Тихо. Он слышит твою боль.

Зачётная неделя в универе напоминала затяжной прыжок в мясорубку — с той лишь разницей, что мясорубка была набита формулами, графиками и бесконечными списками литературы. В коридорах стоял сплошной гул: кто-то в панике дописывал шпаргалки на подоконниках, подтирая пот со лба, кто-то пытался «договориться» с преподами, предлагая кофе или просто умоляя взглядом, а я просто пытался не сдохнуть от объёма цифр и теорий, которые в мою голову упорно не лезли, как будто там уже был полный завал. Каждое утро начиналось по одной и той же схеме: я вваливался в холл, ловил взгляд зверька — короткий, но полный поддержки, как будто он мысленно передавал мне: «Ты справишься, Серый». Мы продолжали играть в «дистанцию», но теперь это было больше похоже на секретный код между нами, чем на настоящий игнор. Никто из пацанов не замечал, или делали вид, что не замечают. Препод по экономтеории, старый хрен с замашками диктатора — седой, с вечно прищуренными глазами и голосом, от которого мурашки по коже, — гонял нас по полной программе. “Вы здесь не на пикнике, господа студенты!” — рычал он, раздавая билеты. Я сидел на зачёте, тупо глядя в свой билет, и понимал, что графики в моей голове превратились в какие-то бессмысленные каракули, как будто нарисованные пьяным художником. Телефон в кармане вдруг завибрировал, и я украдкой вытащил его под партой. Зверёк: «Посмотри на 14-ю страницу тетради, которую я тебе вчера заложил. Там схема кривой спроса. Просто представь, что это траектория удара в челюсть, только плавнее» Я невольно хмыкнул, стараясь не привлечь внимание препода. Представил: кривая спроса как апперкот — резкий, но с плавным завершением. И, чёрт возьми, сработало. Я начал чертить график, объясняя его на зачёте с таким энтузиазмом, будто это был план атаки на ринге. Сдал на «3», и для меня это было равносильно олимпийскому золоту, я даже вышел из кабинета с ухмылкой. Когда я вывалился в коридор, зверёк стоял у автомата с кофе, делая вид, что выбирает напиток. Я прошёл мимо, показав ему большой палец вверх. Он чуть приподнял свой стаканчик в ответном тосте, и в его глазах мелькнула гордость. «Молодец, Серый,» — подумал я, чувствуя прилив энергии. Но настоящий ад разгорелся на зачёте по ФМТ. Тот самый препод, который обещал меня закопать ещё в начале семестра, реально взялся за дело. «Максимов, вы здесь не на экскурсии!» — шипел он, глядя на меня поверх очков. Я три часа потел над задачами, которые мы со зверьком решали у него дома накануне — уравнения, расчёты, таблицы. В какой-то момент я просто завис, глядя в окно на серый декабрьский день: снег валил хлопьями, а в голове пустота. Всплыл голос зверька: «Серёж, не тупи, просто делай по алгоритму. Шаг за шагом: сначала формула, потом подстановка значений.» Я сжал ручку так, что она хрустнула в пальцах, и начал писать, бормоча под нос: «Ладно, Матвей, как скажешь.» Задача пошла, за ней вторая. Когда я вышел из аудитории с заветной росписью в зачётке, у меня руки тряслись от адреналина больше, чем после жёсткого спарринга на ринге. Зверька нигде не было видно, и я сразу набрал сообщение.

