По воле моей тёмной звезды

Менор был полон того густого, самодовольного воздуха, который вырабатывается столетиями нетронутого богатства. Гермиона Грейнджер, героиня войны и самая молодая начальница отдела в Министерстве, чувствовала себя как под микроскопом. Её пригласили «для налаживания диалога», но диалогом и не пахло — только вежливые, отточенные как кинжалы, намёки и скучающие взгляды. И тут она её увидела. Беллатриса Блэк не стояла у камина — она владела пространством вокруг него. Небольшая группа стареющих чистокровных аристократов замерла вокруг, ловя каждое её тихое слово. Она была не в чёрном, а в глубоком цвете баклажана, и этот оттенок делал её кожу мерцающе-бледной, а глаза — холодными, как зимний рассвет. Она не участвовала в общем разговоре. Она вела свою собственную, маленькую лекцию. Их взгляды встретились через всю комнату. Не случайно. Беллатриса намеренно оторвалась от своих слушателей и уставилась прямо на Гермиону. В её взгляде не было той животной ненависти с поля боя. Там был интерес. Холодный, аналитический, всепоглощающий. Как у учёного, увидевшего новый, потенциально опасный и невероятно многообещающий штамм вируса. Гермиона почувствовала, как по спине пробежали мурашки, но не от страха. От вызова. Позже, когда Люциус Малфой уже в пятый раз объяснял, почему новые налоги на семейные состояния — это личное оскорбление, рядом возникла тень. И тишина. — Люциус, ты утомляешь нашу гостью, — голос был низким, бархатным, с лёгкой, язвительной ноткой, обращённой к ним обоим. — Она пришла изучать зверей в их естественной среде обитания, а не выслушивать твои жалобы на порезку корма. Не так ли, мисс Грейнджер? Гермиона обернулась. Беллатриса стояла так близко, что Гермиона различала мельчайшие трещинки в её ярко-красной помаде и холодное сияние серых глаз. — Я изучаю перспективы, мадам Блэк, — ответила она, стараясь, чтобы её голос звучал твёрдо. — Перспективы, — протянула Беллатриса, медленно обводя взглядом салон. В её жесте было презрение ко всему, что их окружало. — Как скучно. Ты смотришь на этих людей и видишь союзников или врагов. Я вижу… прах. Прах империй, которые уже пали, и тех, что падут завтра. Он просто ещё не осознал этого. Она взяла с подноса проходящего эльфа бокал с тёмным, почти чёрным вином. — За интересные… перспективы, мисс Грейнджер, — сказала она, и её губы растянулись в улыбке, в которой не было ни капли тепла. Только азарт охотницы, бросившей перчатку. Это был не первый выстрел. Это была первая нить, намеренно протянутая из одного, тёмного мира в другой. И Гермиона, сама того не ведая, уже потянулась, чтобы её взять. Проект Гермионы по реинтеграции вейл упирался в финансирование. Бюджетный комитет Визенгамота в очередной раз отложил рассмотрение, сославшись на «экономическую нецелесообразность». Гермиона сидела в своём кабинете, стиснув зубы от бессильной ярости, готовясь к месяцам бюрократической войны. Внезапно в камине вспыхнуло зелёное пламя, и выпал тонкий пергамент. Не официальное письмо. Личная записка. Почерк был знакомым, острым, без подписи. «Консерваторы из рода Фосетт владеют контрольным пакетом акций в "Серебряных Наковальнях" — крупнейшем поставщике. Их старший сын попал в неловкую историю с вербибером в Хогсмиде. Информация, как и благоразумное молчание, имеет свою цену. Предложи им обмен. Они проголосуют за твой проект. Не благодари. Это инвестиция. — Твоя.» Гермиона застыла, сжимая записку. Это был не подарок. Это был урок. Беллатриса не просто давала деньги. Она давала рычаги. Она показывала, как на самом деле работает мир за кулисами благородных речей. И делала это, потому что знала: Гермиона ненавидела быть беспомощной. Ненавидела проигрывать из-за глупых интриг. Это был