Тихо. Он слышит твою боль.

Матвей. Подрываюсь от боли — не резкой, а жгучей, тянущей, будто кто-то изнутри раздвигает рёбра и проверяет, сколько я ещё выдержу. Пару минут просто лежу, дышу коротко, неглубоко, и пытаюсь понять, где нахожусь. Потолок знакомый. Трещинка в углу. Я дома. Поворачиваю голову — и взгляд цепляется за тумбочку. Три таблетки. Стакан с водой. Поставлены ровно, без спешки. Не так, как ставят, когда «на, выпей и отвали». Тянусь — и тут же шиплю, сквозь зубы. Боль простреливает так, что в глазах темнеет. Но руку не отдёргиваю. Дотягиваюсь. Таблетки во рту горчат, вода холодная, проливается неровно, часть попадает не туда — закашливаюсь, но всё-таки проглатываю. Падаю обратно на подушку. Сердце колотится. Закрываю глаза. И флешбэки прошлой ночи накатывают. Вспоминаю руки. Горячие, уверенные. То, как он держал, не резко, не неловко, а будто… знал, как. По спине пробегает волна мурашек, неприятно-сладкая. «Да нет. Это сон был. Сто процентов». «Да?..» Мысль о том, что это было не наяву, почему-то обидно обжигает. Глупо. «Да и что это вообще было? Забота? Или жалость?» От жалости меня всегда выворачивает. Закрываю лицо руками, вдавливаю ладони в глаза. — А-а-а, бесит… — выдыхаю вслух, почти шёпотом. И в этот момент до меня доносится запах. Сладкий. Овсянки. С яблоком. Замираю. «Походу, я вчера всё-таки сдох». Поднимаюсь с кровати с третьей попытки. Ноги ватные, корпус будто чужой. Иду — нет, ползу на кухню, придерживаясь за стены. Захожу и просто стою. На плите — кастрюлька. Маленькая. Аккуратная. Подхожу, открываю крышку — ещё тёплая. Значит, приготовили недавно. Голова начинает гудеть. — Чего… — выдыхаю сам себе. Щипаю себя за руку — больно. По-настоящему. Значит, не сон. Беру ложку, пробую. Точно с яблочным пюре. И вкус… не просто похожий. Тот самый, как мама готовила, когда я болел. В груди вдруг сжимается так, что дышать трудно. «Не может быть, это он приготовил? Не, это на него не похоже. Совсем. В моём представлении, он сжёг бы кухню вместе со мной». Точно. Утром же Андрей должен был зайти. Возвращаюсь в спальню, беру телефон. Смотрю на время. 16:25. «Ни фига, сколько я проспал». Опускаю взгляд на входящее сообщение и сердце замирает. Быстро открываю чат. Серый: «Матвей, прости меня. И спасибо, что… ладно, забей. Я там кашу сварганил. Поешь, пожалуйста, а то судя по холодильнику, ты вообще не питаешься.» Читаю. Ещё раз. И ловлю себя на том, что улыбаюсь. Тупо. По-идиотски. — Сука… — тихо говорю, — ну ты чего… «Но он же старался. Значит, ночью — не сон. И руки. И голос. Всё было по-настоящему». Я вообще сейчас как будто не в себе. Его видимо вчера подменили. ConsiderateСергей — это вообще совместимо? Голова начинает ныть. «Потом. Подумай об этом потом». Сажусь за стол, ставлю кастрюлю. Первая ложка — осторожно. Вторая — быстрее. На шестой понимаю, насколько был голоден всё это время. И главное, нет никакой тошноты. «Фокусы. Не иначе». Слышу глухой стук в дверь. — Открыто, — кричу. Андрей заходит, останавливается в дверях. Несколько секунд просто смотрит. На меня. На кастрюлю. На то, как я ем. — Ну, — тянет он, — я смотрю, тебе явно лучше. Даже готовишь. — Не, это не я, — улыбаюсь, сам не зная почему. — Это Серёжа. Он сразу напрягается. — Ты чё, всё-таки его пустил вчера?.. — голос ниже, жёстче. — Матвей, ты вообще идиот? Или он тебе реально все мозги отбил? Я же не для этого ответил тебе, что не хочу видеть его. — Пустил, — пожимаю плечами. — И нет, не идиот. Просто… я так захотел. — Киваю на кастрюлю. — Видишь? Он мне даже приготовил. Андрей долго смотрит. Потом медленно выдыхает. — Вы оба… — качает головой. — Больные. — Пауза. — Ладно. Доедай. Потом обрабатывать будем. Киваю. Доедаю всё до дна, даже остатки со стенок. Запиваю водой. Встаю. В гостиной Андрей уже разложил мази, перекись. У него движения спокойные. Сажусь, он начинает обрабатывать, молчит какое-то