Тихо. Он слышит твою боль.

Просыпаюсь почти к обеду. Рука шарит по простыне, но там пусто, только остывший след тепла. Внутри сразу чёт кольнуло, типа «свалил, что ли?», но тут из кухни доносится плеск воды и звон тарелок. Выдыхаю. Встаю, как в тумане, башка после вчерашнего чуть гудит, но похрен. Выхожу на кухню и точно, зверёк уже там. Стоит, сука, в моей футболке, которая ему чуть не до колен, и методично драит гору посуды, которую мы за вчера накопили. Вид у него такой правильный, что аж бесит. Медленно подхожу сзади, вжимаюсь в него всем телом и сгребаю за талию, притягивая к себе так, чтоб он спиной почувствовал, что я проснулся. — Серый, блин, ты мне мешаешь вообще-то, — возмущается он, но из моих рук не вырывается, только плечом пытается меня отодвинуть. — Ну так отложи, нахер она тебе сдалась, — я наклоняюсь к его шее, вдыхая запах его кожи, и слегка прикусываю там, где пульс долбит. Зверёк шумно выдыхает, роняя ложку в раковину. Его ведет, я это чувствую каждой клеткой. Мне, сука, до безумия нравится эта власть над ним, когда одно моё движение превращает его в податливого. — Серый, блять, да погоди ты... дай доделать, ведешь себя как… — Как пидор? — перебиваю я его, усмехаясь прямо в его кожу. Зверёк наконец бросает эту грёбаную губку и разворачивается в моих руках. Волосы растрепаны, вид максимально нелепый и при этом такой, что у меня в паху снова начинает давить. — Тебе так это слово нравится? — он смотрит на меня в упор, пытаясь включить серьезность, но дыхание-то сбито. — Да нет, просто привыкаю к новому статусу, хули, — я хватаю его за подбородок, заставляя задрать голову. — Чтобы ты понимал, если уж я решил, что твои сладкие стоны мне важнее всей моей репутации на районе, то надо соответствовать. Буду самым брутальным пидором в этой дыре, — мои пальцы скользят под футболку, чувствуя тепло кожи, и я резко подхватываю его, сажая на холодную поверхность стола. Он ахает от неожиданности, от прохлады столешницы под ним, и это звук, который эхом отдается во мне, как удар тока. Его ноги раздвигаются инстинктивно, обхватывая меня за бедра, и я втискиваюсь между ними, прижимаясь всем телом. Боже, как он выглядит, волосы растрепаны, глаза полуприкрыты, полные ожидания. Я наклоняюсь, захватываю его губы своими, сначала мягко, пробуя, как будто это первый раз, но потом глубже, настойчивее. Его рот горячий, влажный, язык встречает мой с той же жадностью, и я чувствую, как он стонет в поцелуй, вибрация проходит сквозь меня, заставляя член напрячься в шортах. Руки на его шее, пальцы зарываются в волосы, тянут слегка, чтобы он запрокинул голову, и я целую его ниже: ключицу, шею, прикусывая кожу, оставляя следы, которые он увидит позже. — Ты… боже, — бормочет он, но я заглушаю слова новым поцелуем, жадным, почти грубым, потому что не могу остановиться. Его руки на моей спине, впиваются в кожу сквозь ткань, и это больно-блаженно, как напоминание, что он здесь, со мной, отдает себя. В моих мыслях сейчас хаос, вихрь желания. Он такой уязвимый сейчас, на этом столе, как будто весь мир только мы вдвоем. Хочу видеть, как он теряет контроль, как изгибается подо мной. Я отрываю губы от его рта, спускаюсь ниже, целуя грудь через футболку, а затем стаскивая её одним движением. Его кожа блестит в лучах солнца, которые пробиваются сквозь окно, соски твердеют от моего дыхания, и я провожу языком по одному, чувствуя, как он выгибается. «Блядь, он идеален». Мои руки тем временем развязывают шнурок, и я стягиваю шорты вниз, вместе с боксерами, освобождая его член, он уже твердый, горячий, пульсирующий в моей ладони, когда я обхватываю его пальцами. Я начинаю медленно, сжимая у основания, проводя вверх-вниз, чувствуя каждую венку, каждое подрагивание. Он стонет громче, бедра подаются навстречу, и это зрелище — его тело на столе, ноги об меня, член в моей руке — сводит меня с ума. Мне нравится это ощущение власти, как он тает в моих пальцах, как его дыхание сбивается. Он мой, полностью, и это возбуждает сильнее всего: знать, что я могу довести его до края одним касанием. Я ускоряюсь, большой палец скользит по головке, размазывая каплю предэякулята, делая движения скользкими, ритмичными. Его руки впиваются в мои плечи, ногти в кожу, и он шепчет мое имя, прерывисто, как молитву. Чувствую его жар в ладони, как он набухает еще больше, и это как огонь во мне, хочу, чтобы он кончил, хочу видеть его лицо в этот момент, раскрасневшееся, потерянное. Себя сдерживаю еле-еле, член ноет от желания, но это сейчас его удовольствие. Я наклоняюсь ближе, целую его снова, глотая стоны, и шепчу в губы: — Посмотри на меня, Матя, хочу чтобы ты кончил, глядя мне в глаза. Зверёк поднимает голову, и, прикусывая нижнюю губу, смотрит на меня затуманенными, дикими глазами. Крышу у меня от этого вида рвёт напрочь, движения становятся быстрее, тверже, большим пальцем возвращаюсь к головке, слегка надавливая на уздечку, провожу круговым движением, и чувствую, как он на грани, тело напрягается, дыхание рвется, и вот оно, его оргазм накрывает волной, сперма вытекает на мою руку, на его живот, и он громко стонет, содрогаясь. Боже, это пиздато. Как он мне нравится таким разбитым, удовлетворенным, моим. Замедляюсь, доя последние капли, целуя его шею. Я все еще держу его член в руке, уже мягчеющий, горячий, скользкий от его спермы и моего прикосновения. Он тяжело дышит, грудь вздымается, глаза полузакрыты, губы приоткрыты, и выглядит так чертовски красиво, что у меня внутри все сжимается от нежности вперемешку с новой волной похоти. Его сперма стекает по моим пальцам, каплями падает на столешницу, и это зрелище почему-то кажется самым интимным, что мы когда-либо делали. Он только что кончил от моей руки. На моей кухне. И теперь смотрит на меня так, будто я единственное, что имеет значение в этом мире. Я наклоняюсь, целую его медленно, почти благоговейно в уголок рта, в висок, в потную ложбинку под ухом. Он вздрагивает от каждого касания, все еще чувствительный, и тихо смеется, хрипловато, устало. — Ты… псих, — выдыхает он, но в голосе нет ни капли осуждения, только тепло и какая-то ленивая благодарность. — А ты красивый, когда кончаешь, — отвечаю я прямо в его кожу, и вижу, как он краснеет. Мои руки скользят по его бедрам, вверх, обхватывают талию. Он все еще сидит на столе, ноги обнимают меня, и я ощущаю, как его тело постепенно расслабляется, становится мягче, податливее. Но я еще не закончил. Мой собственный член уже болит от напряжения, ткань шорт врезается неприятно, головка пульсирует, мокрая от возбуждения. Я прижимаюсь к нему