Тихо. Он слышит твою боль.

Серый. Я по-прежнему не знаю, к кому мы должны заскочить. Андрюха объяснял в машине, что соседа его избили, а этот придурошный вместо того, чтобы в больнице остаться, приперся домой, поэтому Андрей как настоящий сосед, и вроде как друг, не мог оставить его в таком состоянии. Конечно, я рассказал ему причину, по которой мне крайне желательно остаться сегодня ночевать у него, без лекций в общем-то не обошлось, ведь он не сторонник рукоприкладства, да и насилия в целом, поэтому я спокойно всё выслушал. Паркуюсь на против дома, мы выходим, Андрюха спешит и на ходу кидает: — Буквально на пару минут заскочим, я намажу гематомы. Заходим в подъезд, поднимаемся на третий этаж, Андрюха подходит к двери, стучит, потом ещё раз. Дверь открывается. И мир как будто схлопывается. Зверёк. Он стоит, вцепившись пальцами в ручку двери, будто она его держит. Лицо синее. Бровь рассечена, кровь стекает с брови по щеке. Губы разбиты. На теле большие, синие кровоподтёки. «Боже что же я натворил, еблан». Он смотрит прямо на меня. Андрей щелкает ему перед носом: —Матвей! Приём, ты завис. Он отмирает, отходит и опирается на стену, Андрюха сразу идёт в кухню, а я стою в прихожей. Зверёк продолжает смотреть на меня, и я нихуя не понимаю, что в его голове. Внутри начинается зуд. С кухни доносится голос Андрюхи: — Матвей! Иди сюда. Сейчас обработаем, пока ты тут не отключился к хуям. Матвей отталкивается от стены. — Чего встал? — голос хриплый, будто горло разодрали. — Проходи. Он делает шаг — и его ведёт. Я ловлю его рефлекторно, за талию. Он ледяной, как будто всю кровь из него выжали. От этого прикосновения меня прошивает током — резко, больно, сладко. — Не трогай, — шипит он. — Я сам. Я отпускаю. Он идёт на кухню, шатаясь, но упрямо. Остаюсь в коридоре на секунду. Смотрю на тёмное пятно крови у ванной. На полотенце, брошенное на пол. Слышу, как Матвей шипит от боли. Захожу. Андрюха хмурится, намазывая гематомы. Работает аккуратно, но зло, как будто лечит не тело, а собственную ярость. Потом вдруг замирает, поднимает брови — и до него, наконец, доходит. — Блядь… — выдыхает он. — Матвей. Тот сидит, опёршись локтями о стол. — Мм? — Это он? — Андрей кивает в мою сторону. — Серый? Зверёк даже не задумывается. — Нет. Тишина. Андрюха медленно поворачивается к нему. — Нахуй ты врёшь? —Я не вру, — пожимает плечом зверёк и тут же морщится. — Не он. — Матвей, — голос у Андрюхи становится жёстче. — Я не долбоёб. Посмотри на себя. — Смотрю каждый раз в зеркало, — усмехается тот. — Привык. Андрюха смотрит на меня. Долго. В упор. — Ты? — Да, — говорю я честно. — Это я. И его будто подменяют. Он резко ставит тюбик на стол. — Ты вообще понимаешь, что ты натворил?! Ты, блядь, совсем ебанулся?! Это что, по-твоему, нормально — так людей избивать? Он хватает меня за локоть и тащит к двери. Матвей пытается встать. — Не надо — Ложись спать! — рявкает Андрей. — Я завтра утром зайду. Мы выходим в подъезд. Дверь захлопывается. Поднимаемся в квартиру. Он молчит всю дорогу. Дома швыряет ключи на тумбу, садится, проводит рукой по лицу. — Знаешь, что самое обидное? — говорит наконец. Я молчу. — Я не ожидал, что твой дядя настолько тебя выдрессировал, — он смотрит прямо на меня. — Что ты можешь вот так просто кинуться на невиновного парня. Я сжимаю челюсть. — Он сделал из тебя оружие, Серый. И ты даже не замечаешь. — Не надо, — тихо говорю я. — Не начинай — Я уже начал, — устало отвечает он. — Потому что это даже не драка. Это… — он запинается, а затем выдаёт, — мне сейчас капец как не хочется тебя видеть, надо время, чтобы подумать. Уходи, Серый, я сам тебе позвоню, когда буду готов поговорить. Я киваю и выхожу. Спускаюсь на один пролёт и сажусь прямо на ступеньки. Спина к стене, локти на коленях. Достаю телефон, бессмысленно листаю ленту. Домой не хочу. Там отец — усталый, виноватый, с этим своим взглядом «я всё проебал, оставив тебя с братом». Пацанам звонить — тем более нет. Не сейчас. Думаю просто посидеть ещё