Я:

«Закрыл. Этот урод меня чуть не сожрал, но я вылез. Ты чёртов гений, Матвей. Без твоих подсказок я бы утонул в этих формулах»

Зверёк: «Я всегда это знал. Горжусь тобой. И не забудь, завтра ещё статистика — повтори среднее арифметическое» К концу недели я был выжат как лимон — глаза красные, голова гудит, как после травки. Пацаны звали «обмыть» промежуточные итоги в ближайшем баре: — Серый, давай, пивка хапнем, расслабимся!— предложил мне Мокрый. Но я просто отмахнулся, ссылаясь на то, что батя ждёт дома с отчётом. На самом деле я просто хотел тишины и зверька. В коридоре меня перехватил Ден — наш главный заводила, с вечной ухмылкой и сигаретой в зубах. — Слышь, Серый, ты реально за эту неделю стал какой-то… правильный. Зачёты щёлкаешь как орехи, с нами почти не висишь.— Он прищурился, и в его голосе проскользнула подозрительность, смешанная с любопытством. — Ден, отстань, — ответил я максимально холодно, стараясь не сорваться. — Я просто хочу, чтобы батя мне мозг не выносил на праздниках. Хочешь бухать — иди бухай с остальными. А я спать хочу, сил нет. Он хмыкнул: — Ладно, ладно, не кипятись. Но выглядишь ты странно, братан. Как будто влюбился или херня какая приключилась. Я развернулся и пошёл к выходу, не отвечая. На остановке уже стоял зверёк, делая вид, что ждёт автобус — руки в карманах, шарф до носа. Когда я подкатил к нему и открыл дверь, он быстро запрыгнул внутрь, оглядываясь по сторонам. — Ты выглядишь ужасно, Серый, — улыбнулся он, разглядывая мои тёмные круги под глазами и растрёпанные волосы. — Как будто не спал неделю. — Заткнись, Матвей, — я устало откинулся на сиденье, но с улыбкой. — Я всю неделю жил в ебаных учебниках. Если я ещё раз услышу слово «инфляция» или «дифференциал», я за себя не ручаюсь. Голова пухнет. Я завёл мотор, но не трогался с места. Просто сидел и смотрел на него — на его красивые глаза, на лёгкую улыбку, которая всегда меня подкупала. — Спасибо, Матвей. Без тебя я бы уже вылетел из универа. Ты меня вытащил, серьёзно. Он ничего не сказал, просто протянул руку и на секунду сжал моё предплечье, передавая тепло. В этой пустой машине, посреди забитой парковки универа, это было лучше любого зачёта. Мы выдержали эту неделю. Впереди оставался только Новый год — и надежда, что он принесёт что-то хорошее. Гипермаркет за день до Нового года — это филиал ада на земле. Народу тьма: все толкаются тележками, орут на детей, ищут какой-то особенный горошек или майонез, а в колонках на репите крутят «Jingle Bells», от которых у меня уже через десять минут начал подёргиваться глаз и ныть виски. Мы разделились: Андрюха с Алисой унеслись в отдел декора и «чего-нибудь к чаю», она тащила его за рукав, восклицая: «Смотри, какие милые гирлянды с мишками!», а он стонал: «Милая, нам точно нужны эти мишки? Мы не в детском саду.» Нам с Матвеем досталась самая ответственная миссия: алкоголь и продукты по списку. Зверёк катил тележку, сверяясь со списком в телефоне — аккуратный, как всегда, с сосредоточенным выражением лица. Он выглядел в этой толпе каким-то слишком правильным и уязвимым, но на фоне всей этой предпраздничной истерии он казался совсем хрупким, как будто вот-вот потеряется в этой суете. — Так, вискарь взяли… — я закидывал бутылку в тележку, стараясь не задеть проходящих мимо бабок с их огромными сумками. — Матвей, ты чё там высматриваешь? Землю обетованную? — Нужно вино. Алиса просила сухое, красное, — он прищурился, разглядывая верхнюю полку, где стояли ряды бутылок. — Вон то, кажется, подойдёт. “Cabernet Sauvignon”, 2018 год. — Он потянулся вверх, стоя на цыпочках, но какая-то тетка в пуховике, огромная, как танк, с корзиной полной консервов, беспардонно толкнула его плечом, пролезая к своим коробкам. Зверёк качнулся, едва не влетев в стеллаж, и я услышал его тихий «Ой!» Внутри у меня мгновенно полыхнуло яростью. Я в два шага оказался рядом, придержал его за талию, возвращая в вертикальное положение, и ледяным взглядом проводил тетку. Та сразу как-то резко передумала брать вино, пробормотала «Извините» и слиняла