дар, от которого невозможно отказаться, и который навсегда менял правила игры. Гермиона использовала информацию. Проект получил финансирование. А той ночью, когда она рассказала об этом Беллатрисе, та лишь улыбнулась своей холодной улыбкой и сказала: «Видишь? Грязь — лучший фундамент. Теперь ты знаешь, как строить». Дождь стучал в витражные окна особняка Блэков глухими, настойчивыми ударами. Гермиона стояла посреди бальной залы, чувствуя себя незваным гостем в музее собственной жизни. Всё здесь, от портретов хмурых предков до холодного мрамора пола, напоминало ей, что она здесь — аномалия. Шаги, отчётливые и неспешные, эхом разнеслись по коридору. Беллатриса вошла, не глядя на неё, прошла к камину. Огонь вспыхнул сам собой, окрасив её профиль в зловещие зелёные тона. — Ты промокла, — констатировала она, протягивая к пламени руки. На её пальце сверкал чёрный оникс. — Я воспользовалась зонтом. — Зонт, — повторила Беллатриса, и в её голосе послышалась знакомая, ядовитая усмешка. — Какая практичность. Какая… обыденность. Подойди сюда. Гермиона подчинилась. Беллатриса повернулась и окинула её взглядом с ног до головы — оценивающим, холодным, безжалостным. — Ты не спала. Опять думала о своём «Проекте по реинтеграции». О том, как всех спасти. — Он важен! — в голосе Гермионы прозвучали знакомые нотки праведного гнева. — Он — детская забава, — мягко перебила её Беллатриса, сделав шаг вперёд. Расстояние между ними исчезло. Гермиона почувствовала холод, исходивший от её кожи, и терпкий, горьковатый аромат полыни. — Ты пытаешься полить камни, думая, что вырастут цветы. Твой мир, девочка, построен на песке. И ты это знаешь. Именно поэтому ты здесь. Со мной. Она отвернулась, скользнув к чёрному лакированному столику, и открыла лежащую на нём шкатулку. Внутри, на чёрном бархате, лежало колье. Оно было сделано не для украшения. Оно было сделано для заявления. Тончайшая платиновая нить, усыпанная бриллиантами, вела к центральному камню — огромному сапфиру цвета самой глубокой ночи. Вокруг сапфира горели чёрные бриллианты, поглощающие свет. — Мне наскучили твои унылые выражения лица, — сказала Беллатриса, извлекая колье. — Ты на заседаниях выглядишь как переутомлённая сова. Это неприлично. Подойди. Гермиона, заворожённая холодной красотой артефакта, сделала шаг. Пальцы Беллатрисы с лёгким щелчком расстегнули простую цепочку с магическим талисманом (подарок на совершеннолетие от родителей) и отбросили её. На место цепочки легла ледяная, невероятная тяжесть сапфира. Застёжка щёлкнула у неё на затылке. — Гораздо лучше, — прошептала Беллатриса прямо в ухо, её губы почти касались кожи. — Теперь ты не выглядишь нищенкой. Теперь ты выглядишь как моё сокровище. Дорогое, редкое и пленённое. Она подвела Гермиону к огромному зеркалу. Та увидела своё отражение: уставшее лицо, растрёпанные волосы, простую блузку. И на этом фоне — ослепительное, чуждое великолепие колье. Оно не дополняло её. Оно поглощало. — Это… слишком, — выдохнула Гермиона. — Ничто не бывает «слишком» для того, что принадлежит мне, — абсолютно серьёзно ответила Беллатриса. — Это напоминание. Каждый раз, чувствуя его вес, ты будешь вспоминать, чья ты. Где твоё место. Она наклонилась, и её губы, холодные и сухие, коснулись обнажённого плеча Гермионы. — А теперь иди. У меня есть дела. Не звони. Я позвоню сама. Они ужинали в крошечном, утопающем в полумраке ресторанчике, который, казалось, застрял где-то в позапрошлом веке. Беллатриса заказала за обеих, не спрашивая. Вино было тёмным и терпким. — Твой доклад по контролю над гибридными существами, — вдруг сказала Беллатриса, отрезая идеальный кусок мяса. — Страница двадцать вторая. Ты пишешь об их «праве на самоопределение». Это смешно. — Это