Тихо. Он слышит твою боль.

Просыпаюсь от того, что ноет лицо. Не больно — тянуще, тупо, как будто кто-то изнутри держит меня за скулу и медленно сжимает. Несколько секунд просто лежу и смотрю в потолок, не двигаясь. Потом выдыхаю и поднимаюсь. Раздеваюсь, куртку бросаю прямо на пол — плевать. Иду в ванную. Душ включаю почти на автомате. Горячая вода бьёт по плечам, по шее, стекает по спине. Стою, упершись лбом в плитку. Вода шумит, и это единственное, что сейчас не давит. Выключаю. Перед зеркалом долго не смотрю — только по делу. Обрабатываю шов на носу. Кожа вокруг натянутая, красная. Веки — опухшие, красные, как будто я не спал неделю. На челюсти синяк, уже темнеет. Клею пластырь, машинально прижимаю пальцами, проверяю, держится ли. На кухне ставлю чайник. Достаю хлеб, сыр. Делаю бутерброд. Откусываю — кусок встаёт в горле. Чуть не давлюсь, кашляю, запиваю водой. Снова тошнит, но пересиливаю себя и доедаю. Надо. Просто надо. Собираюсь, выхожу. В аудитории как всегда шумно. Кто-то смеётся, кто-то спорит, кто-то орёт через весь ряд. Захожу и почти сразу ловлю взгляд Серого. Он сидит на камчатке. Смотрит прямо, не моргая. Мне хватает секунды — я тут же отворачиваюсь и иду к своему месту. Сажусь. Достаю тетрадь. Сердце стучит громче, чем надо. Проходит минут десять от начала пары, как раздаётся резкий скрип стула. Оборачиваюсь и вижу как Серый вскакивает так, что его стул отлетает назад. Препод даже не успевает ничего сказать. Он уже идёт к выходу. — Максимов! — орёт преподаватель. — Вернись! — Нахуй сходи, — бросает он через плечо и хлопает дверью. В аудитории повисает тишина. Препод стоит с мелом в руке, моргает. Потом кто-то прыскает со смеху. — Нихуя он выдал, — шепчет кто-то сзади. — Да он всегда был отбитый, но чтоб так… Я сижу и думаю не о преподе. Думаю о том, что такого у него могло случиться. Дальше пары идут, как по накатанной, но спокойно — только на вид. — Эй, голубок, — тянет Косой через ряд. — Ты чё, синяки коллекционируешь? — Ему, наверное, нравится, — подхватывает Денис. — Типа фетиш. Смех. Я делаю вид, что не слышу. Смотрю в тетрадь. Ручка дрожит. — Ну вот, — хмыкает он. — Опять молчит. Наверное, горло после отсосов болит. Снова мерзкий смех. Отсталые люди, считающие, что такие шутки делают их крутыми. Я сжимаю ручку сильнее. Пальцы белеют. Вроде всё проходит более-менее спокойно, никакого физического воздействия. Предпоследней парой физра, а с последней можно уйти, наверное. Иду в спортзал. Пахнет там как обычно противно: резиной, потом и носками. Пара начинается, физрук ставит играть в волейбол. Буквально сразу мяч летит в меня. Резко, без замаха — я даже не сразу понимаю, откуда. Удар в бок. Воздух выбивает из лёгких. — Ой, сорян, — ухмыляется Косой. — Не заметил. Ещё один мяч. В плечо. — Аккуратнее, — говорит физрук, но вяло, без интереса. Я отхожу к стене, опираюсь на неё спиной. Тело уже ноет целиком. Чувствую, как на коже расползаются новые гематомы. Не критично. Просто неприятно. Просто больно. Косой проходит мимо и тихо бросает: — Расслабься, это ж физра. Я ничего не отвечаю. Даже не смотрю на него. Когда пара заканчивается, я переодеваюсь медленно. Каждое движение отдаётся в рёбрах. Никто больше не лезет — им уже не так интересно. Для них это всё — игра. А для меня — просто ещё один день, который надо пережить. В голове гул, тело ноет, футболка липнет к спине. Переодеваюсь и иду в столовую, нужно немного поесть, иначе тошнота начнёт усиливаться, и до дома спокойно не доеду. Беру суп, сок. Руки дрожат, но я делаю вид, что всё нормально. Сажусь за крайний стол, почти в углу. Спиной к людям — чтобы не видеть. Снова делаю ошибку. Успеваю съесть две ложки. — О, смотрите, — раздаётся за спиной. — Он жрёт. Смех. Громкий, нарочитый. Передо мной садится Мокрый. Разваливается, закидывает руку на спинку соседнего стула, будто хозяин тут. — Ты знал, что гнидам вроде тебя, в столовую путь заказан? Тут люди порядочные едят, а после тебя, зафаршмаченного, неизвестно какие приборы брать, нам потом как тут есть? — он наклоняется ближе. Я молчу. Смотрю в тарелку. Суп уже остыл. Поднимаю на него взгляд. Ошибка. — Хули ты вылупился? — ухмыляется он. — Отсосать хочешь? Сбоку появляется Денис. Берёт мой стакан с соком. — Мокрый, чё ты с ним пиздишь, — говорит он. — Лучше приправь ему супчик. Смех вокруг громче. Кто-то издалека кричит: — Аккуратнее, а то опять