, а обычные люди: семьи с узлами, одинокие мужчины с дорожными мешками, пара монахов. У подножия трапа, за простым деревянным столиком, сидел клерк в очках, переписывающий имена в большую книгу и берущий плату. Рядом стоял сурового вида боцман, наблюдающий за порядком. — Двое до столицы, — сказал Майк, подойдя к столику и стараясь, чтобы его голос звучал ровно и обыденно. Он не назвал имен. Клерк, не глядя на них, кивнул. — Последние каюты в корме, на нижней палубе. Три серебряных талера с человека. Отплытие через полтора часа с приливом. Багаж? — Только это, — Майк указал на их скромные сумки. — Жетоны, — клерк протянул два жестяных кружочка с выбитым номером и изображением корабля. — Покажите при входе. Пропуск на борт до отплытия. Майк отсчитал шесть серебряных монет — почти все, что успела прихватить Джейн, не считая украшений. Деньги звякнули на столе. Мужчина отметил что-то в книге и махнул рукой: «Следующие!» Они встали в конец очереди, медленно продвигающейся по трапу. Сердце Джейн колотилось так, что, казалось, его стук слышен поверх общего гула. Каждый шаг по шатким доскам, ведущим на борт, был шагом в неизвестность. Оди чувствовала тяжелый, смолистый запах дерева и пеньки, слышала громкие команды, раздающиеся с палубы. На борту их встретил юнга, грязный и вертлявый. — Жетоны! Они показали. Мальчик бегло глянул. — Нижняя палуба, корма, каюта двенадцать! Лестница вон там! Не путаться на верхней палубе, идет погрузка! Пара прошла по шумной, заставленной ящиками главной палубе к указанному люку и спустились по крутой деревянной лестнице вниз. Нижняя палуба была полутемной, освещенной редкими застекленными фонарями. Воздух был спертым, пахло деревом, сыростью, соленой говядиной и людьми. По узкому коридору с деревянными переборками сновали другие пассажиры, искавшие свои каюты. Каюта двенадцать была крошечным помещением, почти клозетом. Две узкие койки в два яруса, привинченные к стене, маленький закрепленный столик, жестяная кружка, привязанная веревкой к крюку, и крошечное зарешеченное иллюминаторце, через которое виднелась мутная речная вода в паре футов от стекла. Но это была их каюта. Их первое совместное, пусть и временное, жилище в новом мире. Джейн закрыла за собой дверь, на которой изнутри висел простой деревянный засов. Звуки порта сразу стали приглушенными, отдаленными. Она прислонилась спиной к прочной древесине двери и выдохнула — долго, с такой глубокой дрожью облегчения, что у нее подкосились ноги. Майк бросил сумки на нижнюю койку и подхватил ее, не дав упасть. — Все, — прошептал Уиллер, прижимая ее к себе. Его голос тоже дрожал. — Мы на борту. Мы сделали это. Так и стояли, обнявшись, посреди качающегося пола, слушая, как снаружи доносятся последние крики, грохот, сигнальные свистки. Через иллюминатор падал серый, рассеянный свет, в котором медленно кружились пылинки. Это был свет свободы. Они разожгли маленькую масляную лампу, висевшую на крюке. Ее тусклое, желтое пламя заполнило каюту теплым, уютным светом. Майк разложил их нехитрый скарб. Джейн осторожно, как святыню, положила свернутый портрет на полку над койкой. Потом настала тишина. Тишина ожидания. Они сидели рядом на нижней койке, плечом к плечу, прислушиваясь к жизни корабля. Слышали, как где-то над головой прозвучала громкая, несущаяся команда: «По местам стоять! Отдать швартовы!» Затем последовала серия глухих ударов, скрежет, и корпус корабля содрогнулся. Раздался мощный, протяжный гудок, от которого задрожали переборки. И ощущение. Неумолимое, плавное движение. Сначала едва заметное покачивание, потом уверенный, ритмичный разворот, и наконец ровная, мощная тяга. Корабль взял курс на середину реки и пошел вниз по течению, к морю, к столице. Джейн подошла к иллюминатору. Сквозь мутное стекло она видела, как медленно, неотвратимо уплывают назад огни порта, силуэты других кораблей, темная линия берега. Все, что было ее жизнью — Башня, отец, Сирил, страх, долг оставалось там, уменьшаясь, тая в предрассветной дымке. Никакой тоски. Только огромное, всепоглощающее чувство освобождения, словно с ее плеч свалилась каменная гора. Бывшая принцесса почувствовала тепло его рук на своих плечах. Майк стоял сзади, тоже глядя в иллюминатор, его подбородок касался ее макушки. — Прощай, Джейн Хоппер, — тихо сказала она стеклу. — Здравствуй, Джейн Уиллер, — прошептал парень в ответ ей в волосы. Девушка обернулась в его объятиях. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. В тусклом свете лампы его черты были мягкими, его карие глаза смотрели на нее с такой бездонной нежностью и любовью, что у нее перехватило дыхание. Никакой спешки. Никакого страха. Только они двое и бескрайняя река, уносящая их прочь. Майк медленно наклонился. Джейн потянулась ему навстречу. Их губы встретились в самом центре крошечной качающейся вселенной их каюты. Этот поцелуй не был похож ни на один предыдущий. Это был не поцелуй страсти, отчаяния или тайного вожделения. Это был поцелуй обретенного дома. Нежности, которая стала их воздухом. Бесконечной благодарности судьбе, что свела их вместе, несмотря на все. Его губы были теплыми, мягкими, чуть шершавыми. Они двигались медленно, с почти благоговейной осторожностью, словно заново узнавая форму ее губ, их вкус — слез, усталости, надежды и любви. Она ответила ему с такой же безмерной нежностью, растворяясь в этом ощущении полной, абсолютной безопасности. Его ладони скользнули с ее плеч на спину, прижимая ее к себе. Руки Оди обвили его шею, пальцы впутались в его темные, пахнущие дымом и ветром кудри. Они целовались долго. Минуты, растягивающиеся в вечность. Языки их встретились не в страстной схватке, а в медленном, сладком, почти ленивом танге взаимного изучения и наслаждения. Уиллер целовал уголки ее рта, щеки, снова возвращался губам, каждый раз находя в этом новую глубину. Джейн чувствовала, как все мускулы ее тела, сжатые в комок напряжения долгими неделями, наконец расслабляются, как тепло разливается по жилам, согревая изнутри. Когда они наконец разъединились, их дыхание было ровным, спокойным. Оба стояли, лоб к лбу, дыша одним воздухом, наполненным запахом друг друга, смолы и свободы. — Знаешь, — тихо начал Майк, его губы касались ее кожи, когда он говорил, — Я иногда думаю о том дне… на площади. — О чем именно? — прошептала Джейн, не открывая глаз, купаясь в его близости, в ритмичном покачивании корабля. — Если бы тот стражник… не заметил меня. Если бы не притащил к твоему отцу. Если бы ты не увидела того первого, жалкого рисунка… — Майк сделал паузу, и девушка почувствовала, как он улыбается. — Мы бы никогда не встретились. По-настоящему. Джейн открыла глаза и посмотрела на него. В мягком свете его лицо было серьезным и в то же время озаренным изнутри каким-то тихим, глубоким счастьем. — Ты жалеешь? — спросила она, уже зная ответ. Уиллер покачал головой, и его улыбка стала шире, светлее. — Нет, — сказал просто и ясно. — Ни секунды. — Майк снова поцеловал ее, коротко, но с такой силой чувств, что у нее закружилась голова. — Я бесконечно рад, Джейн. Рад, что меня спалили с тем дурацким рисунком. Рад, что меня приволокли в Башню. Рад каждому оскорблению твоего отца, каждому страху, каждой минуте в той сырой яме. Потому что все это… каждый миг этого кошмара… вел меня сюда. К этому кораблю. К этой каюте. К тебе. В нашу жизнь. Слезы счастья, тихие и горячие, покатились по ее щекам. Оди не стала их смахивать, а притянула его к новому поцелую, вкладывая в него все, что не могла выразить словами: свою благодарность за его смелость, свою веру в их будущее, свою любовь, которая была теперь единственным и самым главным законом ее жизни. Снаружи, за тонкой деревянной стеной, гудел ветер в снастях, плескалась о борт речная вода, и мощный корабль «Странник» вел их сквозь утренний туман, навстречу восходящему солнцу, навстречу их новой, общей судьбе. А в крошечной каюте номер двенадцать, в круге желтого света от масляной лампы, двое беглецов, наконец обретших покой, просто целовались. Их долгая, трудная история подходила к концу. А новая — только начиналась.