время, потом вдруг говорит: — Матвей… Я напрягаюсь. — Ты прости за Серого. — За что? — тихо. — За всё. — Он делает паузу, потом продолжает. — Он не совсем отмороженный и безнадёжный. Правда. Просто… его таким сделали. Я молчу. — Мама у него умерла, когда ему одиннадцать было. У отца — вечная работа. А воспитанием занимался дядя. — Андрей усмехается криво. — Не человек. Скотина. Он из него цепного пса делал. Без чувств. Без жалости. Чтобы слушался и рвал. — Он тяжело вздыхает. — Серый даже со мной иногда бывает отбитым. Но потом быстро отходит. Он просто… не знает, как по-другому. Он никогда не видел любви. Что-то внутри щёлкает. Ночь. Его замешательство. Его неловкая забота. Завтрак. «Может ему просто стало меня жалко». От той мысли передёргивает, ведь я ненавижу жалость. Андрей заканчивает, собирает всё. — Может пойдём ко мне? В приставку зарубимся? Чё тебе тут в одного сидеть. — Пойдём, — соглашаюсь сразу. Потому что одному и вправду оставаться сейчас тяжко. Натягиваю мастерку, чтобы не поднимать руки, и мы со скоростью черепахи поднимаемся к нему. Прохожу в зал. Сажусь в кресло-мешок. Удобно. Боль почти не чувствуется. Андрею звонит Алиса. Он уходит на кухню. Я слышу только тон — мягкий, тёплый. Он так с ней разговаривает, будто с чем-то хрупким и важным. А как он на неё смотрит, словно ангела увидел. «Вот бы Серый так на меня смотрел». «Нет. Нет. И ещё раз нет. Я плыву куда-то не туда». Хотя… а почему бы и не поплыть. Терять мне всё равно нечего. — Выбрал игруху? — кричит Андрей. — Ага. — Врубай. Жду, он садится в компьютерное кресло, включаю футбол, выбираем себе команды и игра понеслась. Мы почти отыграли второй тайм, как телефон у Андрюхи снова завибрировал. Я всё же ставлю на паузу. Вдруг там что важное. Он смотрит в телефон, хмурится. — Серый пишет. В животе что-то сжимается. «Действительно важное». — Ты не должен на него злиться из-за меня, — говорю тихо. — Я злюсь не из-за тебя. Из-за всей этой херни в целом. — Не стоит, — давлю дальше. — Мне кажется, ты ему сейчас нужен. Он вздыхает. — Он хочет приехать. Поговорить. Я спущусь вниз. Ты поиграй пока. — Хорошо. И тут я сам от себя не ожидаю, как мой рот выдаёт странную херню: — Вы же вместе вернётесь? Андрей видимо услышал в моём голосе надежду, потому что сначала его брови ползут вверх. Потом он смотрит на меня внимательно. Слишком внимательно. Качает головой. — Не думаю, что это хорошая идея, Матвей. «Кажется, он только что догадался». Отмахиваю от себя эту мысль и возвращаю игру. Выбираю одиночный режим и зависаю. Теряю счёт времени. Очухиваюсь, когда боль снова накрывает. За окном уже темно. Андрея всё нет. Ладно. Моё дело — таблетки. Поднимаюсь, цепляясь за стену. Выхожу в подъезд. Лифт, конечно, не работает. Плетусь вниз по лестнице — и на следующем пролёте натыкаюсь на них. Лица у них такие, будто я умираю или это лицо у меня просто сейчас ведёт. — Да не умираю я, — огрызаюсь. — Может, отойдёте? Таблетки выпить надо. Они отмирают, отходят. Я делаю шаг… и в следующий момент меня подхватывают сильные руки. Быстро. Надёжно. В три счёта меня доносят до квартиры и ставят на ноги. «И что это было?» Открываю дверь, тихо бурчу: — Не стоило, — и быстро, насколько могу в данном случае, захожу, закрывая дверь прямо перед его носом. Сердце колошматит не по-детски, я даже на минуту забыл, зачем вообще пошёл домой. «Точно, таблетки выпить надо». Всё ещё находясь под адреналином, влетаю в комнату, хватаю бутылёк, выпиваю таблетки, ложусь на кровать, поворачиваю голову, и только сейчас понимаю, что всё это время телефон был дома, с открытым диалогом Серого. Беру телефон, он нагрелся, пока лежал в активном состоянии. В диалоге висит второе без ответа сообщение. Серый: «Мне правда жаль.» Вот же сука. Жалость — самое мерзкое чувство из всех возможных. От неё внутри сразу скручивает, как от кислоты. Я даже не думаю — пальцы сами бегут по экрану.