гуманно, — возразила Гермиона, чувствуя, как закипает. — Это глупо. Ты проецируешь на них свои собственные мечты о свободе. Гиппогриф, выбравший жить в городе, — не свободен. Он болен. Ты лепишь из него подобие себя, потому что боишься признать его истинную, дикую природу. Так же, как боишься признать свою. — У меня нет «дикой природы»! — О, милая, — тихо рассмеялась Беллатриса. — Ещё как есть. Она спит. И ты боишься её разбудить. Но тебя к ней тянет. Как моль на пламя. Это и делает тебя безумно интересной. Она протянула руку через стол и кончиками пальцев коснулась её ладони. Прикосновение было обжигающе холодным. Гермиона вздрогнула, но не отдернула руку. — Завтра я уезжаю. В Париж, — сказала Беллатриса, наблюдая за её реакцией. — Надолго? — До тех пор, пока мне не наскучит. Не звони. Она ушла, оставив Гермиону одну с недопитым вином и вихрем противоречивых чувств. Три дня тишины. Три дня, когда Гермиона ловила себя на том, что читает «Пророка» в поисках светских сплетен из Франции. Беллатриса вернулась без предупреждения. Она вошла в её квартиру поздно вечером, как всегда, без стука. На ней был лёгкий запах дождя и дорогих духов. — Скучала? — спросила она, снимая перчатки. Гермиона молчала, боясь сказать правду и боясь солгать. Беллатриса подошла к ней, вплотную. В её глазах читалась та самая, мучительная смесь насмешки и одобрения. — Враньё, — прошептала она. — Ты скучала. Я чувствовала это. По нити. Она провела пальцем по воздуху между ними, будто и вправду нащупывая невидимую связь. Потом её рука опустилась на щёку Гермионы. — И я тоже. Их первый поцелуй не был нежным. Он был сражением. Гермиона вцепилась ей в волосы, отвечая на давление губами с такой же яростью, с какой получала. Это был поцелуй-захват, поцелуй-признание поражения и обретения новой, тёмной территории. Когда они наконец разъединились, дыхание Гермионы сбилось, губы горели. Беллатриса прижала палец к её разбитой нижней губе, смазала каплю крови. — Моя, — сказала она просто. И это звучало как клятва и приговор одновременно. Ужин у Поттеров был тёплым, шумным и невыносимым. Дети кричали, Джинни смеялась, Гарри пытался расспросить её о работе. Гермиона сидела, улыбалась и чувствовала, как сапфир на её шее жжёт кожу, будто напоминая о другой реальности. — И откуда это, Гермиона? — наконец спросил Гарри, указывая взглядом на колье. Его взгляд был не осуждающим, а обеспокоенным. — Это выглядит… очень дорого. — Подарок, — коротко ответила она. — От кого? — вставил Рон, намазывая маслом очередной кусок хлеба. — Это не в твоём стиле. Выглядит как что-то от… Он запнулся, но все поняли: «от чистокровных аристократов». От них. — Это неважно, Рон, — сказала она резче, чем планировала. — Всё важно, — мягко, но настойчиво сказал Гарри. — Ты стала какой-то… отстранённой. Резкой. Мы волнуемся. — Может, тебе стоит меньше общаться с некоторыми людьми, — буркнул Рон. — Со всеми этими Малфои и… Блэками. Они тебя используют, Гермиона. Или что хуже. — Использовать? — её голос зазвенел. — Вы думаете, я настолько глупа, что не вижу, когда мной пользуются? Вы думаете, что только вы знаете, что для меня хорошо? Вы тянете меня назад! В этот ваш уютный, простой мирок, где всё чёрно-белое! Вы не понимаете ничего сложного! В комнате повисла тяжёлая тишина. Джинни смотрела на неё с жалостью, которая была хуже любого обвинения. — Мы просто любим тебя, — тихо сказал Гарри. Эти слова прозвучали как последний гвоздь в крышку гроба их старой дружбы. Гермиона встала, её руки дрожали. — Иногда любви недостаточно, чтобы понять, — выдохнула она и, не оглядываясь, вышла, оставив их в шокированном молчании. Она знала, что была несправедлива. Но она также знала, что они никогда не поймут ту пустоту, которую она