в сторону овощей. — Нормально? — спросил я, не убирая руки с его поясницы чуть дольше, чем того требовали приличия, чувствуя тепло его тела сквозь куртку. — Да, Серый, всё ок, просто тесно здесь, как в метро в час пик, — он чуть улыбнулся, но я видел, что его эта суета утомляет: глаза чуть прищурены, плечи напряжены. Я достал нужную бутылку, кинул её в тележку и, вместо того чтобы пойти дальше, потянулся к Матвею. Прямо здесь, посреди рядов с бухлом, где люди сновали как муравьи. Я поправил на нём шарф, который немного развязался от толчка, и на мгновение задержал пальцы у его подбородка, поднимая его взгляд на себя. — Не отставай от меня, — негромко сказал я, перекрывая шум толпы. — А то тебя тут затопчут и не заметят. Держись ближе, ладно? Он кивнул, и в его глазах мелькнула благодарность: «Хорошо, Серый. Я постараюсь». В этот момент из-за поворота вывернули Андрюха с Алисой. В их тележке уже горой лежали мандарины, какие-то гирлянды с лампочками, огромная пачка фейерверков и куча сладостей. — О, нашли вас! — Алиса просияла, размахивая пакетом с конфетами. — Ого, Серый, ты вино сам выбирал? Не верю! Ты же всегда берёшь что подешевле и покрепче. — Матвей выбирал, — буркнул я, убирая руку, но оставаясь стоять к нему почти вплотную, плечом к плечу. — Он в этом шарит лучше. А вы что, весь магазин скупили? Андрюха посмотрел на нас, перевёл взгляд с моей руки на лицо Матвея, который заметно покраснел, и хитро прищурился: — Ага, видим, вы тут не только вино выбираете. Ладно, не красней, Матя. Поехали на кассу, пока не разорились. Мы шли к выходу, и я чувствовал странную лёгкость в груди. Сегодня я не пытался изображать перед друзьями каменную статую «крутого парня», просто заботился о Матвее, потому что хотел этого. И судя по тому, как Алиса задорно щебетала с зверьком о винах, а Андрюха спокойно шёл рядом со мной, можно было понять простую вещь: Мир не рухнул. Наоборот, он наконец-то начал собираться в правильном порядке, как пазл, который долго не сходился. Я никогда особо не ценил всю эту новогоднюю суету. Особенно после того, как не стало мамы — с тех пор праздник казался каким-то пластмассовым, ненастоящим. Эти ёлки с мигающими огнями, фальшивые огоньки в окнах, натянутые улыбки родственников… тошно было от всего этого. Но в этот раз всё ощущалось иначе — теплее, живее, как будто в груди зажглась искра. Батя укатил к бабушке на все праздники, там у них намечался лютый сбор родственников: тёти, дяди, двоюродные с детьми — вся эта хуйня с бесконечными тостами и салатами. Он и меня звал. Но я сразу отрезал: «Отмечаю со своими, по классике. Не переживай, батя.» Спорить он не стал, привык, что я сам по себе. И вот сейчас мы с Алисой на кухне. Вокруг срач: очистки от картошки валяются на столе, банки с горошком и кукурузой открыты, гора посуды в раковине. Матвей с Андрюхой в зале пытались разобраться с гирляндой — оттуда доносился их смех и матюки Андрея: — Блин, Матя, эта хрень запуталась, как мои мысли после вчерашнего! Дай-ка, я её раздеру. Алиса кромсала колбасу в тазик с оливье — ловко, с улыбкой, напевая под нос какую-то мелодию, — и уже минут десять подозрительно на меня косилась. Я чувствовал этот прищур кожей, как будто она сканировала меня рентгеном. В итоге не выдержал: — Ну спрашивай, Лис. Что тебя так разрывает? Вижу же, что изнутри распирает что-то. Давай, выкладывай. Она отложила нож, вытерла руки о полотенце с новогодними оленями и облокотилась о стол, глядя мне прямо в душу своими большими глазами. — Ну… мне просто интересно, как давно ты понял, что ты… ну, что Матвей для тебя не просто друг? Вы с ним такие… близкие стали. И не злись, Серый, я не осуждаю, просто рада за вас. — Я не пидор, — огрызнулся я, нарезая хлеб так агрессивно, будто это был мой злейший враг на ринге. Кусочки летели в стороны. — Даже не начинай эту тему. Просто с Матвеем как-то всё по-другому. Тянет меня к нему, и всё. Не объясню я тебе это по-умному, Лис. Это не про ярлыки, это про… ну, про него. Алиса мягко улыбнулась, ничуть не испугавшись моего тона, и