сильнее, давая ему почувствовать, насколько я готов. Он сразу понимает. Глаза его темнеют снова, зрачки расширяются. Он проводит ладонью по моей груди, вниз, по животу, и наконец кладёт руку на выпуклость в моих шортах. Просто держит, слегка сжимает, и этого хватает, чтобы я зашипел сквозь зубы. — Твоя очередь? — спрашивает тихо, с лукавой улыбкой и не заставляет ждать. Пальцы ныряют внутрь, обхватывают меня через ткань боксеров. Я стону ему в шею, слишком тихо, слишком откровенно. Он гладит меня медленно, изучающе, проводит большим пальцем по всей длине через ткань, а потом наконец освобождает полностью. Прохладный воздух касается разгоряченной кожи, и я вздрагиваю от контраста. Его рука теплая, уверенная. Он сжимает меня у основания, проводит вверх, собирая влагу с головки, и я чувствую, как мои бёдра сами подаются вперед. Я упираюсь ладонями в стол по обе стороны от его бёдер, нависаю над ним, лоб ко лбу, и просто дышу его дыханием, пока он работает надо мной. Мысли плывут, распадаются. Он ускоряет темп, второй рукой обхватывает мою шею, притягивает для поцелуя глубокого, влажного, с языком, который имитирует движения его руки. Я уже на грани, мышцы живота напрягаются, дыхание рвётся. — Давай… — шепчет он мне в губы. — Кончи. Хочу почувствовать. Эти слова добивают. Я рычу, впиваюсь в его плечо зубами, не сильно, но достаточно, чтобы оставить след, и кончаю. Волна за волной, горячая сперма выплескивается на его кожу, стекает по прессу, попадает на край моей футболки. Он не останавливается, продолжает гладить меня через оргазм, выжимая все до последней капли, пока я не начинаю дрожать от переизбытка ощущений и не отталкиваю его руку со стоном. Мы замираем. Только тяжелое дыхание, запах дрочки, смешанный с запахом цитруса, которым всегда пахнет зверёк, и его тихий, довольный смешок. — Теперь стол точно надо мыть, — бормочет он, глядя вниз на беспорядок на своем животе. Я смеюсь хрипло, устало и целую его в висок. — Потом. Сначала я тебя отнесу в душ. А там… посмотрим. — Я обхватываю его за талию обеими руками крепко, но без лишней силы, просто чтобы он чувствовал опору. Он всё ещё сидит на столе, ноги широко разведены, обхватывают меня за бёдра и поясницу, как будто боится отпустить. Его руки лежат на моих плечах, пальцы слегка сжимают кожу, не царапают, просто держатся. Я наклоняюсь ближе, касаюсь губами его лба коротко, тепло. — Держись, — шепчу. Он тихо хмыкает, кивает, прижимается лбом к моему плечу. Я подхватываю его под ягодицы, приподнимаю со стола. Он слишком лёгкий. Его ноги инстинктивно сжимаются сильнее вокруг меня, тело прижимается всем фронтом: грудь к груди, живот к животу. Я чувствую, как его сердце стучит быстро, но уже спокойнее, чем минуту назад. Мои ладони лежат на его бёдрах тёплые, чуть влажные от пота, скользкие от всего, что было. Делаю первый шаг осторожно, чтобы не споткнуться. Он выдыхает мне в шею, горячее дыхание щекочет кожу. Идём медленно через кухню, потом по коридору. Пол холодный под босыми ногами, но я почти не замечаю, всё внимание на Матвее: как он дышит, как слегка покачивается в моих руках с каждым шагом, как его подбородок лежит у меня на плече. Мы заходим в ванную. Свет включаю локтем. Зверёк всё ещё висит на мне, ноги крепко обнимают, не собирается слезать. Я поворачиваюсь к душу, открываю кран одной рукой, пока другой продолжаю держать его. Вода сначала холодная, он вздрагивает, вжимается ближе, тихо ругается вполголоса. Я быстро регулирую, горячее, почти обжигающее. Пар начинает подниматься, заполняет маленькое пространство. Только тогда я аккуратно опускаю его на пол, но не отпускаю сразу. Ставлю на ноги медленно, придерживая за талию. Он опирается на меня грудью, руки всё ещё на моих плечах. — Всё, я стою, — бормочет он, но голос довольный. Я улыбаюсь, целую его в мокрый висок. — Знаю. Но постой так ещё секунду. Завожу его под струю первым. Вода льётся на его волосы, сразу темнит их, стекает по лицу, по шее, по груди. Он закрывает глаза, запрокидывает голову, позволяет воде смыть всё. Я захожу следом, закрываю стеклянную дверцу. Теперь мы оба под горячей струёй, тесно, мокро, тепло. Беру гель для душа, выдавливаю на ладонь много, пена сразу появляется, густая, с тем самым запахом сандала. Начинаю с его плеч медленно растираю, круговыми движениями, чувствуя, как мышцы под пальцами расслабляются. Он тихо выдыхает, почти мурлычет. Мои руки скользят по его спине от лопаток до поясницы, вдоль позвоночника. Пена стекает белыми ручейками, унося остатки пота и спермы. Мою его тщательно, спокойно, без спешки. Когда дохожу до боков, он чуть вздрагивает от щекотки, улыбается, не открывая глаз. Разворачиваю зверька лицом к себе. Вода бьёт нам в лица, стекает по ресницам. Я беру его лицо в ладони мокрое, горячее и просто держу секунду, смотрю. Матвей открывает глаза, смотрит в ответ, взгляд нежный, уставший, но такой открытый. Потом опускаюсь ниже. Пена на груди, на животе, движения ровные, ласковые. Пальцы скользят по рёбрам, по прессу. Ничего больше, просто мою. Когда рука доходит до бёдер, он сам чуть раздвигает ноги, позволяя. Беру его член в ладонь мягкий, тёплый от горячей воды. Просто обмываю, нежно, без какого-либо нажима. Зверёк вздыхает длинно, кладёт руку мне на грудь, не давит, просто держит. Разворачиваю его к стене, провожу рукой по спине, опускаясь к бедрам. Это не про секс сейчас. Это про заботу, про то, чтобы он почувствовал себя чистым и в безопасности. Когда заканчиваю, обнимаю его сзади. Грудь к спине, руки на его животе, подбородок на его плече. Стоим так под водой, долго. Только шум струй и наше дыхание. — Хватит? — спрашиваю тихо. — Ещё чуть-чуть, — отвечает он почти шёпотом, кладёт свою ладонь поверх моей. Потом я выключаю воду. Открываю дверцу, беру большое полотенце, начинаю вытирать его: волосы, потом плечи, грудь, спину. Матвей стоит, смотрит на меня с лёгкой улыбкой. Закутываю его в полотенце, и достаю второе, закручивая у себя на талии. Подхватываю его снова, уже сухого, завёрнутого в полотенце. Матя обхватывает меня руками за шею, ногами за талию, как в самом начале. Несу в спальню, кладу на постель. Сам ложусь рядом, притягиваю его к себе. Зверёк сразу зарывается носом мне в шею, обнимает крепко. — Это утро самое ахуенное из всех что было, — шепчу я ему на ухо, прижимая к себе сильнее. — Надо на кухне порядок навести, — отвечает он мне. —Бляяяя, Матвей, ты серьезно? Потом уберём, давай просто поваляемся, — я зарываюсь носом в его волосы, и закрываю глаза. Зверёк больше ничего не говорит, только крепче обнимает меня.