чувствовала без Беллатрисы, и ту ядовитую полноту, которую чувствовала с ней. Беллатриса пригласила её на ужин. Не в ресторан. В частный клуб, куда вхожи лишь несколько десятков человек в магической Британии. Гермиона ожидала насмешек, ядовитых разговоров, игры. Но вместо этого Беллатриса вела себя как… идеальный деловой партнёр. Она представила Гермиону трем волшебникам: одному — владельцу сети аптек по всей Европе, другому — главе гильдии зачарователей, третьему — старейшине совета магических существ Восточной Европы. — Мисс Грейнджер разрабатывает новые стандарты обращения с гибридными существами, — говорила Беллатриса, её голос был чистым, лишённым яда, полным деловой хватки. — Её идеи революционны, но им не хватает инфраструктуры. Я думаю, вы могли бы быть полезны друг другу. Она не просила. Она констатировала. И эти влиятельные люди, которые в другом месте посчитали бы Гермиону выскочкой, слушали её внимательно. Потому что их слушала Беллатриса Блэк. Она была мостом между мирами. Она открывала двери, о существовании которых Гермиона даже не подозревала. Позже, когда гости разошлись, Гермиона спросила: — Зачем? Зачем ты это сделала? Беллатриса отхлебнула коньяку, глядя на неё поверх бокала. — Потому что твой гений не должен пропадать в бюрократическом болоте Министерства. Он должен менять мир. А я люблю… коллекционировать перемены. Особенно те, что вызываю сама. Это было не просто спонсорство. Это было со-творчество. Беллатриса видела в ней не игрушку, а… живое, сложное, мощное орудие. И она точила его, направляла, вкладывала в него ресурсы, чтобы однажды выстрелить в выбранную ею самой цель. Осознание этого было одновременно лестным и ужасающим. Зал сиял. Хрустальные люстры заливали всё морем искрящегося света, отражаясь в паркете, бокалах, драгоценностях. Гермиона стояла у колонны, зажав в руке бокал с шампанским, которое не пила. Она была в том самом серебристом платье из парчи — подарке Беллатрисы. Оно облегало её, как вторая кожа, холодное и тяжелое. На шее давило колье с сапфиром. Она чувствовала себя не участницей бала, а дорогой вазой, выставленной на всеобщее обозрение. Она искала в толпе алый цвет. И нашла. Беллатриса стояла в другом конце зала, окружённая привычным полукругом поклонников. Она была в платье цвета крови и вина, с глубоким вырезом на спине. Она что-то говорила, её профиль был обращён к какому-то пожилому волшебнику из Международной Конфедерации, и её губы были растянуты в той самой, холодной, дежурной улыбке, которую она надевала для публики. Их взгляды встретились на секунду. Взгляд Беллатрисы был пустым. Безразличным. Как будто она смотрела на стену. Затем она мягко отвернулась, положила руку на рукав собеседника и засмеялась — звонко, неестественно. В Гермионе что-то ёкнуло, заныло знакомой, гнетущей болью. И в этот момент к ней подошёл он. Молодой волшебник. Красивый, ухоженный, с безупречными манерами. Она мельком видела его на каких-то заседаниях, кажется, из древнего, но не воинственного рода. — Мисс Грейнджер, — он поклонился. — Позвольте сказать, вы сегодня — само сияние. Не удостоите ли вы меня танцем? Хотя бы одним? Он улыбался. Улыбка была открытой, без тени насмешки или расчёта. Обычная, светская любезность. И в этой обычности была какая-то дикая, вызывающая свобода. Свобода от тёмных игр, от тяжёлых взглядов, от вечного ожидания удара. Гермиона бросила ещё один взгляд через зал. Беллатриса теперь смотрела прямо на них. Её лицо было каменной маской. Но в глазах, в этих серых, холодных глазах, вспыхнула искра. Не гнева. Не ярости. Чистого, леденящего, животного бешенства. Именно этот взгляд и решил всё. Гермиона повернулась к молодому человеку и улыбнулась. Не своей старой, солнечной улыбкой. А