Я:

«Иди ты нахуй со своей жалостью.

Она мне никуда не упёрлась.

Себя лучше пожалей.»

Отправляю. И почти сразу внутри что-то больно дёргается, будто за живое зацепили. «Ну и нахуя так грубо?» Хотя нет. Нормально. Он заслужил. Ответ прилетает через минуту. Слишком быстро, чтобы он успел остыть. Серый: «Я не жалел тебя. Я написал, что мне жаль. Это разные вещи.» Я смотрю на экран, щурюсь. Пальцы зависают над клавиатурой. «Вот и что мне на это ответить?»

Я:

«Не думаю.

По-моему, это одно и то же.

Просто интерпретируется по-разному.»

Ответ — почти сразу. Серый: «Интер-что?» Из меня вырывается короткий смешок. Невольный. Сам не понимаю, почему. Печатаю уже с кривой улыбкой.

Я:

«Интерпретировать, Серёжа, значит раскрывать смысл.»

Секунда. Две. Серый: «Дохуя умный? Или я тебе мозги не все отшиб?» Фыркаю.

Я:

«Я всегда умным был.

А твои удары, если честно,

для моих мозгов — девчачьи.»

И только после отправки до меня доходит, что именно я написал. «Вот и нахуя я снова нарываюсь? Он же реально может сейчас спуститься. И добьёт меня прямо здесь». Паника подкатывает волной, пока я смотрю, как он печатает. Три точки. Исчезли. Появились снова. Серый: «Спишу это сообщение на сотряс. Считай сегодняшний день благотворительностью.» Хочется написать ему что-нибудь едкое. Или наоборот — что-нибудь слишком честное. Оба варианта одинаково хуёвые. Я просто блокирую экран. «Хватит». Надо в душ. Срочно. Пока мозги окончательно не потекли. Иду в ванную. Медленно, как старик. Каждый шаг отзывается в рёбрах тупой, вязкой болью. Раздеваюсь, морщусь, глядя на синяки — фиолетовые, жёлтые, какие-то уже зелёные, будто тело решило поэкспериментировать с палитрой. Горячая вода сначала бьёт слишком сильно, приходится убавлять напор. Стою, упёршись лбом в плитку, закрываю глаза. В голове пусто ровно секунду — редкая роскошь. Потом всё равно накрывает: его руки. Его короткие, аккуратные движения, как он поддерживал плечи, чтобы я не завалился. Почти… бережно. «Да нет. Не начинай». Вылезаю из ванны ещё медленнее, чем заходил. Вытираюсь, натягиваю шорты. Плетусь на кухню. Беру стакан, наливаю воду, делаю пару глотков. Достаю сигареты, прикуриваю, затягиваюсь — и после трёх затяжек, понимаю, что хочу жрать так, будто не ел дня три. «Чудо-каша, видимо. Побочка». Подхожу к холодильнику, открываю, заранее зная, что там пусто. И зависаю. Полки почти забиты. Несколько секунд просто смотрю, не моргая. — Сраный спонсор… — выдыхаю и усмехаюсь. Закрываю дверцу. Жевать сейчас всё равно не смогу — челюсть ноет, как старая рана, да и готовить я так и не научился, сколько бы ни пытался. Тушу сигарету с видом печального человека, который только что проиграл спор самому себе, и плетусь в зал. Достаю мазь. Надо намазать, пока не забил и не забыл. Грудь, бока — нормально. До спины не дотягиваюсь. Пробую ещё раз, морщусь, шиплю от боли и сдаюсь. «Ну конечно. Без вариантов». Сажусь, смотрю на телефон минут пять, будто он может сам что-то решить за меня. Потом всё же