***

Я, блять, просто нереально с него тащусь. От одного вида башню сносит так, что я сам от себя такой херни не ожидал, словно нового человека в себе открыл. Сука, как наркоман какой-то подсел на этого зверька и слезать не планирую. Короче, все каникулы я его от себя почти не отпускал, наслаждался моментом, пока была возможность. Но всё хорошее когда-нибудь накрывается медным тазом, вот и наш ахуительный марафон закончился. Пора возвращаться в этот гребаный универ. От пацанов я за это время отдалился знатно. Ну, а хули нам, красивым? Я ж теперь пидор, получается, о чём мне с ними базарить? О том, как мы с Матвеем по вечерам под одним пледом кино смотрели и дрочили друг другу? Я вообще не ебу, как вливаться обратно в их движ, да и, если честно, желания ноль. Единственное, чего мне сейчас хочется, это чтобы мой зверёк был со мной 24 на 7. С этой последней мыслью я и прихожу в универ, коротко кидаю пацанам «здорово», чисто на автомате, чтобы не возникало лишних вопросов, и сразу валю в аудиторию. Захожу и вижу: сидит. Опять в свои мысли ушел, тетрадку калякает, как обычно. Но, сука, сейчас я на него вообще другими глазами смотрю. Раньше думал ну, пидор и пидор. А сейчас… блин, ну милый он, хоть убейте. Короче, подзавис я так, разглядывая его профиль, что аж в штанах шевеление почувствовал. «Ебать, чё со мной происходит? Хуй знает. Но знаю одно: на камчатку я сегодня не пойду» Подхожу, бросаю рюкзак на парту, грохот на всю аудиторию, и плюхаюсь на свободный стул прямо рядом с ним. Зверёк аж подпрыгнул, глаза по пять копеек. Смотрит на меня ошарашенно, потом по сторонам палит, не видит ли кто. Я только бровь поднял: «Ну и чё ты дёргаешься?» — Ты… ты не должен на галёрке сидеть? — шепчет он, косясь на вход, где как раз завалилась наша компания. — Неа, я сегодня тут посижу. С тобой хочу, — хитро улыбаюсь ему в ответ, наблюдая, как он краснеет. — Серый, ты походу реально псих, я серьезно, они же опять докопаются — не унимается зверёк, голос аж дрожит от нервяка. — Матвей, — я тяжело вздохнул, этот разговор мне уже поперек горла, — мне правда похуй. Ну, подойдут они ко мне на перерыве, ну, попиздят чё-нибудь. Надо будет, отвечу. Захотят въебать, отдача заебёт, сам знаешь. Всё, вопрос решён? — Решён, — ответил он и улыбнулся. Ну блять, снова эта его улыбка. У меня внутри всё перекрутило. Я бы прямо тут его за затылок притянул и засосал по-нормальному, чтобы все эти зрители окончательно охуели. Но пока держусь. Пара началась, препод чё-то там завывает у доски, а я под партой нащупал руку Матвея. Сжал его пальцы, чувствуя, как он вздрогнул, но руку не убрал. Телефон в кармане завибрировал, я достал: смс от Дена. Денчик: «Слышь, Серый. Ты чё, местом ошибся? Давай к нам, Косой анекдот новый травит». Быстро набираю ответ и убираю телефон. Я: «Ден, отъебись. Я итак сессию еле закрыл. Если вторую завалю, пизда мне от дядьки придёт.» Я слышал, как Ден чё-то пробурчал про «совсем заучился, братан», но отстал. А я чувствовал, как рука зверька медленно расслабляется под моей. На перерыве спокойно сходить с Матвеем за каким-то сборником не получилось. Стоило нам выйти в коридор, как Мокрый с Лёхой тут же выросли перед нами, преграждая путь к лестнице. Вид у них был такой, будто они решали, то ли я реально головой поехал, то ли это какая-то затянувшаяся шутка. — Серый, — Косой сплюнул в урну и засунул руки в карманы куртки. — Ты чё, реально на приколе? Сидишь с ним, в рот ему заглядываешь. Чё за хуйня началась? Мы тебя полчаса ждали на курилке, а ты хуйнёй страдаешь. Зверёк рядом со мной напрягся, я прямо почувствовал, как он сжался, пытаясь стать меньше. Это меня взвинтило мгновенно. — Косой, я вроде на русском языке сказал: мне оценки подтянуть надо, — я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. Мой голос стал тихим и тяжелым, пацаны знали, что это хреновый знак. — Матвей мне помогает. Есть проблемы с моим образованием? Или ты мне сам следующую сессию закроешь? — Да ладно тебе, чё ты сразу быкуешь, — Косой примирительно поднял ладони. — Просто странно это. Ты с ним чуть ли не в десна жахаешься по ощущениям. Пацаны не выкупают, Серый. Ты с нами или ты с этим… — Я сам по себе, — отрезал я, глядя Дену прямо в глаза. — И если я решил, что буду сидеть с ним — значит, я буду сидеть с ним. И любой, у кого возникнет желание попиздеть на эту тему, может подойти ко мне после пар. Обсудим в равных. Вопросы есть? Мокрый пару секунд поиграл желваками, оценивая уровень моей агрессии, а потом просто махнул рукой. — Ладно, бля, забей. Погнали, Косой. Видимо, зачетная неделя у нашего братана мозг окончательно высушила. Когда они скрылись за поворотом, я шумно выдохнул. Внутри всё кипело, хотелось догнать и втащить за это «не выкупают». — Серёж… — тихо позвал зверёк. У него даже губы немного дрожали. Я обернулся к нему, схватил за локоть и потащил в сторону библиотеки. — Похуй на них, — бросил я через плечо. — Пошли уже за твоими сборниками. В библиотеке в это время было пусто, пара задротов в самом конце зала не в счет. Первым делом я провёл его в самый дальний угол, между стеллажами с какой-то пыльной юридической литературой, куда даже свет толком не падал. Прижал его к полкам так, что книги за его спиной жалобно скрипнули. — Что ты со мной делаешь, зверёк? — я тяжело дышал, глядя на его припухшие губы. — Серый, тише… нас услышат… — прошептал он, но сам уже тянулся ко мне, запуская пальцы в мои волосы. — Пусть слушают, — прохрипел я и впился в его губы. Это не был нежный поцелуй. Это был какой-то дикий