немного, а потом покататься по городу. Без цели. Проходит, может, минут десять. Дверь сверху открывается. Я поднимаю голову, уже собираясь встать и уйти — думаю, кто-то из жильцов. Но это Матвей. Он стоит в проёме, бледный, уставший. — Заходи, — говорит просто. И исчезает в квартире, оставляя дверь открытой. Я сижу в полном, блядь, ахуе минуты две. Потом медленно поднимаюсь. Захожу. И закрываю дверь на замок. В коридоре и на кухне темно. Свет горит только в зале. Иду туда, шаги глухие, будто квартира их глотает. Захожу тихо. Зверёк достаёт постельное из шкафа. Делает это медленно, с перекосом в плече, будто каждое движение отдаётся болью. Кладёт всё на диван, поворачивается ко мне. — Дальше сам, — говорит ровно. — Я не в том состоянии, чтобы быть гостеприимным. Ни злости, ни упрёка. Просто констатация. Он проходит мимо меня, почти задевает плечом. Я чувствую запах — апельсин, что-то аптечное и ещё его, тёплый, живой. В груди будто кто-то ногтями царапает изнутри. — Матвей, — окликаю я. Голос не мой. Севший, чужой. Он даже не оборачивается. — Ты это… — Забыли, Серёж, — перебивает он, уже у двери своей комнаты. — Там на кухне аптечка осталась. Смени бинт, а то уж больно потрёпанный он у тебя. И уходит. Дверь закрывается тихо, без хлопка. Как будто он и это бережёт. Я кладу руку на грудь и растираю. Бесполезно. Ебаный зуд только сильнее. Он не болью, нет. Он как внутреннее напряжение, как если бы внутри было слишком тесно. Иду на кухню. Включаю свет. Достаю бинт, перекись, йод. В ванной быстро перематываю руку. Перекись щиплет, но это даже приятно — хоть что-то понятное, конкретное. Заклеиваю, затягиваю бинт. Проверяю — держится. Возвращаюсь в зал. Раскладываю диван. Постельное не стелю — не до этого. Беру плед, кидаю на себя и падаю прямо в одежде. Закрываю глаза. Сон не идёт. В голове, как заевшая плёнка, снова и снова прокручивается события сегодняшнего дня.

***

После объявлений отца универ не взорвался — просел. Как старый пол под ногами: ещё держит, но трещины пошли. Зверька больше никто не трогал. Не из уважения — из осторожности. Проходили мимо, отворачивались, делали вид, что его нет. Как будто если не смотреть, он исчезнет сам. Почти всё оставшееся время я провёл в кабинете отца. Там всегда было одно и то же: тяжёлый стол, запах кофе и ощущение, что ты уже виноват, просто ещё не понял — в чём. — Ты вообще понимаешь, чем это может закончиться? — отец смотрит поверх очков. — Условка. Минимум. — Меня там не было, — отвечаю я. Ровно. Без эмоций. — Не было?! — он повышает голос. — Видео кто выложил?! — Максим, — дядя вклинивается мягко, почти лениво. — Давай без истерик. Я поговорю с Сергеем. Он поворачивается ко мне и подмигивает. Так, будто между нами всё давно решено. — Вперёд, — отец машет рукой, потом устало снимает очки и трёт переносицу. — Только без глупостей. Мы выходим в коридор. Дядя идёт первым. Прямая спина, шаг выверенный, руки в карманах. Он никогда не суетится. Он знает, что будет дальше, и ему это нравится. На крыльце он останавливается и не сразу говорит. Просто стоит и смотрит вперёд. — Видишь? — наконец бросает он. Я перевожу взгляд. Зверёк. Стоит на остановке, уткнувшись в телефон. Плечи напряжены, как будто он ждёт удара даже со спины. — Знаешь, что в нём самое мерзкое? — дядя говорит спокойно, почти буднично. — Он ведь даже не понимает, что делает. Я молчу. — Такие, как он, всегда одинаковые, Сергей. — Дядя поворачивается ко мне вполоборота. — Сначала они «ничего не хотят». Потом «случайно» оказываются рядом. Потом «ой, я просто рассказал». А дальше — ты уже крайний. — Он делает шаг ближе. — Он пошёл к твоему отцу не потому, что ему больно или страшно за себя. А потому что ему нравится. Нравится быть жертвой. Нравится, когда вокруг суета. Когда он в центре внимания. У меня внутри что-то сжимается. Не злость ещё. Пока просто давление. — Ты думаешь, он остановится? — дядя усмехается. — Сегодня видео. Завтра жалоба. Послезавтра — заявление. И угадай, на кого оно ляжет? — Он