положила руку на мою: —Серёж, успокойся. Я и не прошу объяснений. Просто… я тебя таким спокойным никогда не видела. Ты даже на Андрюху сегодня не орал, когда он тебе на ногу наступил в прихожей. Обычно ты бы уже взорвался: «Смотри под ноги, идиот!» А тут — тишина. Матвей на тебя хорошо влияет, правда? Я ничего не ответил, просто кинул взгляд в сторону зала. Через открытую дверь было видно зверька: он сидел на ковре и распутывал узел на проводах гирлянды. В свете тусклой люстры он казался каким-то совсем домашним, уютным — с растрёпанными волосами и сосредоточенным выражением. И в груди снова ёкнуло, глухо, но мощно, как удар сердца. — Ладно, завязывай с допросом, — буркнул я, но уже мягче. — Давай доделывай салат, скоро куранты. И не говори Андрюхе, а то он опять подкалывать начнёт. Она кивнула. Ближе к двенадцати мы наконец уселись за стол. Стол ломился от еды: классика жанра — оливье в огромном тазу, селёдка под шубой, жареная курица, гора мандаринов и холодный виски в запотевшей бутылке. В воздухе витал запах хвои от ёлки и цитрусов. — Так, народ, наливаем! — скомандовал Андрюха, разливая вино Алисе и Матвею, а нам — вискарь. — Уходящий год был… ну, скажем так, полон сюрпризов. Лично я в шоке от некоторых перестановок в нашей команде, но, сука, я рад! Он подмигнул мне, и я едва сдержался, чтобы не запустить в него мандарином: «Заткнись, Андрюха, или я тебе твой вискарь в глотку залью.» Зверёк сидел рядом со мной, почти вплотную. В какой-то момент, под столом, он осторожно коснулся своей ногой моей. Просто прижался коленом, и я замер, чувствуя, как по телу пробежал разряд электричества. — Давайте за то, чтобы в новом году не надо было ничего изображать, — тихо сказала Алиса, поднимая бокал с вином. — За честность перед самим собой. И за друзей, которые становятся семьёй. Мы чокнулись. Звон стекла в тишине комнаты прозвучал как выстрел стартового пистолета. Я опрокинул стопку, чувствуя, как огонь обжигает горло. На экране телика начался обратный отсчёт. Десять… девять… восемь… Матвей посмотрел на меня. В его глазах отражались огоньки гирлянды, которую они всё-таки победили — мигающие красным и зелёным. Он выглядел… счастливым. По-настоящему, без масок. И в этот момент мне стало абсолютно плевать на всё: на дядю с его ожиданиями, на пацанов, на то, что это «неправильно» по чьим-то правилам. Семь… шесть… пять… Когда пробили куранты за окном и Андрюха с Алисой начали вопить «С Новым годом! Ура!», я под столом крепко переплёл свои пальцы с пальцами Матвея. Его ладонь была теплой и немного дрожала от волнения. — С Новым годом, все! — заорал Андрюха, чокаясь со всеми подряд. — Пусть этот год будет эпичным! Когда в телевизоре допели последние ноты гимна, Андрюха подхватил со стола пакет с пиротехникой и загремел ключами у двери. — Всё, народ, режим домоседов окончен! — проорал он, натягивая куртку. — Зайка, хватай бенгальские огни, идём жарить небо! Серый, Матя, вы с нами? Не сидите, как старики! — Давай дуй, с балкона посмотрим, — бросил я, не оборачиваясь, всё ещё держа руку Матвея под столом. Как только за ними захлопнулась дверь и в квартире воцарилась звенящая, густая тишина — только тиканье часов и далёкий шум с улицы, я посмотрел на зверька. — Пойдём на балкон, — я кивнул в сторону окна, вставая. — Оттуда вид лучше. Весь район как на ладони, и фейерверки видно идеально. Мы вышли на морозный воздух. Город внизу уже сходил с ума: во дворах орали люди «С Новым годом!», где-то вдалеке выли сирены машин, а небо то и дело расцветало случайными вспышками — синими, золотыми, красными. Зверёк подошёл к самым перилам, опираясь на них руками. Снежинки ложились на его тёмные волосы и тут же таяли, а от дыхания шёл густой пар, клубящийся в холодном воздухе. Я встал сзади, вплотную. Помедлил секунду, чувствуя морозный ветер на лице, а потом просто обхватил его руками, смыкая замок из пальцев у него на животе. Матвей вздрогнул от неожиданности, но тут же расслабился, откидывая голову мне на плечо и вздыхая: —Серый… с тобой тепло. — Не мёрзни, — прошептал