набираю Андрея. Он берёт трубку на третьем гудке. — Андрей… — делаю паузу, подбирая слова, — мне дико неудобно просить, но я сам до спины не достаю. Помазать надо. Ты бы не мог спуститься? — Ты с каких пор таким вежливым стал? — усмехается он. — С тех пор как мне голову поправили, — хмыкаю. — Так что? На секунду тишина. — Я бы с радостью, но я у Алисы. Скорее всего, тут и останусь, — в голосе даже извинение слышно. — Да нормально, — спешу успокоить его. — Сегодня не трону тогда спину, переживу. — Могу Серого попросить, — как бы между прочим бросает он. — Он у меня ночевать остался. Я замираю. — К тому же, — продолжает Андрей, явно наслаждаясь паузой, — мне казалось, ты сегодня хотел его увидеть. — Я… — язык заплетается, и это бесит сильнее боли. — Не… не надо. «Блять». — Понял, — слишком легко отвечает он. — Ща звякну. — Андрей, стой! — Поздно. Гудки. — Ну не-е-е-ет, — тяну я в потолок и падаю на диван, закрывая лицо руками. — Он меня сейчас здесь убьёт. Тихо. Быстро. Без свидетелей. Лежу, слушаю, как сердце долбит в рёбра — будто ему там тоже не хватает места. Так и валяюсь, уткнувшись лицом в ладони, когда в подъезде раздаются шаги. Сначала не понимаю, что это он — просто чужая, тяжёлая поступь. Уверенная. Спокойная. Потом ловлю ритм. Чёткий. Знакомый. Так ходит только один человек. «Блять». Рывком подскакиваю с дивана — и тут же жалею об этом. В боку будто что-то коротит, дыхание сбивается, перед глазами на секунду темнеет. Останавливаюсь посреди комнаты, не зная, куда себя деть. Сесть? Стоять? Спрятаться? Или не открывать? «Глупо». Стук в дверь короткий, без лишних церемоний. Я делаю глубокий вдох, открываю. Он стоит на пороге, руки в карманах, челюсть напряжена, взгляд злой, тяжёлый. Такой взгляд обычно предшествует чему-то очень неприятному. «Ну всё. Добивать пришёл». — Так и будешь смотреть? — раздражённо бросает он, и голос возвращает меня в реальность. — А… не, заходи, — отхожу в сторону. Он сразу проходит в зал. Напряжение от него чувствуется физически — как электричество в воздухе. Я плетусь следом и сажусь на диван, стараясь не делать резких движений. Серый молча берёт тюбик, садится сзади. Выдавливает мазь мне на спину. Я успеваю вспомнить, что она холодная — но только на долю секунды. Потому что сразу после этого чувствую его пальцы. Горячие. Грубые. Тяжёлые. Он размазывает мазь медленно, уверенно, почти нежно — и этот контраст меня убивает. От всего этого у меня перехватывает грудь, сердце будто спотыкается, кровь приливает совсем не туда, куда сейчас можно. По коже бегут мурашки — предательские, слишком заметные. Он явно их замечает, потому что замирает. Всего на секунду. «Сука. Всё. Сейчас переклинит. Сейчас он мне опять врежет». Я напрягаюсь автоматически, дёргаюсь чуть вперёд. Серый это замечает. — Не трону я тебя больше, — говорит он ровно. Пауза. — По крайней мере не сейчас. От этого спокойствия становится ещё хуже. И, как обычно, когда мне страшно, рот решает жить своей жизнью. — Типа благотворительность