наклоняется ко мне чуть ближе. — На тебя. На отца. На друзей. Я чувствую, как кулаки сами сжимаются. — И знаешь, что самое смешное? — продолжает он. — Такие, как он, всегда уверены, что им всё можно. Что если они пидоры, то их будут защищать. А потом удивляются, почему им ломают челюсти. Я сглатываю. — Ты же не такой, — дядя выпрямляется. — Ты нормальный. Ты мужик. И ты не позволишь какому-то… — он делает паузу, подбирая слово, — …педику таскать твоё имя по кабинетам. — Он наклоняется ко мне и шепчет: — Фас. И всё. Будто выключили свет и включили другой. Я иду. Быстро. Не думая. В пять шагов оказываюсь рядом. Хватаю его за шею. Не душу — держу. Фиксирую. Смотрю в глаза. «Дерись. Сопротивляйся». Он не двигается. Я бью. В челюсть. Чётко. В уголках губ появляется кровь. И он улыбается. Эта улыбка — как гвоздь в грудь. Та самая. С фотографии. Внутри поднимается зуд. Липкий. Я ненавижу его. Ненавижу за то, что он есть. Бью снова. И снова. Пока мир не сужается до ударов. На секунду становится легче. Я отпускаю. Он падает. Всё ещё улыбается. — В стукачи заделался, пидор? — слышу свой голос, будто со стороны. Он начинает смеяться. Истерично. Ломано. Затем садится на колени, руки на асфальте, смотрит прямо на меня и говорит: — Ну что ты, Серёженька, остановился. Прикоснись ко мне ещё раз. Я ведь так люблю твои кулаки. Меня будто ударили током. «Пожалуйста, не отпускай. Люблю. Серёженька». Это не слова — это крючья, которые цепляются внутри. Зуд разрастается по всему телу, что становится трудно дышать. Хочется разорвать кожу, залезть внутрь и почесать, чтобы наконец отпустило. Но так нельзя. Я сделаю кое-что получше. Мне правда кажется, что это лучше. Конечно, я об этом буду потом жалеть, но не в этот момент. — Какой же ты придурок… — шепчу я. Заношу ногу. Носок встречается с его челюстью. Кровь разлетается по сторонам. Он падает назад. Но меня это не останавливает. Пинаю в бок. «Придурок». В спину. «Придурок». По ноге. «Придурок». Замахиваюсь снова — и меня резко хватают за капюшон. — В машину, — голос дяди сзади. Спокойный. Контролирующий. Я отступаю. Сразу. Без споров. Иду к машине. Вокруг испуганные взгляды, шёпот. Мне всё равно. Я всего лишь выполнял команду. Сажусь в машину, глядя прямо перед собой, и жду, пока дядька сядет рядом. Дом встречает глухой тишиной. Не спокойной — выжидающей, будто стены знают, что сейчас будет. Я сижу на кухне, он ушёл в зал, не знаю, сколько прошло времени, но из раздумий меня вырвал звук входной двери, которая распахнулась с таким грохотом, что у меня внутри что-то дёргнулось. Отец. Даже куртку не снял. Лицо перекошено, челюсть ходит ходуном. — Ты что сделал?! — орёт он с порога. Я инстинктивно наклоняюсь назад. Дядя — нет. Он спокойно проходит к столу, садится, будто его вообще не касается этот крик. — Успокойся, Максим, — говорит он ровно. — Ничего страшного не произошло. — Не произошло?! — отец подходит ближе, нависает над ним. — Ты понимаешь, что вы натворили?! — Ничего серьёзного, — дядя поднимает взгляд. — Просто показали этому отбросу, где его место. Отец резко переводит взгляд на меня. Я не отвожу глаз. — Показали? — он снова смотрит на брата. — Ты буквально натравил моего сына. — Я направил, — поправляет дядя. — И это был правильный поступок. Потому что по-другому таким объяснить нельзя. Тут нет выбора. — Какой, к чёрту, выбор?! — отец с размаху бьёт кулаком по столу. — Ты вбивал ему в голову, что есть «нормальные» и «ненормальные»! Ты говорил ему, что их нужно убивать! — И правильно говорил, — дядя пожимает плечами. — Потому что этот отброс — пидор. — Да хоть транс! — отец взрывается. — Хоть кто угодно! Он в первую очередь человек, ты это понимаешь?! — Не ври себе, — дядя смотрит холодно. — Ты бы сам его не защищал, если бы он не настучал. Отец замирает. — Нет, — режет он слово. — Он не стучал. И ты это знаешь. Ты ведь сам слышал, что он просил ничего не делать и замять это. Тишина падает резко. Я чувствую, как внутри что-то обрывается, смотрю в