я, прижимаясь ближе. — Я тебя согрею. В этот момент внизу, прямо под нашими окнами, Андрюха наконец поджёг фитиль: «Внимание, взлёт!» С оглушительным свистом в чёрное небо взлетела первая ракета. Секунда тишины — и над нами разверзся огромный золотой купол, рассыпаясь тысячами искр, которые падали вниз, как звёздный дождь. За ним второй, красный, потом изумрудный, фиолетовый. Весь мир вокруг стал пульсирующим, ярким, нереальным — вспышки отражались в снегу, в окнах соседних домов. Я прижался щекой к его виску, чувствуя, как под моими ладонями быстро-быстро бьётся его сердце, в унисон с моим. — С Новым годом, Матя, — прошептал я ему прямо в ухо, перекрывая грохот канонады. — Пусть этот год будет нашим. — С новым счастьем, Серый, — так же тихо ответил он, прикрывая глаза от удовольствия. — С нами… да, с нами. — С нашим, — поправил я его, улыбаясь. Я развернул его к себе, не выпуская из кольца рук. В свете очередного разрыва салюта его лицо казалось чем-то невероятным: глаза бликовали разноцветными огнями, на ресницах застыл иней, а губы были чуть приоткрыты от холода и волнения. Я потянулся к нему, накрывая его рот своим. Это был поцелуй, в котором не осталось ни капли злости или отрицания. Только бесконечное, тягучее тепло и вкус праздника — смешанный с вином и мандаринами. Я чувствовал, как он отвечает мне, обвивая мою шею руками, как его пальцы зарываются в мой затылок под курткой, царапая кожу. Поцелуй был долгим и глубоким, он ощущался как обещание, которое не нужно произносить вслух: «Мы вместе, и плевать на всё». В небе продолжали греметь залпы, окрашивая нас то в синий, то в фиолетовый, но для меня в этот момент время просто остановилось. Существовал только этот холодный воздух, этот безумный город внизу и его губы — единственное, что имело значение в наступившем году. Я отстранился всего на пару сантиметров, касаясь своим носом его носа, чувствуя его дыхание на своей коже. Матвей улыбнулся так искренне и открыто, как умел только он, и прошептал: — Не хочу никуда. С тобой хорошо, Серый. И я понял, что этот Новый год я не забуду никогда. Он стал началом чего-то настоящего. Мы простояли на балконе ещё несколько минут, пока канонада во дворе не начала стихать, оставляя после себя только едкий запах пороха и сизую дымку, висящую в воздухе. Мороз уже вовсю кусал за щёки, и когда дверь в прихожую хлопнула, а в коридоре раздался топот и звонкий смех Алисы: — Милый, ты чуть дом не поджёг! Мы нехотя отлипли друг от друга. — Заходи, а то превратишься в ледышку, — я коротко мазнул губами по его лбу и затолкнул Матвея в тёплую комнату, где воздух был пропитан запахом еды и хвои. — Ну и зря вы не пошли! — орал Андрюха, стряхивая снег прямо на ковёр, не заботясь о чистоте. — Там у соседей салют в забор улетел, такой экшен пропустили! Зайка, наливай чаю, я челюсть от холода не чувствую. Матя, Серый, вы что, на балконе делали? Выглядишь ты, Матвей, как будто только что из сауны — щёки горят! Матвей смущённо улыбнулся: —Да так, фейерверки смотрели. Красиво было. Мы просидели ещё часа полтора. Доедали салаты — оливье уже холодное, но вкусное, лениво переругивались под какой-то праздничный концерт по телику, где пели поп-звёзды в блестящих костюмах. — Смотри, милый, это твоя любимая певица! — подколола Алиса. Матвей уже совсем расслабился, перестал дёргаться от каждого шутливого выпада Андрюхи и даже сам пару раз подколол его в ответ. Около трёх ночи Алиса сладко зевнула. — Всё, пацаны, мы в такси, — Андрюха поднялся, потягиваясь до хруста в костях. — Было круто. Матя, не давай ему на каникулах сильно деградировать, гоняй по экономике.