продолжается? — усмехаюсь я. — Типа того. Голос у него низкий, почти мурчащий. От этого снова бегут мурашки — и почти сразу боль. Он надавливает на один из синяков, я шиплю сквозь зубы. — Завязывай, — коротко бросает он и встаёт. — Я вообще-то ничего не делал, придурок, — вырывается у меня. Тут же жалею об этом и поднимаю на него взгляд. Судя по выражению его лица, выгляжу я сейчас как кот из «Шрека» — жалко и беспомощно. Он тяжело вдыхает, разворачивается и идёт к двери. И тут в голове щёлкает. Идея тупая. Определённо дурацкая. Бессмысленная. — Серёж! — окликаю я, пока он не ушёл. — Подожди… Я сейчас приползу. Поднимаюсь, цепляясь за мебель, как инвалид. Он уже стоит у двери, смотрит вопросительно. — Слу-у-ушай… — тяну я, не зная, как начать. Сердце колотится, ладони влажные. Я запускаю руку в волосы, прикусываю губу и тут же морщусь — боль вспыхивает. Переминаюсь с ноги на ногу. Он молчит. — Короче, — выдыхаю наконец. — А твоя благотворительность… может ещё немного поработать? — В смысле? — он явно не понимает. — Ну… я… — запинаюсь. — Ладно, забей. «Дебил. Какой же я дебил». — Да говори уже, — бурчит он. — Чё хотел. — Приготовь пожрать, пожалуйста — сдаюсь я и выпаливаю на одном дыхании. — Челюсть болит, жевать больно, а готовить я так и не научился. Поднимаю на него взгляд. Он выглядит так, будто я только что выбил его из реальности. Несколько секунд он просто смотрит. Потом что-то в нём щёлкает — он молча идёт на кухню. Я облегчённо выдыхаю и только сейчас замечаю, насколько мокрые у меня ладони. Иду следом, сажусь за стол и наблюдаю. Серый двигается уверенно, без суеты. Засучивает рукава — и я ловлю себя на том, что слишком внимательно слежу за его руками. Крепкие, пальцы уверенные, быстрые. Он разбивает яйца одной рукой, даже не глядя, солит на глаз, мешает — движения резкие, но точные. Он выглядит… правильно. И красиво. На своём месте. Будто кухня — продолжение его тела. «Я точно сплю». «Иначе такого не бывает». «Просыпаться я теперь не хочу». Свет падает на его профиль, подчёркивая линию челюсти. Он хмурится, сосредоточенный, и мне вдруг становится странно тепло в груди. Серый ставит сковороду на стол, наливает чай, протягивает вилку. Я пробую осторожно. Губам больно, но вкус перебивает всё. Ем быстро, жадно, будто меня не кормили несколько дней. Серый стоит напротив и молча смотрит. Наверное, я сейчас и правда похож на бездомного пса. И, конечно, именно в этот момент я совершаю самую идиотскую ошибку. — Очень вкусно, — говорю я довольным тоном. — Знаешь, если тебе каждый раз придётся избивать меня до предсмертного состояния, чтобы потом ты вот так ухаживал за мной… я с удовольствием соглашусь. Тишина. Он меняется мгновенно. Челюсть каменеет, кулаки сжимаются. Мне не страшно — мне стыдно. Он смотрит так, будто сейчас ударит. — Ты еблан, — говорит он тихо и уходит, хлопнув дверью. А я остаюсь сидеть за столом, с вилкой в руке и ощущением, будто только что почти дотронулся до чего-то важного — и тут же всё испортил.