пол. Перед глазами всплывает зверёк. Его улыбка. Его смех, когда я бил. А он выходит даже не виноват. Зуд становится болезненным. — Ты сломал моего сына, — голос отца становится тише, но в этом тоне больше ярости, чем в крике. — Ты научил его решать всё кулаками. Ты превратил его в оружие. — Я сделал из него сильного, — отвечает дядя. — Ты сделал из него монстра. — Долгая пауза. — Убирайся, — говорит отец. — Максим — Убирайся. — он смотрит прямо в глаза брату. — С этого момента ты не подходишь к моей семье. Никогда. У тебя больше нет брата. Дядя медленно встаёт. — Ты же пожалеешь, — бросает он. — Не стоит угрожать мне, — отвечает отец. — Я не последний человек, Женя. И ты это прекрасно знаешь. Дядя молча идёт в гостиную, берет свою сумку и уходит. Дверь закрывается глухо. Без хлопка. Как окончание разговора навсегда. Отец садится, устало проводит рукой по лицу. — Серёж… — он долго молчит. — Прости меня. Я поднимаю взгляд. — Я знал, какой он, — продолжает отец. — И всё равно позволил ему быть рядом. Думал, что контролирую. Ошибался. Внутри меня всё сжимается. — И ты прости, — говорю я глухо. — Я… я правда не должен был. Я… Это… Сегодня переночую у Андрея, — говорю я. — Нам всем нужно остыть. Отец кивает. Медленно. — Хорошо. Поезжай. Беру куртку и выхожу, не оглядываясь. Потому что если оглянусь — будет хуже.

***

Из флешбэков меня вырывает глухой стон из спальни зверька. Не резкий — тянущийся, хриплый. Я открываю глаза, пару секунд просто лежу, прислушиваясь, а потом поднимаюсь. Иду к его комнате. Там темно. Свет горит только от прикроватной лампы — жёлтый, тусклый. Он лежит на кровати, свернувшись калачиком, подтянув колени к груди, и медленно покачивается из стороны в сторону, будто пытается убаюкать боль. — Матвей, — зову тихо, почти шёпотом. — Ммм… — мычит он в ответ и пробует выпрямиться, но тут же сдаётся. Плечи опускаются, вырывается тяжёлый, обессиленный выдох. Сразу понимаю, обезбол перестал действовать. Выхожу на кухню, включаю свет. Беру бумажку от врача, пробегаюсь глазами, нахожу нужное название. Достаю бутылёк, встряхиваю — таблетки глухо бьются о пластик. Высыпаю три в ладонь, потом беру стакан, набираю воды. На секунду замираю. В груди снова начинается этот чёртов зуд — тянущий, будто изнутри наждачкой водят. «Не сейчас. Только не сейчас». Я глубоко выдыхаю и возвращаюсь в комнату. Он всё в той же позе. Лицо бледное, губы сухие. Когда слышит мои шаги, приоткрывает глаза и театрально их закатывает. «Ты, блять, серьёзно?» — Держи, — сажусь на край кровати и протягиваю таблетки. Он тянет руку. Я перекладываю колёса ему в ладонь. Второй рукой он пытается упереться в матрас, чтобы приподняться, но тело его не слушается — плечо дрожит, он тихо шипит от боли. Я мешкаю секунду. Всего одну. Потом пододвигаюсь ближе, аккуратно просовываю руку ему под плечи и приподнимаю. Он напряжённый, холодный, а у меня ладони горячие — контраст бьёт током. Зуд внутри резко усиливается. Я беру стакан и подношу к его губам. Он закидывает таблетки в рот, я чуть наклоняю стакан. Он глотает, морщится, но пьёт. Пару капель проливаются на подбородок, я машинально стираю их большим пальцем — и только потом понимаю, что сделал. Опускаю его обратно на подушку. Он тяжело выдыхает, закрывает глаза… и вдруг берёт меня за руку. Просто так. Не тянет, не сжимает — просто удерживает. Меня будто прошивает. Я не двигаюсь. Сижу, как вкопанный. Зуд расползается по всему телу, изнутри медленно выворачивает наизнанку. В голове пусто, только одно тупое ощущение: что-то идёт не так. Он дышит ровнее. Пальцы постепенно слабеют. Сон всё-таки забирает его, и рука соскальзывает. Я осторожно поднимаюсь и почти на ватных ногах выхожу из комнаты. «Дичь какая-то со мной происходит». Прикрываю за собой дверь, иду в зал, падаю на диван, укутываюсь в плед. Тот сбивается, но мне плевать. «Да серьёзно. Мне просто стрёмно. Я избил его ни за что — вот мозг и едет. Выдаёт всякую хуйню». Закрываю глаза — и на этот раз сон всё-таки накрывает.