— Он подмигнул, но без злобы, по-дружески. Я кивнул: — Идите уже. Счастливо. Когда за ними закрылась дверь, в квартире стало непривычно тихо. Ощущение было такое, будто мы остались в каком-то вакууме — только эхо от их шагов и лёгкий гул с улицы. Я обвёл взглядом стол: гора грязной посуды, пустые бутылки, огрызки мандаринов, крошки от хлеба. — М-да, мамаево побоище, — я почесал затылок, усмехаясь. — Ладно, давай хоть основное в раковину закинем, а то завтра утром от этого амбре задохнёмся. Не хочу просыпаться в помойке. Мы убирались молча, но это была не та неловкая тишина, что раньше — напряжённая и тяжёлая. Это была комфортная, уютная: мы просто двигались в такт, как в танце. Я сгребал тарелки, зверёк протирал стол влажной тряпкой, смывая крошки и пятна. Пару раз мы сталкивались в узком проходе кухни — плечом к плечу, — и каждый раз я задерживал руку на его талии на секунду дольше, чем нужно. Когда с уборкой было покончено, раковина забита посудой, но хотя бы стол чистый, я потащил его в свою комнату. — Слушай, Матвей, ты же в этой рубашке спать не будешь, — я открыл шкаф и начал там рыться среди свитеров и джинсов. — На, держи. Будешь моим личным оверсайзом. Я выудил свою любимую чёрную футболку ту, что побольше и старые спортивные шорты и отдал Матвею. — Спасибо, Серёж, — он улыбнулся и ушёл переодеваться в ванную. Через пару минут он вернулся, и я чуть не заржал, но вовремя сдержался, выглядел он… ну, как-то совсем по-домашнему, мило и забавно. Моя футболка спадала с одного плеча, открывая ключицу, а шорты пришлось затянуть на шнурок до упора, чтобы не свалились к ногам. — Ну ты и мелкий, конечно, — я подошёл к нему, загребая в охапку и прижимая к себе. От него пахло моим дезодорантом и шампунем — свежим, мужским, и этот микс окончательно снёс мне крышу. — Зато теперь сразу видно, чей ты. Мой дикий зверёк в моей домашней одежде. Он засмеялся тихо, уткнувшись носом в мою шею: — Серый, не дразни. Но… мне нравится. Тепло и уютно. Я поцеловал его в макушку и мы легли в постель, в этой тишине, с его головой на моём плече, я понял: это настоящее счастье. Новый год начался правильно. Я прижал его к себе, вжимаясь в его хрупкое тело всем своим весом и поцеловал. В голове абсолютный туман. Это уже не был тот осторожный поцелуй на балконе под грохот салютов — сейчас в комнате стояла тишина, в которой каждый его вздох казался оглушительным. Странная херня, но мне до жути не хотелось отлипать от его губ. Этот контакт сносил мне башню: мурашки бегали по коже, как спринтеры на стадионе, а кровь предсказуемо прилила к одному месту. Я немного охренел от собственной реакции, но сейчас мне было плевать на любые ярлыки. Поцелуй становился всё глубже. Языком раздвинул губы зверька, ныряя внутрь, наши языки встретились, изучая друг друга. Мне было мало этого касания, мало близости — я хотел изучить его полностью, разобрать по кусочкам. Я запустил руку под футболку, касаясь его кожи. Тело у него было всё такое же прохладное, и этот контраст с моими горячими ладонями возбуждал сильнее любого алкоголя. Резко перевернувшись на спину, увлек его за собой, сажая к себе на колени лицом ко мне и стягивая с него футболку. Его бёдра сразу обхватывают мою талию — кожа холодная, чуть влажная от пота, внутренние стороны бёдер мягко, но плотно прижимаются к моим бокам. Он тяжёлый ровно настолько, чтобы я чувствовал его вес, но не давил — приятная, тёплая тяжесть, которая заставляет мои мышцы напрячься в ответ. Руки Матвея ложатся мне на затылок, пальцы зарываются в волосы, ногти слегка царапают кожу головы — мурашки бегут по спине. Я снова целую его в губы, сначала просто прижимаюсь, чувствуя, как его нижняя губа мягкая, чуть припухшая, податливая. Когда он приоткрывает рот, мой язык скользит внутрь — тепло, влажно, его язык встречает мой, гладкий, горячий, чуть шершавый на кончике. Мы целуемся медленно, глубоко, слюна смешивается, губы скользят друг по другу, и каждый раз, когда наши языки трутся, по всему телу разливается мелкая дрожь. Отрываясь, спускаюсь к шее. Кожа там нежная, бархатистая, пахнет шампунем и цитрусом. Целую — губы плотно прижимаются, чувствую холод его тела под ними, лёгкую пульсацию артерии под языком. Провожу языком вверх по линии шеи — кожа покрывается мурашками мгновенно, он вздрагивает, мышцы под моими губами напрягаются и расслабляются. Когда посасываю кожу чуть ниже уха, она становится теплее, чуть солоноватая на вкус, и он тихо стонет — вибрация проходит