***

Прошла уже неделя с того моего тупого комплимента. Сообщение Серому — извинения, сбивчивые объяснения, попытка сказать «я не это имел в виду» — было прочитано в тот же вечер и благополучно проигнорировано. Собственно, а на что я рассчитывал? Я почему-то решил, что между нами нет этой неловкости. Что можно сказать глупость — и ничего не рухнет. Зачем тогда вообще эти телодвижения были? А, да… кажется догоняю. Обычная жалость. Всё логично, всё по местам. Иногда ловлю себя на мысли, что лучше бы он тогда просто добил меня — честнее было бы. Без этих утренних каш, горячих ладоней и взглядов, которые я теперь прокручиваю в голове, как заезженную плёнку. «Ладно. Это всё мои догадки». Физически мне уже заметно лучше. Рёбра ноют только если резко вдохнуть или повернуться неудачно, синяки сходят, челюсть почти не напоминает о себе. Я мог бы ещё неделю спокойно отлежаться, но… мне жуть как хочется его увидеть. Поэтому бодро шагаю в универ. Захожу в аудиторию и первым делом, сам не осознавая, ищу его глазами. Конечно, нахожу. Серый уже на месте — развалился на стуле, одна нога вытянута, вторая подогнута, телефон в руках. Взгляд поднимается — и мы на секунду ловим друг друга. Мурашки бегут по коже, будто кто-то резко провёл ладонью вдоль позвоночника. Тут же отвожу глаза и иду к своей парте. Первая пара тянется вязко. Препод говорит что-то про темы, планы, зачёты — слова проходят мимо. Я машинально делаю пометки, но мысли всё время съезжают вбок. В сторону Серого. В сторону того, как он сидит, как лениво щёлкает ручкой, как иногда наклоняется к соседу, что-то коротко бросает — и уголок рта дёргается в усмешке. Он снова такой, каким был всегда. И ни следа от того человека, который держал меня ночью, чтобы я смог выпить таблетки и готовил мне еду. На перемене замечаю странную вещь: меня больше не задевают. Никто не шепчется за спиной, не кидает косые взгляды. Просто обходят стороной. Как будто я — прозрачный. Или помеченный. «Честно? Так даже легче». На второй паре я ловлю себя на том, что несколько раз проверяю телефон. Глупо. Ничего там не будет. И не появляется. Экран остаётся пустым, как и я внутри. Он мне не ответит. Он даже за всё утро, после короткого переглядывания, ни разу не посмотрел в мою сторону. На обеде иду в столовую, сажусь за дальний стол, пробую поесть, но вместо этого просто ковыряюсь в еде, больше из привычки. Всё-таки есть не особо хочется. Серый проходит мимо с ребятами, смеётся — коротко, хрипло. Этот звук почему-то застревает под рёбрами, там, где ещё ноет. Косой кидает взгляд в мою сторону и бросает своё излюбленное: «пидор». «Вот и всё», — думаю я. Вот и вернулось всё на круги своя. Последняя пара проходит быстрее. Я уже не жду ничего. Просто считаю минуты до конца дня. Когда звонок наконец разрезает аудиторию, Серый встаёт первым. Закидывает рюкзак на плечо, не оборачиваясь, идёт к выходу. И только в дверях, на долю секунды, будто чувствует взгляд — чуть замедляется. Но не поворачивается. Он уходит, а я ещё какое-то время сижу, не двигаясь, будто если шевельнусь — всё рассыплется. Потом всё-таки поднимаюсь, медленно собираю вещи и выхожу. На улице уже по-настоящему холодно. Вдыхаю глубже — и тут же жалею об этом: рёбра простреливает так, что темнеет в глазах. — Блять… опять забыл, — шепчу себе под нос. Останавливаюсь, пережидаю, пока отпустит. Дрожь пробегает по телу — не столько от холода, сколько от боли. Спускаюсь по лестнице осторожно, иду к остановке. Присаживаюсь, лавочка ледяная, сразу вскакиваю обратно, ругаясь. Переминаюсь с ноги на ногу, засовываю руки в карманы. И краем глаза замечаю движение в стороне. Чёрная машина медленно подкатывает прямо к остановке. Я даже знаю кому она принадлежит. Она останавливается напротив меня. Стекло со стороны пассажира опускается, и я слышу всего одно слово: — Садись. Сердце делает что-то совершенно неприличное — будто кувырок назад, с разгона. Приказной тон, низкий, мурчащий голос, этот его спокойный контроль — и мозг