той, новой, холодной и блестящей, которую она научилась носить как щит. — Шампанское, пожалуй, подождёт. А танец… почему бы и нет? Его лицо озарилось искренней радостью. Он предложил руку. Она положила на неё свои пальцы. Они вышли на паркет. Это был обычный вальс. Гермиона двигалась автоматически, её тело помнило шаги. Она почти не слушала, о чём говорит её кавалер. Всё её внимание было приковано к тому месту, где стояла Беллатриса. Та не двигалась. Она стояла, как изваяние, и смотрела. Её взгляд был раскалённым штыком, вонзившимся в спину Гермионы. Танец закончился. Кавалер поблагодарил, сказал что-то комплиментарное и, почувствовав ледяную скованность Гермионы, вежливо ретировался. Гермиона, не оборачиваясь, пошла к выходу на террасу. Ей нужен был воздух. Холодный, резкий, не загрязнённый духами и притворством. Она ещё не сделала и пяти шагов по пустынной, освещённой луной террасе, как услышала за собой быстрые, отчётливые шаги. Твёрдые каблуки по камню. Она обернулась. Беллатриса была перед ней. Без своей свиты. Её лицо было искажено не гневом, а чем-то более страшным — слепой, неконтролируемой яростью. Дыхание её сбивалось. — Ты… — её голос был хриплым шёпотом, полным такого презрения, что у Гермионы похолодело внутри. — Ты осмелилась. Принять его руку. Улыбнуться ему. ТАНЦЕВАТЬ с ним. ПРИ МНЕ. — Ты весь вечер делала вид, что не знаешь меня! — выпалила Гермиона, и её собственный голос задрожал от обиды и накопившейся боли. — Ты смотрела на меня как на пустое место! — Это не даёт тебе ПРАВА! — Беллатриса вскинула руку, и Гермиона инстинктивно отшатнулась, ожидая удара. Но удар не последовал. Рука сжалась в кулак и опустилась. — Ты принадлежишь МНЕ! Твои улыбки, твои взгляды, твои шаги на паркете — всё это МОЁ! Ты не можешь просто… раздавать это! Как последней… — она задохнулась, подбирая самое страшное, самое убийственное слово, — грязнокровке, которая готова на всё за внимание чистокровки! Слово повисло в ледяном воздухе. Оно било не в бровь, а в глаз. В самое сердце. Беллатриса, увидев это выражение, будто сама осознала чудовищность сказанного. Её гнев на миг сменился паникой. И тогда, движимая этим хаосом эмоций, она резко выбросила руку вперёд. Звук был негромкий, приглушённый. Сухой, резкий щелчок ладони по щеке. Пощёчина. Она не была сильной. Она была оскорбительной. Унизительной. Последней каплей. Гермиона даже не пошатнулась. Она лишь медленно подняла руку, коснулась горящей щеки. Её пальцы были ледяными. Всё внутри онемело. Она просто смотрела на Беллатрису широко раскрытыми глазами, в которых читался не гнев, а шок и окончательное, бесповоротное разочарование. Беллатриса застыла, глядя на свою собственную ладонь, будто не понимая, как это произошло. Паника в её глазах сменилась животным ужасом. Она только что сделала то, что перечёркивало все их негласные правила, всю их извращённую игру. — Гермиона… — её голос сорвался, стал хриплым, надтреснутым. — Я не… Я не хотела. Прости. Прости меня. Это… это не я. Она потянулась к ней, чтобы прикоснуться к щеке, погладить ушиб, отменить случившееся. — Не трогай меня. Голос Гермионы был тихим, ровным и абсолютно пустым. В нём не было ни слёз, ни крика. Была только окончательная усталость. Она развернулась и пошла прочь. Не побежала. Не бросилась в слёзы. Пошла медленно, твёрдо, как по льду, боясь оступиться. — Нет! Стой! — за её спиной раздался уже не шип, а почти крик. Крик, полный настоящего, неприкрытого отчаяния. — Гермиона, вернись! Я всё исправлю! Ты слышишь? ВЕРНИСЬ! Гермиона не обернулась. Она вошла в зал, прошла сквозь толпу, не видя лиц, и вышла в вестибюль. Только там, в относительной тишине, она позволила себе содрогнуться. Одна-единственная сухая дрожь прошла по её