прямо мне в губы. Перехожу на ключицы. Левая: косточка твёрдая, но кожа над ней тонкая, шелковистая. Целую по всей длине, чувствую, как под губами проступают мелкие волоски, потом обвожу языком ямку — там кожа особенно чувствительная, он дёргается, бёдра сжимаются вокруг меня сильнее, ногти впиваются мне в плечи. Правую ключицу целую медленнее: губами, потом зубами чуть царапаю — он выдыхает резко, кожа покрывается мурашками, мускулы под ней каменеют на секунду. Целую грудь. Кожа здесь горячее, чем на шее, чуть липкая от пота. Целую центр — чувствую, как его сердце колотится под рёбрами, отдаётся мне в губы. Обвожу языком вокруг левого соска — ареола сморщивается под прикосновением, сосок твердеет, становится маленьким, упругим бугорком. Беру его в рот целиком — губы обхватывают, язык крутит по кончику, посасываю — он выгибается, грудью прижимается ко мне, кожа скользит по моей коже, горячая, влажная. Правый сосок щипаю пальцами — сначала мягко, потом чуть сильнее, кручу между подушечками — он стонет громче, тело дрожит, бёдра трутся о мои мелкими движениями. Руки скользят вниз по его бокам — кожа гладкая, мышцы под ней напрягаются и расслабляются под моими ладонями. Цепляю резинку шорт — ткань чуть влажная, тяну медленно. Он приподнимает бёдра — мышцы ягодиц напрягаются, кожа натягивается, шорты сползают, трусы цепляются за стояк, потом тоже падают. Его член касается моего живота — горячий, твёрдый, бархатистый, головка оставляет влажный след на моей коже. Достаю свой — он уже пульсирует, тяжёлый, горячий. Прижимаю наши члены вместе — кожа к коже, гладкая, скользкая от предэякулята. Ощущение невероятное: его ствол твёрдый, но податливый, вены проступают под пальцами, головка горячая, чуть липкая, трётся о мою точно такую же. Обхватываю оба ладонью — тесно, плотно, чувствую, как они пульсируют в унисон, как кровь бьётся под кожей. Начинаю двигать — медленно, вверх-вниз, кожа скользит легко, с тихим влажным звуком, каждый проход по головкам заставляет нас обоих вздрагивать. Зверёк наклоняется, целует меня снова — губы горячие, влажные, язык глубоко, жадно. Мы стонем в поцелуй — вибрация отдаётся в груди, в животе. Его руки скользят по моей спине, ногти оставляют лёгкие следы, ладони горячие, чуть дрожат. Ускоряю руку — движения становятся длиннее, плотнее, наши члены трутся друг о друга, головки скользят, смазка размазывается по всей длине, ладонь хлюпает. Он отрывается от губ, целует мою шею — зубы чуть прикусывают кожу, язык проводит по ключице, оставляя влажный след. Его дыхание обжигает, стоны идут прямо мне в ухо — сладкие, хриплые, прерывистые. Чувствую, как его член начинает пульсировать сильнее в моей руке, как он набухает ещё больше, как кожа становится горячее. — Я сейчас…Серёж, — шепчет он, голос дрожит, губы касаются моего уха. Ускоряю ещё, сжимаю крепче, большой палец трётся по обеим головкам одновременно, надавливая на уздечки. Он напрягается всем телом — мышцы живота каменеют под моей ладонью, бёдра дрожат, ягодицы сжимаются. Матвей кончает первым — сильные, горячие толчки, сперма выстреливает густыми струями, попадает мне на грудь, живот, горячая, липкая, стекает по коже. В ту же секунду меня накрывает — пульсация идёт волнами, сперма смешивается с его, вытекает между нашими членами, по пальцам, капает вниз. Мы стонем вместе — громко, надрывно, тела дрожат в унисон, кожа скользит по коже, пот смешивается. Зверёк падает мне на грудь — горячий, тяжёлый, липкий. Его губы находят мои — слабые, усталые поцелуи, просто касания, дыхание горячее на моих губах. Глажу его спину — кожа мокрая, мышцы ещё подрагивают под пальцами, сердце стучит прямо мне в грудь. Мы лежим так, прижавшись, пока дыхание не выравнивается, пока кожа не начинает остывать, а пальцы всё ещё переплетены, липкие от нас обоих. И если для того, чтобы каждый раз слышать его сладкие стоны и чувствовать как он дрожит от удовольствия в моих руках, мне нужно признать, что я пидор, то похуй, пусть будет так, главное, что он будет рядом со мной, и засыпать на моей груди.