просто отключается. Я даже не думаю. Открываю дверь и сажусь, одновременно проклиная себя за то, что уголки губ сами собой ползут вверх. Он ничего больше не говорит. Просто включает поворотник и вливается в поток. В машине тепло, пахнет чем-то знакомым — его парфюмом и корицей. Я сижу слишком ровно, будто на экзамене. Очень хочется повернуть голову и посмотреть на него, но я упрямо пялюсь в окно, делая вид, что за стеклом происходит что-то невероятно интересное. Тишина тянется. — Ты ел вообще? — вдруг спрашивает он, не глядя. Я моргаю. От неожиданности. — Чего? — тупо переспрашиваю. — Ел, говорю? — повторяет он. — Хоть что-то за эту неделю. Вот тут у меня, конечно, язык отказывает мозгу в подчинении, и на нервозе несу очередную дичь: — Если так переживаешь, мог бы написать, или заехать — ляпаю я и тут же в мыслях бью себя по лбу. — Извини, неудачная шутка. «Ну какой идиот». Он чуть сильнее сжимает руль. Я это замечаю. — Так ел или нет? — снова спрашивает, уже тише. — Ел, — вздыхаю. — Ну… иногда доставку, в основном бутеры и бичпакеты. «Ну вот и нахуя я это сказал?» Пауза. Он медленно качает головой, будто услышал именно то, чего и ожидал. — Пиздец, — коротко. Больше он ничего не говорит до самого дома. Мы выходим из машины. Холод сразу кусает кожу, но внутри мне почему-то тепло — нервно, странно. Он захлопывает дверь, кидает взгляд на подъезд. — Я к Андрюхе поднимусь, — бросает. — Потом к тебе. Приготовлю что-нибудь. И, не дожидаясь реакции, заходит внутрь. А я остаюсь стоять, слегка охуевший. Потом до меня наконец доходит смысл сказанного, и я, как идиот, улыбаюсь. Широко. Довольно. Как чеширский кот. Дома первым делом переодеваюсь. Футболку брать не тянет — остаюсь в штанах и с голым торсом. Не специально, конечно. «Просто… так удобнее». Уговариваю себя именно этим. Он приходит минут через тридцать. Слышу, как открывается дверь. Выглядываю из кухни, он снимает куртку, идёт сначала в ванную, моет руки. Вода шумит недолго. Потом шаги — на кухню. Внутри у меня сейчас мандраж, и надо разобраться какой именно, но оставлю это на потом. Серый выглядит напряжённым, плечи чуть подняты, но взгляд уже не такой жёсткий. Спокойнее. Почти домашний. Он молча достаёт продукты из морозилки на стол. «Я даже в морозилку не заглядывал, а она тоже забита, постарался на славу». Двигается спокойно, без суеты, будто всегда тут был. Я сижу на стуле, локти на стол, стараюсь не палиться, что откровенно пялюсь, но всё равно взгляд цепляется — за руки, за плечи, за то, как он чуть наклоняется к плите. — У тебя всегда плита моросит? — спрашивает он, не глядя. — Ага. — отвечаю. — Классика, — хмыкает он. Щёлкает зажигалкой, поджигает конфорку. Пламя ровное. Он кидает взгляд на сковородку, будто оценивает, потом открывает замороженный картофель. — Ты всегда так готовишь? — спрашиваю я. — Как? — он оборачивается. — Ну… уверенно. Он пожимает плечами. — Не знаю. Просто делаю. Голодным быть не люблю. — Это чувствуется, — киваю. — Я вот… совсем не умею. — Почему не научился? Вопрос простой, без подвоха. Я задумываюсь. — Я учился, правда руки у меня видимо из одного места растут, потому что так и не смог. Поэтому мама постоянно готовила, и как таковой нужды учиться снова не было, потом… потом как-то само. Ел что есть. Он кивает, закидывает картоху в сковородку, солит, что-то насыпает ещё, а я просто любуюсь этим процессом. — А ты? — спрашиваю. — Ты где научился? — Сначала с мамой готовил, а после её смерти, уже просто по видосам учился, — коротко отвечает. — Хочешь жить, как говорится… — Умей вертеться, — заканчиваю за него фразу. — Именно, — без эмоций. Наступает тишина, только переворачиваемая картошка на сковородке, заполняет шипением кухню. — Болят ещё? — вдруг спрашивает он. — Что? — Рёбра. Я машинально делаю вдох поменьше. — Терпимо. Если резко не дышать и не ржать. — Терпишь значит, а на пары нахуя припёрся тогда? — По тебе соскучился, — усмехаюсь я краем губ. «Я скоро нарвусь. Нафига я провоцирую». Он