сброс всего того дерьма, что накопилось за утро. Я целовал его жадно, зло, чувствуя, как он отвечает с той же силой. Мои руки залезли под его худи, обжигая кожу, а зверёк только сильнее прижимался ко мне, тихим стоном выдавая, насколько ему на самом деле плевать на риск. Я приподнял его, усаживая на край полки, и его ноги тут же обхватили мою талию. — Ну чё, философ, — выдохнул я ему в шею, оставляя там багровый след, — продолжим нашу зачетную неделю? Кажется, я еще не все темы усвоил. Он откинул голову назад, волосы уже растрепались, а взгляд был такой затуманенный, что я окончательно перестал соображать. Похуй на этих долбоёбов. Похуй на универ. Сейчас был только этот запах пыльных книг и его сумасшедшая реакция на каждое моё касание. Я притиснул его к стеллажам так, что корешки старых книг впились ему в лопатки. Зверёк прерывисто дышал мне в губы, а его пальцы судорожно сжимали мои плечи, сминая куртку. В голове звенело, то ли от адреналина после стычки с клоунами, то ли от того, как зверёк податливо выгибался под моими руками. Моя ладонь поползла ниже, сминая ткань его штанов, и я почувствовал, как он судорожно вздохнул, вжимаясь в меня всем телом. В штанах уже не просто давило, там был настоящий пожар. Ещё секунда и мне станет абсолютно насрать, что это общественное место, что за углом может пройти библиотекарша или какой-нибудь первокурсник со стопкой учебников. — Серёж... стой... — выдохнул он, хотя сам при этом притянул меня к себе ещё ближе, кусая свою губу. Я замер, уткнувшись лбом в его плечо. Сердце колотилось так, будто я только что отмахал десять раундов без перерыва. Воздуха катастрофически не хватало. Я чувствовал его стояк через ткань, и это, сука, добивало окончательно. — Твою мать... — прохрипел я, заставляя себя разжать пальцы на его бедрах. — Матвей, если мы сейчас не тормознем, я тебя прямо на этой полке разложу. И мне будет глубоко похуй, кто там зайдёт. Я отстранился на пару сантиметров, глядя на его раскрасневшееся лицо. Он выглядел так, что хотелось сорвать с него всё прямо здесь и сейчас. — Бля, посмотри на себя, — я усмехнулся, поправляя ему воротник худи дрожащими руками. — Ты же меня с ума сводишь. Я реально как малолетка, тормозов вообще нет. Зверёк глубоко вдохнул, пытаясь привести дыхание в норму, и неловко поправил волосы. — Ты первый начал. Я вообще-то в библиотеку шёл за справочником по статистике. — Ага, за справочником он шёл, — я хмыкнул, прижимаясь своим лбом к его. — Статистика у нас сейчас будет одна: сколько минут я смогу продержаться до конца пар, чтобы не закинуть тебя в машину и не увезти к себе. Короче, двигай давай. Иди бери свои книжки, а я пока тут постою, остыну немного. Зверёк тихо рассмеялся, чмокнул меня в щеку, быстро, почти невесомо и выскользнул из моих рук, скрываясь за стеллажами. Я остался один в пыльной тишине библиотеки, глядя на свои руки. Пальцы всё ещё подрагивали. «Ну и ну, Серый, — подумал я про себя. — Ты теперь не просто пидор, ты теперь поехавший пидор, у которого крышу сносит от одного взгляда зверька. Дядя бы точно не оценил такое преображение». Но, судя по тому, как бешено колотилось сердце, мне было на это абсолютно наплевать. После пар я дождался Зверька у крыльца. Пацаны ошивались неподалеку, Ден мазнул по мне коротким взглядом, но подходить не стал, видимо, понял, что я сейчас на взводе и лучше меня не трогать. Я просто кивнул Матвею на машину, и мы свалили. По дороге созвонились с Андрюхой. Тот предложил пересечься в парке, мол, погода классная, Алиска хочет погулять, да и «проветриться после этого вашего универа» не помешает. Я сначала хотел отмазаться, но потом глянул на Матвея , тот за эти дни в четырех стенах совсем бледный стал, и согласился. Парк встретил нас хрустящим снегом и кусачим ветром. Алиса, как всегда, была похожа на яркое пятно в своей розовой шапке, а Андрюха уже вовсю грел руки о стакан с кофе. — Ну что, студенты, — заржал Андрюха, когда мы подошли. — Вид у вас такой, будто вы не в универе были, а в шахте вкалывали. Мы побрели по аллеям. Алиса щебетала о чем-то своем, Андрюха подкалывал Матвея насчет его вечного справочника, а я шел рядом с ним и чувствовал, как внутри зудит. Эта недосказанность, эти взгляды вполоборота… В универе я уже обозначил границы, но здесь, среди своих, хотелось поставить жирную точку. В какой-то момент, когда мы вышли к замерзшему пруду, я просто остановился. — Это, народ, — я дождался, пока они обернутся. — Короче, чтобы без лишних вопросов и косых взглядов в будущем. Мы с Матвеем… ну, это… вместе мы, короче. По-настоящему. Слова дались на удивление легко. Я даже не почувствовал привычного желания сжаться или выдать это как шутку. Просто факт. Как удар в челюсть, четко и по делу. Андрюха замер, приподняв бровь. Он, конечно, всё понимал, но услышать это вслух от «каменного» Серого, это было другое. Алиса просто просияла, кажется, она была готова начать прыгать от радости прямо тут. Я повернулся к зверьку. Он стоял, чуть втянув голову в плечи от холода, и смотрел на меня такими глазами, что у меня снова в груди что-то предательски дрогнуло. — Вместе же? — спросил я его, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Ничего не путаю, Матвей? Он сначала замер, а потом вдруг звонко засмеялся. Этот смех был таким чистым и искренним, что даже Андрюха невольно заулыбался. — Конечно вместе, Серый, — ответил он, поправляя шарф. — Вот и отлично, — я по-хозяйски притянул его к себе за плечо, не обращая внимания на то, что мы стоим посреди парка. — Вопрос закрыт. Алиса