спине. Она не вернулась в особняк Блэков. Но Беллатриса не сдалась. Первая ночь: В её камине вспыхивало пламя, раз за разом. Зовущие зелёные вспышки. Гермиона тушила их заклинанием, не читая посланий. Второй день: Сова принесла письмо на толстом пергаменте, пахнущее её духами. Гермиона сожгла его, не распечатывая. Третий день: У двери её квартиры появилась огромная, нелепая корзина с чёрными орхидеями — редчайшими, дорогими, мрачными. Она выставила её в коридор. Четвёртый день: Пришла посылка. В ней было платье — не серебристое, а тёмно-синее, как ночь, с вышитыми на нём звёздами, светящимися мягким светом. Самое красивое, самое тонкое из всего, что она ей дарила. С запиской: «Прости. Это для тебя. Только для тебя.» Гермиона отнесла платье в ближайший благотворительный магазин для магов. Неделя: Беллатриса пришла сама. Гермиона услышала её голос в дверном глазке — не команды, не угрозы, а сломанный, настойчивый шёпот: «Открой. Пожалуйста. Просто поговорим. Я всё объясню». Потом стук. Сначала ладонью, потом кулаком. Отчаянный, неконтролируемый. «ГЕРМИОНА!» — её крик прозвучал так, что, кажется, услышали соседи. Гермиона сидела за дверью на полу, прижав колени к груди, и молчала, пока стуки не стихли и не затихли шаги. Вторая неделя: Попытки стали реже. Письма стали короче: «Вернись», «Скучаю», «Ты мне нужна». Цветы стали проще — тёмные розы. Гермиона продолжала всё выбрасывать. Третья неделя: Наступила тишина. Абсолютная. Ни писем, ни посылок, ни вспышек в камине. Как будто Беллатриса исчезла с лица земли. Эта тишина была страшнее всех её криков. Она давила на уши, заставляла вслушиваться в каждый шорох. Гермиона ловила себя на том, что проверяет дверной глазок, прислушивается к шагам в подъезде. Но ничего. Месяц. Тишина стала её новой реальностью. Она начала жить в ней. Ходить на работу, видеться с Гарри (который смотрел на неё с надеждой, что «старая Гермиона» возвращается), пытаться читать книги, которые не напоминали ей ни о чём. Она почти… почти пришла в себя. Почти поверила, что свободна. И вот тогда, в самую глухую точку этой новой, пустой тишины, когда она уже перестала ждать и бояться, пришёл чёрный лепесток. Не письмо с мольбами. Не крик. Не подарок-заглаживание. Просто тихое, неоспоримое напоминание. Констатация факта. Игра была приостановлена, но не закончена. И ход снова был за ней. И она, к своему собственному ужасу и облегчению, этот ход сделала. Потому что месяц тишины доказал ей одну простую вещь: жизнь без Беллатрисы возможна. Но она была невыносимо пресной, пустой и лишённой того самого, опасного, ядовитого электричества, которое стало для неё смыслом. И в конце концов, даже эта свобода оказалась ещё одной клеткой. Просто более скучной. Пустота. Она была не метафорой, а физическим ощущением. Как будто из неё вынули все внутренности и набили ватой. Она сидела на полу в гостиной, обхватив колени, и смотрела, как за окном смеркается. В её голове не было мыслей. Была только тихая, всепоглощающая пустота. Она смирилась. Это и есть её жизнь теперь. И тогда в воздухе перед ней, без звука, материализовался один чёрный лепесток. Он упал ей на колени, бархатистый, идеальной формы, тёмный, как сама ночь. На его внутренней стороне, знакомым острым почерком, было выведено: «В библиотеке холодно. Жду. Принеси вино '59. — Твоя.» Ни имён. Ни объяснений. Ни намёка на раскаяние. Только приказ, завёрнутый в убийственную, интимную простоту. «Принеси» — проверка на послушание. «Твоя» — клеймо собственности. И случилось невероятное. По её телу, сжатому в комок отчаяния, разлилась волна облегчения. Сладкого, постыдного, всепоглощающего. Как глоток воды в пустыне. Как разрешение перестать бороться. Игра была объявлена. Томительное ожидание