молчит, отворачивается, вижу, что сильно напрягся, выключает плиту, перекладывает еду на тарелку, ставит передо мной. — Ешь, — говорит просто. Я беру вилку, пробую. И реально — вкусно. Не «с голодухи», а просто хорошо. — Ты, кстати, вкусно готовишь, — говорю уже без дурацких подколов, чтобы разрядить обстановку. — Знаю, — спокойно отвечает он и, наконец, садится напротив, открывает окно и закуривает. Я улыбаюсь в тарелку. — Ты всегда такой… хмурый? — спрашиваю. — А ты всегда такой ебанат? — парирует он. — Только когда нервничаю. — А сейчас нервничаешь? Я на секунду зависаю. — Немного, — честно отвечаю я. Он кивает, будто это логично. Мы снова замолкаем. Я продолжаю есть, сегодня никуда не тороплюсь — просто ловлю вкус, тепло в желудке, редкое ощущение, что всё… нормально. Домофон звонит резко, слишком громко. Я вздрагиваю так, будто в меня выстрелили, ладонь сама летит к груди. Паника накрывает мгновенно — дурацкий побочный эффект, с которым я пока не научился жить. Делаю глубокий вдох, рёбра тут же сводит, будто их стягивают ремнём. Задерживаю дыхание на счёт три. Выдыхаю. Ещё раз. Только когда отпускает, позволяю себе тихо зашипеть от боли. Поднимаюсь, стараясь не делать резких движений, и иду в коридор. Серый уже открыл дверь. Услышав шаги, он оборачивается — взгляд цепкий, внимательный, и в нём мелькает что-то похожее на беспокойство. Я ловлю это и автоматически дёргаю губой в подобие улыбки, мол, всё окей, не парься. Курьер уже стоит на этаже. Протягивает мне коробку, потом ручку и тыкает пальцем в строку, где нужно расписаться. Расписываюсь криво, забираю посылку, закрываю дверь. Сразу иду в мамину спальню. Я давно превратил её в нечто вроде кинотеатра — большой телек, колонки, всякая техника. Сегодня сюда идеально впишется приставка и комната станет ещё и игровой. На радостях вообще забываю, что в квартире я не один, пока Серый не подаёт голос: — Это чё? Я сижу на полу и рву упаковку. — Приставка. У Андрюхи такая же, я у него играл, норм тема. Решил себе взять, — пожимаю плечами и продолжаю ковырять коробку. Через секунду до меня доходит. — Бляяять… — вырывается у меня, и голос выходит куда более расстроенным, чем я планировал. — Ты чего? — он садится на край кровати. — Я забыл докупить настройку. Я вообще ни хрена не понимаю, как её активировать и всё в этом роде… — злюсь сам на себя. — Помочь? — спокойно предлагает он. — А ты умеешь? — я тут же оживляюсь и поворачиваюсь к нему. — У меня такая же. Могу просто в свой аккаунт зайти. Я молча встаю, театрально показываю руками на приставку — мол, вперёд — и сам сажусь на кровать. Серый поднимает коробку, ставит приставку на полку, подключает провода. Движения уверенные, отработанные. Потом садится прямо передо мной, берёт джойстик, начинает что-то настраивать. На экран я почти не смотрю. Всё моё внимание приковано к его спине, к шее, к профилю, когда он чуть наклоняет голову. Сердце колотится как сумасшедшее, и мысль в голове одна, абсолютно идиотская и навязчивая — просто обнять. Прижаться. Почувствовать эти руки ещё раз, не через боль, не через страх, а просто так. — Готово, — говорит он. Я вздрагиваю, будто меня поймали на чём-то постыдном. Чувствую, как краснею, быстро отвожу взгляд, забираю джойстик из его рук. — Спасибо, — голос сбивается, выходит почти хрип. — Да без проблем. Ладно, играй. Мне идти надо, — он встаёт и выходит в коридор. Ну вот. А вечер только начал казаться… волшебным. С тяжёлым вздохом иду за ним. — Спасибо ещё раз, — говорю уже у двери. — И за еду. И за приставку. И за то, что подвёз. — Не благодари, — коротко отвечает он. — Всё, бывай. Дверь закрывается. Я остаюсь один и понимаю, что этого времени мне было катастрофически мало. И странно — он больше не кажется мне кошмаром. Не кажется монстром. Да, бил. Да, рядом с ним всегда те, кто издевался надо мной. Но он сам… он ведь не такой. По крайней мере, не всегда. Может, мы всё-таки сможем. Может, между нами не только эта чёртова пропасть, которую я себе придумал.