подбежала и обняла нас обоих сразу. — Я так за вас рада! Серёж, ты молодец. А ты, Матвей, держись, этот баран иногда бывает невыносим. — Эй, я всё слышу! — воркнул я, но на душе было так кайфово, что злиться не получалось. Мы гуляли еще долго. Я больше не прятал руки в карманы, когда зверёк случайно касался моего плеча. Я просто был собой. И пускай завтра в универе пацаны будут шептаться за спиной, мне было глубоко плевать. Главное, что здесь, под этим холодным зимним небом, мы наконец-то перестали играть в прятки. На следующий день в универе духота стояла знатная. Я кожей чувствовал, как за спиной шушукаются, но морду держал кирпичом. На большой перемене пошел на курилку, знал, что там меня уже ждут. Мокрый стоял у бетонного парапета, пуская дым в серое небо. Рядом терлись еще пара пацанов из нашей компании. Стоило мне подойти, как наступила тишина, такая, что аж в ушах зазвенело. — Короче, Серый, — Мокрый сплюнул под ноги и посмотрел на меня в упор. — Мы тут с пацанами сидим и не вдупляем: чё за хуйня происходит? Ты сначала этого пидора гнобишь вместе с нами, а теперь на парах с ним чуть ли не в обнимку сидишь и после универа вместе уезжаешь. Ты чё, берега попутал? Внутри у меня всё начало закипать. Кулаки сами собой сжались в карманах куртки. — Вопрос с «пидором» закрыт, Мокрый. Ясно тебе? — я чеканил слова, стараясь не сорваться на крик. — Это был слух, который кто-то из таких же пустозвонов пустил. Я с ним пообщался и понял, что он нормальный пацан. Мозговитый и ровный. Теперь мы друзья, и я не советую тебе больше поднимать эту тему. — Друзья? — Мокрый издевательски заржал, глядя на пацанов. — Ты чё нам тут лечишь? Ты вписался за дырявого! Он как был пидором, так и остался, и ты теперь… — Завали ебало, — перебил я его, делая шаг вплотную. — А то чё? — Мокрый пошел на принцип, выпятив грудь. — Обидно за подружку стало? Посмотрите на него, Серый теперь у нас защитник пидо… Договорить я ему не дал. Удар вылетел сам собой, четкий, поставленный, прямо в челюсть. Мокрый отлетел на парапет, но тут же кинулся на меня. Завязалась драка. Пацаны чё-то орали, но лезть не рисковали, знали, что под горячую руку лучше не попадаться. Во мне кипела злость. В каждом движении была вся та ярость, что копилась во мне за утро. В итоге я прижал его спиной к стене, вдавливая предплечье в кадык так, что он начал сипеть. Лицо у Мокрого было в крови, дыхание сбито. — Слушай меня сюда, уёбок, — прохрипел я ему прямо в рожу. — Ты сейчас пойдешь, соберешь своих шестерок и вы все извинитесь перед зверьком. За всё. За каждую шутку, за каждый косой взгляд, за каждый ебанный выпал в его сторону. — Мокрый попытался чё-то вякнуть, но я нажал сильнее. — Если я этого не увижу, ты знаешь, что бывает с теми, кто идет против моего слова. Ты, сука, собственными глазами видел, как я ломаю тех, кто не понимает по-хорошему. Повторить? Он пару секунд смотрел на меня с диким страхом в глазах, а потом едва заметно кивнул. Я отшвырнул его от себя, как кусок мусора. Поправил куртку, вытер разбитую костяшку об джинсы и, не оборачиваясь на притихшую толпу, пошел в сторону корпуса. — Жду извинений после следующей пары, — бросил я напоследок. Зашел в аудиторию, когда уже прозвенел звонок. Зверёк сидел на нашем месте, уткнувшись в учебник. Когда я сел рядом, он сразу заметил ссадину на моей скуле и разбитую руку. Его глаза округлились. — Серёж… что случилось? — прошептал он, потянувшись к моему лицу. — Всё ровно, Матвей, — я перехватил его руку под партой и крепко сжал. — Просто мусор из головы у людей вытряхивал. Сиди спокойно, скоро к тебе гости придут с извинениями. Я открыл тетрадь, чувствуя, как адреналин медленно отпускает, оставляя после себя дикую уверенность. Я защитил своё. И теперь ни одна тварь в этом универе не посмеет открыть рот в его сторону. На следующем перерыве всё прошло по моему сценарию. Мы вышли в холл, и я встал у колонны, нависая над пространством как надзиратель. Мокрый со своей свитой приплелся следом. Выглядели они паршиво: у Мокрого губа в кашу, у остальных рожи такие, будто их заставили дерьмо жрать на завтрак. — Матвей, — выдавил Мокрый, глядя в пол. — Короче... извини. За всё. За то, что издевались, за то, что руками махали... Зря мы. Реально, без обид. Пацаны за его спиной что-то невнятно промычали в знак согласия. Я стоял, скрестив руки, и ждал реакции зверька. Ждал, что он сейчас, по своей доброте душевной, скажет «проехали». Но Зверёк удивил. Он посмотрел на Мокрого прямо, холодно, без тени испуга. — Нихуя, — четко сказал Матвей. — Извинения ваши я услышал, но забывать то, как вы меня толпой прессовали, я не собираюсь. В холле аж воздух застыл. Мокрый дернулся, хотел что-то вякнуть, но наткнулся на мой взгляд и просто развернулся, уводя своих шестерок прочь. Когда они скрылись, мы пошли в сторону аудитории. Зверёк был сам не свой: пальцы дрожали, когда он поправлял лямку рюкзака. — Серый... ты понимаешь, что теперь будет? — тихо спросил он. — Они же тебя выловят. Не один на один, а всей толпой, где-нибудь в подворотне. Они не забудут, как ты их при всех опустил. Я усмехнулся, сплевывая в урну накопившуюся злость. — Зверёк, посмотри на меня. Мне похуй. Меня дядька с двенадцати лет растил машиной для убийств. Я этих клоунов по одному или пачкой, разницы нет, раскатаю и не замечу. Справлюсь, не переживай. Главное, что тебя они больше не тронут. Мы зашли в кабинет и сели на наше место. До начала пары оставалось пару минут. Зверёк долго молчал, копаясь в пенале, а потом вдруг спросил: — Слушай... а