кончилось. Она закричала. Не от страха, а от белой, чистой ярости — к себе, к ней, к этой неразрывной цепи. Она вскочила, швырнула в стену первую попавшуюся под руку вещь , потом вторую. Залилась рыдаями, падая на колени среди осколков и разорванных страниц. Проклинала всё на свете. А потом, когда слёзы иссякли, оставив после себя лишь знакомую, сладкую слабость, она поднялась. На автомате, с мёртвым лицом, пошла в спальню. Надела то самое простое чёрное платье, которое Беллатриса ненавидела. Взяла сумочку. Она телепортировалась в закрытый клуб. Бармен-гоблин молча кивнул, услышав название вина. Он принёс бутылку — тяжёлую, тёмную, пыльную. Она протянула платиновую карту на имя Блэк. Тот взял её без комментариев. Дверь особняка Блэков была приоткрыта. Она вошла. В холле царила тишина, нарушаемая только тиканьем старинных часов. Она прошла в библиотеку. Дверь была открыта. В библиотеке горел камин. Огонь был обычным, жёлтым. Беллатриса полулежала на малиновом диване, в чёрном шёлковом халате, читая. Она не подняла глаз. Гермиона подошла к низкому столику. Поставила бутылку. Не аккуратно. С размаху, так что стекло громко стукнулось о дерево. Только тогда Беллатриса медленно, медленно закрыла книгу. Положила её рядом. Подняла глаза. Взгляд был таким же, как в первый раз в салоне Малфоев. Всевидящим. Спокойным. Абсолютно властным. В нём не было ни триумфа, ни прощения. Была лишь глубокая, ледяная уверенность хищницы, которая никогда не сомневалась в исходе охоты. И тогда из Гермионы вырвалось. Хриплый, сдавленный вопль, в котором смешалась вся боль этого месяца, вся ненависть к себе, вся невыносимая тоска. — СУКА! — её голос сорвался. — Прекрати! Ты же ЗНАЕШЬ… Ты же ЗНАЕШЬ, что я ВСЕГДА возвращаюсь! Последние слова прозвучали как стон. Как молитва о капитуляции. Беллатриса не встала. Она лишь откинулась на спинку дивана, положив одну руку на бархат. Её губы тронула та самая, тонкая, безразличная улыбка. — Знаю, — сказала она тихо, голосом, медленным и тяжёлым, как смола. — Потому и не искала. Она помолчала, дав словам впитаться, добить окончательно. Её глаза скользнули к бутылке. — Нальёшь? Гермиона стояла, дрожа. Слёзы текли по её лицу, горячие и солёные. Она смотрела на эту женщину — на её безупречную власть, на её абсолютную, спокойную уверенность. И чувствовала, как последние остатки воли, последние претензии на собственную жизнь, тают, как снег перед этим холодным огнём. Её ноги подкосились. Она не упала. Она опустилась на колени перед диваном. Придвинулась, обхватила её ноги в мягком шёлке, прижалась лбом к колену. Её плечи содрогались от беззвучных рыданий — позора, ненависти, отчаяния и невыносимого, мучительного облегчения. Холодные пальцы погрузились в её каштановые волосы. Нежно. Властно. Как хозяин гладит свою собаку, которая, наконец, устала бежать и вернулась домой. — Тише, — прошептала Беллатриса, и в её голосе не было утешения. Было глубокое, мрачное удовлетворение. — Тише, девочка. Всё кончено. Ты дома. Она сжала пальцы в волосах, мягко, но неотвратимо оттянув голову Гермионы назад, заставив поднять заплаканное лицо. Взгляд Беллатрисы был полон торжествующей власти. — Этот мальчик на балу… пустой, как ореховая скорлупа. Ни мысли за глазами, — произнесла она задумчиво, проводя большим пальцем по её мокрой щеке. — Не то что ты. В тебе всегда есть огонь. Даже когда ты пытаешься его потушить. Это и есть твоя цена. И твоё проклятие. И эти слова, сказанные без единой нотки нежности, прозвучали для Гермионы и как высшая похвала, и как пожизненный приговор. Она была частью сложной, изощрённой игры, устроенной для её же полного слома. И это знание не освобождало. Оно навеки приковывало её к той, к кому она ВСЕГДА возвращалась. Конец.