декан прибежит! Мокрый наклоняется над моей тарелкой и медленно, показательно плюёт прямо в суп. Не резко — с паузой. Чтобы я видел. — Всё, — говорит он. — Теперь можешь есть. Я смотрю на тарелку. На мутное пятно. В голове пусто. Ни злости, ни стыда — только мерзкое, вязкое ощущение, будто меня вытерли об пол. — Ну чё, — Денис наклоняется ко мне. — Аппетит пропал? Он не ждёт ответа. Выливает сок мне на голову. Холодная липкая струя стекает под футболку, по животу, в джинсы. — Ой, — тянет он. — Кажется ты облился. Я резко встаю. Слишком резко. Денис толкает меня в плечо — без замаха, просто чтобы я не удержался. Я лечу назад, стул переворачивается, поднос падает, тарелка с грохотом разбивается. По животу прилетает пинок, я падаю на спину, боль разрастается по всему телу. — Бля, смотри куда прёшь, хуесос! — орёт Миша. Я лежу на полу. В ушах шум. Живот жгёт, тело ноет. Надо мной нависают лица: довольные, злые, скучающие. — Сам виноват, — говорит Мокрый. — Нахуй ты вообще сюда пришёл? — Ему жрать хочется, — хихикает кто-то. — Видно, дома не кормят. — Так его и дома, наверное, не любят, — бросает Денис. — Никто не любит. Это больнее, чем толчок. Я поднимаюсь. Молча. Поднимаю рюкзак, даже не смотрю на них. Футболка мокрая, стрёмное ощущение. Иду к выходу, слышу вслед: — Эй, аккуратнее, а то опять «случайно» упадёшь! Дверь хлопает за мной. Иду на остановку, вещи неприятно липнут к телу, но я не обращаю внимая, становится холодно, через пару минут подъезжает автобус, захожу, сажусь в самый дальний угол. В автобусе тепло. Прижимаюсь лбом к стеклу. Город за окном плывёт, и возникает чувство, как будто не со мной всё это происходит. Внутри пусто, но где-то глубже начинает подниматься усталость. Не физическая — другая. Та, от которой хочется просто, чтобы всё остановилось. «Если бы можно было нажать кнопку. Чтобы не было универа. Не было этих лиц. Не было меня такого». Хочется к маме. Так остро, что сводит грудь. Хочется просто сесть рядом, уткнуться лицом ей в плечо и сказать: мне плохо. И чтобы она сказала, что всё будет нормально. Хотя бы соврала. Автобус проезжает мою остановку. Я замечаю это слишком поздно — или не хочу замечать. Табличка мелькает, двери не открываются. Я не встаю. «Пусть едет дальше. Пусть ещё круг. Может, если я не выйду, всё исчезнет». Глупо, но других мыслей нет. Только усталость и это желание — чтобы не было больше ни шагов, ни взглядов, ни слов. На конечной почти все выходят. Я остаюсь. Водитель смотрит на меня в зеркало, хмурится, но ничего не говорит. Разворачивается. Мы едем обратно по маршруту. Темнеет. В стекле отражается моё лицо — синяк, припухшая скула, пустые глаза. Я смотрю и думаю, что мама бы испугалась. А потом думаю, что мамы больше нет, и от этого становится ещё хуже. Когда наконец выхожу, уже вечер. Не резкий, не тёмный — просто уставший. Такой, в котором день будто сдаётся без боя. Я иду домой медленно, почти волочусь, и всё время ловлю себя на мысли, что не уверен, хочу ли я вообще туда дойти. Возле подъезда сажусь на лавочку. Холодная. Спина ноет, в боку тянет, дыхание ещё не до конца ровное. Нужно просто посидеть. Дать телу догнать голову. Я смотрю в асфальт, в крошки у бордюра, считаю окна в которых горит свет. Пытаюсь ни о чём не думать — получается плохо. — Матвей? Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Андрей. Сосед сверху. Он идёт с пакетом из магазина, куртка расстёгнута, шарф болтается как попало. Видит меня — сразу замедляется, будто боится спугнуть. — Привет, — говорит он и чуть улыбается. Не натянуто. По-настоящему. — Привет, — отвечаю я. Он ставит пакет на землю, садится рядом, оставляя между нами расстояние. Не лезет. Это сразу чувствуется. — Давненько тебя не видел, — говорит он. — Думал, ты уехал в другую квартиру. Я пожимаю плечами. — Редко сейчас выхожу из дома,— отвечаю уставшим голосом. Он кивает, будто этого объяснения достаточно. Потом немного тише: — Как ты… держишься? Я открываю рот, чтобы сказать «нормально», но почему-то не могу. Просто выдыхаю. — По-разному. Андрей не давит. Просто сидит рядом. Потом говорит: — Слушай… я понимаю, что это глупо звучит, но если вдруг… ну, захочешь просто поговорить. Не обязательно о чём-то конкретном. Можешь подняться. Я почти всегда дома. Я киваю. В горле что-то неприятно сжимается. — Спасибо. Он смотрит на меня внимательнее. Слишком внимательно. И вдруг