почему ты меня зверьком называешь? Я откинулся на спинку стула и посмотрел на него. С этим вечно настороженным взглядом он реально был особенным. — Потому что ты и есть зверёк, Матя, — спокойно ответил я. — И раньше, и сейчас, когда меня рядом нет... ты ходишь и вечно по сторонам сечешь. Напряженный весь, дерганый, будто ждешь, что из-за каждого угла на тебя сейчас прыгнут. Дикий такой зверек, который привык, что мир это лес, где его хотят сожрать. — Я под партой накрыл его ладонь своей и чуть сжал. — Так что ты мой дикий зверёк. Только вот рядом со мной ты становишься ручным. Со мной тебе бояться нехуй. Матвей мгновенно вспыхнул, став цветом как спелый помидор, и уткнулся в тетрадь, что-то невнятно пробормотав про «дебила». Началась пара. Я чувствовал спиной, как на галерке сидит моя бывшая компашка. Они буквально прожигали мою затылок своими взглядами, я прямо кожей ощущал эту ненависть и недоумение. В какой-то момент я специально резко обернулся и посмотрел на них в упор. Ден, Мокрый и остальные тут же, как по команде, отвели глаза, уставившись в свои пустые тетради. Суки. Боятся. Я повернулся обратно к зверьку и незаметно под партой притянул его колено к своему. Мне было плевать на их взгляды. Пусть смотрят. Теперь правила игры здесь устанавливаю я.

***

Две недели протекли на удивление спокойно. Эти клоуны ко мне больше не приёбывались, видать, челюсть Мокрого до сих пор напоминала им о правилах этикета. Я понимаю, что это, скорее всего, затишье перед бурей, но мне глубоко похуй. Пусть готовят свои засады, я к любым исходам готов, вывезу на характере. Честно говоря, я об их планах даже не задумывался. Всё, о чём я сейчас мог думать, это мой зверёк. Я им, блять, надышаться не могу, крыша течёт конкретно, сам себя не узнаю. Стою на крыльце, жду его. Он там опять с преподом какую-то хуйню по статистике трёт, горит пацан профессией, что тут скажешь. Охуенный он у меня по всем фронтам, и точка. Докуриваю сигарету, щурясь на серое небо, и тут ко мне вразвалочку подходит Мишаня. Молча тянет руку, я пожимаю в ответ. Вижу по роже, чё-то сказать хочет. — Это, Серёг, разговор есть, — он оглядывается по сторонам. — Короче, Мокрый, Косой и Ден… они закусились не на шутку. Хотят тебя на улице выцепить, счёт сравнять. Говорят, зашквар это был, перед пидором извиняться, да и ты, мол, сам в пидоры заделался, надо проучить. Собираются толпой накрыть. Я ухмыляюсь, бросая бычок под ноги. — И нахуй ты мне это сливаешь? Ты ж с ними в одной связке был. — Был, да сплыл, — Мишаня сплюнул. — Не по мне это. В крысу на своих прыгать, это дно. В общем, я в откат пошёл, из компашки вышел. Слушай, Серый… если они на меня переключатся за то, что я соскочил, подсобишь? Я посмотрел на него внимательно. Мишаня пацан не самый плохой, просто за стадом шёл. — Понял тебя. Похуй, пусть выцепляют, я подожду, пока они там в кучу соберутся. Ты за меня не парься, и за себя тоже. Разберусь я с ними, никто тебя не тронет. Своих не бросаем. В этот момент двери универа распахнулись, и на крыльцо выскочил зверёк, поправляя на ходу рюкзак. — Ладно, бывай, — я кивнул Мишане, и мы с Матвеем пошли к машине. — О чём вы говорили? — зверёк пытливо заглянул мне в глаза, как только мы сели в салон. — Да так, новости с полей, — я вырулил с парковки. — Мокрый с компанией решили, что они герои, хотят меня «проучить» за то, что я за тебя впрягся. Счёты сравнять мечтают. Зверёк заметно напрягся, пальцы вцепились в лямку рюкзака. — Серый… Может, не надо? Давай просто… — Матя, завязывай, — я мягко накрыл его руку своей. — Париться не о чем. Они только толпой и смелые, а как до дела дойдёт, разбегутся. Всё будет ровно. Наш разговор прервал звонок его телефона. Зверёк ответил, и голос его сразу стал каким-то официально-напряженным. — Да… Да, здравствуйте. Да, я понял. Завтра в 10:15? Хорошо, я подъеду. До свидания. — Кто звонил? — спросил я, когда он убрал трубку. — Нотариус. По поводу вступления в наследство, — он вздохнул, глядя в окно на пролетающие мимо дома. — Надо ехать документы подписывать. — Давай я тебя свожу, — предложил я. — Хули ты будешь по автобусам мотаться. Зверёк только кивнул. Когда мы приехали к нему домой, в квартире было тихо и как-то по-особенному пусто. Мы сидели на кухне, и я, глядя на его поникшие плечи, решился спросить о том, что давно крутилось в голове. — Слушай, зверёк… расскажи про маму. Что там случилось? Ты никогда не говорил толком. Он замер. Долго смотрел в одну точку, а потом заговорил, и голос его дрожал так, что у меня сердце защемило. — Она умерла в один день с бабушкой. Представляешь? Прямо в больнице. Сначала бабушка: сердечный приступ, её не спасли. А мама… у неё от этой новости прямо там, в коридоре, тромб оторвался. Мгновенно. На моих глазах, Серёж. Она просто упала, и всё. На его глазах заблестели слёзы, которые он так долго сдерживал. Я не выдержал и встал, подошёл к нему, прижал к себе, обнимая крепко, защищая от этих воспоминаний. Гладил его по голове, чувствуя, как он мелко дрожит, и немного покачивался из стороны в сторону, как будто пытался убаюкать эту его боль. — Бля, Матя… мне очень жаль. Я такой идиот, что раньше тебя гнобил, вообще не понимал, через что ты прошёл, — прошептал я, прижимаясь губами к его макушке. Он поднял голову. Глаза красные, ресницы мокрые, но в них было столько тепла ко мне, что я чуть не задохнулся. Он осторожно встал на носочки, потянувшись ко мне за поцелуем. И я поцеловал его. Это не было похоже на наши обычные жадные порывы. Это был самый нежный и честный поцелуй в моей жизни. Я касался его губ осторожно, будто боялся сломать, забирая его печаль себе, деля её на двоих. В этом жесте было всё: и моё раскаяние, и обещание, что теперь я всегда буду рядом. Поцелуй был долгим, тягучим и сладким, как спасение после долгой засухи. В этот момент в пустой квартире зверька время окончательно остановилось, и была только эта нежность, которую у нас уже никто не смог бы отнять. Вечер тянулся медленно, как патока. После того разговора о матери и бабушке между нами окончательно рухнула последняя стена. В воздухе больше не висело недосказанности, только какая-то щемящая тишина и уют. Я перебрался на кровать, потянув зверька за собой. Мы включили какой-то фильм, я даже не вникая в название, что-то фоновое, чтобы не сидеть в гробовой тишине. Матвей устроился у меня на груди, поджав ноги. Он был таким легким, почти невесомым, и я чувствовал, как его дыхание постепенно выравнивается, становясь спокойным и глубоким. Я лениво перебирал его волосы, пропуская мягкие пряди сквозь пальцы, и другой рукой медленно гладил его по спине, прямо через ткань домашней футболки. — Тебе не холодно? — негромко спросил я, когда за окном завыл ветер, швырнув горсть колючего снега в стекло. — Нет, с тобой тепло, — пробормотал он, притираясь щекой к моей футболке. — Серёж, спасибо, что остался. Мне сегодня это было нужно. Я ничего не ответил, просто крепче прижал его к себе. Внутри было так спокойно, что даже не верилось. Если бы мне кто-то пару месяцев назад сказал, что буду вот так сидеть, «нянчить» парня и получать от этого кайф, я бы тому человеку лично челюсть вправил. А сейчас… сейчас понимал, что нигде больше быть не хочу. Мы так и досмотрели кино. Точнее, фильм досмотрел нас, к финальным титрам зверёк уже откровенно залипал, его веки отяжелели, а рука, лежавшая на моем плече, расслабилась. Выключил телик с пульта, погружая комнату в мягкий полумрак, разбавляемый только светом уличных фонарей. — Эй, соня, пошли в спать, — шепнул ему на ухо. — Угу… — он нехотя поднялся, щурясь от темноты, и мы перебрались в спальню. В комнате было прохладно, но под тяжелым одеялом стало в самый раз. Я притянул его к себе со спины, накрывая своей рукой его руку. Зверёк переплел наши пальцы, жест, который стал для нас уже чем-то естественным, как вдох и выдох. — Сладких снов, Зверёк, — выдохнул я ему в затылок. — Спокойной ночи, Серёж… — послышалось в ответ уже почти из сна. Я закрыл глаза, слушая, как город за окном продолжает свою суету. Завтра будет новый день, нотариус, а потом, возможно, и разборки с Мокрым. Но сейчас, в этой темноте, всё это казалось мелким и несущественным. Главное было здесь, под моей ладонью, его ровное сердцебиение.

***

Утро началось не с будильника, а с какого-то непривычного чувства покоя. Я проснулся первым, глянул на часы: время еще было. Зверёк сопел под боком, смешно уткнувшись носом в край одеяла. Я тихо выбрался из кровати, стараясь не скрипеть половицами, и пошел на кухню. Когда Матвей выполз на кухню, привлеченный запахом, на столе уже дымился омлет с беконом, помидорами и кучей зелени, а в турке доходил кофе. — Ничего себе... — он замер в дверях, протирая очки краем моей футболки. — Ты во сколько встал? — Меньше слов, садись, — я выставил перед ним тарелку. Зверёк сегодня тихий, да я его понимаю, хули, времени не так много прошло, на стрессе пацан. Дорога пролетела быстро. В Москве, как обычно, была суета, но в кабинете нотариуса время словно замерло. Пахло старой бумагой, дорогим парфюмом и казенной строгостью. Нотариус монотонно зачитывала пункты. — Таким образом, Матвей Александрович, на основании свидетельств о праве на наследство... — она переложила папку. — Здесь ваша подпись, здесь и здесь. Ознакомьтесь. Зверёк читал внимательно, я видел, как у него чуть подрагивают пальцы. — Да, всё верно, — тихо сказал он и поставил подпись. — Ещё раз примите мои соболезнования, — сказала она и протянула документы. Когда мы вышли на улицу, Зверёк выдохнул так, будто у него с плеч сняли бетонную плиту. — Теперь официально, я остался один. — Он тяжело вздохнул. — Э, охуел? Вообще- то у тебя есть я, не грузись зверёк, погнали лучше в кафешку, накормлю тебя сладким, чтоб не грустил. — Я улыбнулся ему и, схватив, за край рукава куртки, потащил вперёд. Мы завалились в уютное кафе на Чистых прудах. Ели какие-то заумные десерты, название которых я даже выговорить не пытался, и ржали над какой-то фигней: то над хипстером за соседним столом, то над тем, как я пытался элегантно пользоваться десертной вилкой. На обратном пути немного погуляли по заснеженному бульвару, я фоткал его на фоне огней города, и он в этот момент выглядел таким счастливым, что у меня самого рожа в улыбке расплывалась. До вечера шатались по Москве, а потом поехали обратно. Я завез его домой, припарковавшись у подъезда. — Всё, отдыхай, зверёк. День был тяжелый. Я притянул его к себе и поцеловал, долго, по-хозяйски, чувствуя вкус его губ и холодного зимнего воздуха. — До завтра, Серёж, — он улыбнулся и вышел. Стоило мне отъехать пару кварталов, как телефон в кармане вибрировал. Смс от Ильи. Мокрый: «Пригоняй на наше место, перетереть пару вопросов надо. Подружку свою дома лучше оставь, а то не вывезет разговора» Я только ухмыльнулся, чувствуя, как внутри просыпается старый добрый зверь. — Ну-ну, погнали, счета они ровнять собрались... Подъехал на место. Темнота, только фары выхватывают бетонные блоки. Я заглушил мотор, открыл бардачок и достал свой старый добрый кастет, чисто для веса в кулаке, хотя и