нахмуривается. — Ты промок? Я машинально смотрю на себя. Под расстёгнутой курткой видно тёмное пятно на футболке. — А… да. В столовой облился. — Ага… — тянет он, переводя взгляд выше. На синяк. На разбитый нос. — И это тоже столовая? Я улыбаюсь уголком рта. Криво. — Очень агрессивная она у нас, — издаю нервный смешок. Он вздыхает. Не смеётся. — Матвей, — говорит мягко, — я не буду лезть. Правда. Но если вдруг станет совсем хреново — ты не обязан это тянуть один. Понял? Я снова киваю. На этот раз медленнее. — Понял. Он встаёт, поднимает пакет. Перед тем как уйти, кладёт руку мне на плечо — осторожно, будто проверяя, можно ли. — Береги себя, ладно? — Ты тоже. Андрей заходит в подъезд, а я остаюсь сидеть. Достаю наушники, включаю музыку. Не чтобы заглушить мысли — просто чтобы они не так громко били в голову. Сижу ещё немного, слушаю, как кто-то смеётся у соседнего дома, как хлопает дверь машины. И вдруг — это ощущение. Не звук. Не движение. Взгляд. По спине проходит холод. Я медленно поднимаю голову. Серёжа. Он стоит у края двора. Один. Не близко, но и не далеко. Руки в карманах. Лицо странное — не злое, не насмешливое. Как будто он здесь телом, а головой где-то ещё. У меня внутри что-то обрывается. Сердце резко ускоряется, ладони становятся мокрыми. Я вскакиваю, оглядываюсь — он один. Не жду, не думаю. Просто подрываюсь к подъезду. Ключи дрожат в руках, один падает, я матерюсь сквозь зубы, поднимаю, вставляю. Лифт сегодня кажется слишком медленным, поэтому я выбираю лестницу. Шаг за шагом, выше, быстрее. Только когда захлопываю дверь квартиры и поворачиваю замок, позволяю себе остановиться. Прислоняюсь лбом к двери. Дышу. Считаю вдохи. Раздеваюсь и иду сразу в душ. Горячая вода льётся по плечам, по шее, по спине. Я стою, пока кожа не краснеет, пока тело не начинает чувствовать себя хоть немного живым. Оборачиваю полотенце на бёдрах и иду на кухню, ставлю чайник и открываю окно. Свежий воздух проходится мурашками по мокрому телу. Достаю сигарету и закуриваю. Мысли сначала не идут. В голове пусто, как после сильного удара. Я просто смотрю в темноту за окном, считаю этажи в доме напротив, делаю затяжку за затяжкой. А потом где-то на фоне, почти случайно, возникает идея — тихая, осторожная. «А если просто всё бросить и уехать? Просто исчезнуть? Например сбежать из России. Мама ведь когда-то говорила про свою знакомую за границей. Кажется, она живёт где-то на Гавайях что-ли. Может, можно найти её контакты в маминых вещах, попробовать написать ей, попросить помощи, она тогда предлагала маме переехать к ней». Я прикидываю почти автоматически: продать квартиры, машину. На счетах тоже деньги есть — бабушкины, мамины. Хватит. На первые года три точно хватит. Английский у меня отличный, мама об этом всегда заботилась. В теории всё складывается слишком легко, будто это уже готовый выход. И на секунду становится даже легче. А потом мысль обрывается. Потому что уехать я, может, и смогу. А вот оставить его — нет. Серёжу я бросить не могу. Знаю его почти два года. С того момента, как Андрей переехал в наш дом. Серый тогда стал часто к нему приходить — лучший друг, почти брат. Он никогда не обращал внимания на прохожих. И на меня — тоже. Проходил мимо, не задерживая взгляда. А я — задерживал. С первой встречи. Глупо, банально, но именно так. Я просто увидел его и понял — это он. Часто сидел у подъезда, лишь бы ещё раз увидеть его. Потом судьба будто решила нас свести: один универ, одна группа. Я ведь сначала даже обрадовался. Наивно подумал, что, может, получится хотя бы поговорить. Подружиться. Стать кем-то больше, чем пустым местом. Вместо этого он стал моим кошмаром. Самым страшным. И самым любимым. Я терплю всё. Потому что даже ту боль, что он причиняет мне, является контактом. Его голос, его прикосновения — пусть грубые, пусть злые — всё равно наша связь. Стыдно это признавать, но это правда. Сегодня я снова его увидел. И он был другим. Потерянным. Сейчас Серый в одном доме со мной. И от этого одновременно страшно и странно спокойно. Я докуриваю, тушу сигарету, закрываю окно. Мысль об отъезде я аккуратно откладываю куда-то вглубь. Не отказываюсь от неё — просто не сейчас. Может, потом. Когда станет легче. Когда я смогу. «В идеале бы конечно с ним.» Иду в комнату, ложусь на кровать прямо так, в полотенце, и смотрю в потолок. «Я могу бросить всё. Но не его». По крайней мере, пока — не могу.