без него справлюсь. Сунул руки в карманы и вышел. Их было четверо: Мокрый, Ден, Косой и еще какой-то хрен из старших. Стоят, переминаются. — О, явился, — сплюнул Мокрый. — Мы уж думали, ты со своим пидором в голубые облака улетел. Ты вдупляешь, Серый, что ты нас перед всеми опустил? Заставил перед этим... извиняться. Это зашквар, который кровью смывают. — Много пафоса, Мокрый, — я медленно вытащил руки из карманов, кастет уже привычно лег на костяшки под тканью перчатки. — Кровью смывают? Ну, давай, смывальщик. Только учтите: кто первый дернется, тот первый и ляжет. Драка началась без предупреждения. Косой кинулся первым, пытаясь достать меня сбоку, но я ушел нырком и всадил ему короткий левый в печень. Он сложился пополам, хватая ртом воздух. Ден зашел сзади, я почувствовал удар в плечо, развернулся и на противоходе вкатил ему правый прямой прямо в нос. Хруст был знатный, перегородка вдребезги, Ден отлетел, заливая куртку кровью. Мокрый со старшим кинулись вдвоем. Грязная работа. Я словил пару ударов по ребрам и по касательной в скулу, но ярость жгла сильнее боли. Перехватил руку Мокрого, вывернул так, что он взвыл, и добавил коленом в корпус. Старшого просто отшвырнул мощным толчком, он впечатался в бетон и затих. Задохлики эти, чё-то ещё пытались кинуться на меня, но были осажены. Ден и Косой стонали на снегу, старшой отключился от удара башкой об стену, а Мокрый сидел на коленях, сплевывая кровь. — Ну чё, сравняли счета? — я подошел к нему, вытирая руки об его же куртку. — Вы просто стая гиен, пацаны. Даже толпой справиться не можете, потому что духа у вас, как у дохлой кошки. Долбоёбы. Я напоследок пнул Мокрого в бок, не сильно, но доходчиво, чтоб запомнил. Спрятал кастет, сел в машину и рванул с места. Внутри всё еще колотило от адреналина, но в голове была только одна мысль: надо к зверьку. Только там я снова стану человеком.

***

Поднимаюсь на этаж, чувствуя, как адреналин медленно выветривается, оставляя в теле приятную тяжесть и ноющую боль в кулаке. Подхожу к двери, стучу, ключей-то у меня нет. Зверёк открывает почти сразу, на лице улыбка, которая тут же гаснет, стоит ему увидеть мой «боевой раскрас». — Серый! Блять! — он ахает, хватая меня за плечи и затягивая в прихожую. Я только усмехаюсь, проходя вглубь квартиры. Костяшки на правой руке разбиты в хлам, на скуле уже начинает наливаться знатная отметина от случайного удара Дена, а куртка в пыли. — Да ладно тебе, зверёк, не паникуй. Всё ровно, — ворчу я, пытаясь стянуть куртку, но плечо предательски стреляет болью. Он уже не слушает. В панике мечется по кухне, хлопает дверцами шкафов, пока наконец не выуживает аптечку. — Сядь! Сядь немедленно, — командует он, указывая на стул на кухне. Я подчиняюсь. Смотрю, как он трясущимися руками достаёт перекись, вату, какой-то пластырь. Он хмурится, закусывает губу, и в этом его беспокойстве столько искренности, что я невольно расплываюсь в улыбке. — Что ты лыбишься? Тебе больно должно быть! — возмущается он, осторожно прижимая ватку к моим костяшкам. — Ты же обещал, что всё будет спокойно. — Я обещал, что разберусь. Я разобрался, — я шиплю, когда перекись начинает пузыриться на коже. — Эти гиены теперь за три версты нас обходить будут. Мокрый усвоил урок, так что выдыхай. Зверёк качает головой, сосредоточенно заклеивая мои раны. Его пальцы, тонкие и прохладные, касаются моей кожи так нежно, что у меня внутри всё переворачивается. Когда он заканчивает с рукой и переходит к скуле, я не выдерживаю. Перехватываю его за талию, дёргаю на себя, заставляя встать между моих колен, и прижимаюсь лбом к его животу. — Всё, завязывай с медициной, философ. Лучшее лекарство ты мне сейчас и так дашь, — я поднимаю голову и впиваюсь в его губы поцелуем. Рука сама лезет под его футболку, поглаживая спину, а губы настойчиво требуют продолжения. Я уже чувствую, как внизу снова начинает припекать, и притягиваю его ближе, намереваясь перебраться с кухни в спальню. Но зверёк вдруг упирается ладонями мне в грудь и осторожно, но твердо отстраняется. — Нет, Серый. Даже не думай. Я замираю, недоумённо выгнув бровь. — В смысле? Ты чё, всё ещё обижаешься на драку? — В смысле, что ты побитый, идиот! — он смеется, но взгляд остается серьезным. — У тебя плечо дёргается, кулак разбит, а ты уже собрался акробатикой заниматься. Нет уж. Режим постельного режима, но в буквальном смысле, отдыхать. — Да ладно, Матя, я ж не при смерти, — пытаюсь я качать права, но он непреклонен. — Никаких ладно. Максимум, на что я согласен, это приставка. Посидим спокойно, без твоего этого… тестостерона. Я тяжело вздыхаю, изображая величайшее огорчение в истории человечества, но на самом деле чувствую, как меня накрывает волна усталости. — Ладно, твоя взяла. Пошли, буду тебя в файтинге выносить. Хоть где-то мне сегодня дадут победить без мордобоя. Мы переместились в зал. Вечер прошел максимально тупо и круто одновременно. Мы рубились в приставку, заказали пиццу, и я ловил себя на мысли, что мне реально в кайф просто сидеть рядом с ним, слушая, как он возмущается, когда я юзаю «запрещенные приемы» в игре. Ближе к полуночи глаза начали слипаться сами собой. Мы выключили всё, побросали вещи и завалились в кровать. Я притянул Матвея к себе, утыкаясь носом в его затылок. — Спасибо, зверёк, — пробормотал я уже сквозь сон. — За что? — послышался его тихий голос. — За то, что ты есть у меня. Спи давай. В эту ночь мне ничего не снилось. Только глубокий, спокойный сон, в котором не было места ни дракам, ни страхам. Было только тепло любимого рядом.