Тихо. Он слышит твою боль.

Для полного погружения в атмосферу, рекомендую на фон включить плейлист из тгк (закреплённый пост) : https://t.me/slashpartyk •••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

Ты просто тут побудь со мной ещё,

Не уходи сейчас, прошу.

Урок тобою возвращён,

Я без тебя с ума сойду.

Удар тобою нанесён,

Ответов больше я не жду.

Как оказалось: не прощён,

И просто получил ответную волну. 

А как же наша вся любовь?

Ты получается, мне врал?

От этих мыслей, стынет кровь.

Мне жаль, тебя я потерял.

Из мира все исчезли краски,

Осталась рядом только боль.

Я сохраню все твои ласки,

В могилу унесу с собой.

Рассвет мы так и не встретили. Я проснулся за десять минут до будильника от какого-то липкого, животного чувства тревоги, внутри будто провернули ржавый нож. Подскочил на кровати, сердце лупило в рёбра как ненормальное. Повернул голову к соседней подушке, а она, сука, пустая. Холодная. Зверька нет. — Матя? — голос хриплый, чужой. Тишина. Я подорвался, вылетел из спальни, чуть не снося косяк. На кухне, никого, в ванной только капля воды сорвалась из крана и ударила по ушам, как выстрел. Я нихуя не понимал, в голове билась только одна мысль: «Где он?!». Побежал обратно, схватил телефон, руки тряслись так, что по кнопкам не попадали. Набирал его номер, один раз, второй, пятый. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». — Блять! Блять, нет! — я швырнул телефон на кровать, в панике натягивая первые попавшиеся джинсы. Внутри всё просто разрывалось. Я вылетел из квартиры, прыгнул в тачку, и выжал газ в пол так, что резина взвизгнула на весь двор. До дома Зверька я долетел за считанные минуты, игнорируя красные светофоры и встречку. Перед глазами стоял тот его вчерашний взгляд, прощальный, полный любви и боли. Как я мог так проебаться?! Как я мог уснуть?! Я забил хуй на лифт, пролетел лестничные пролёты через две ступени, задыхаясь от этого тяжёлого, свинцового страха. Долетел до его двери и начал колотить в неё кулаками. — Матвей! Открой! Матя! Тишина. Гробовая. Я стучался минут тридцать, орал так, что горло саднило, выбивал эту грёбаную дверь плечом, пока соседи не начали выглядывать. Тишина за дверью была такой плотной, что её можно было резать ножом. В какой-то момент я просто сполз по стенке рядом с его дверью, обхватив голову руками. — Пожалуйста, Зверёк... только не это, — прошептал я в пустоту подъезда. Я вспомнил про его ключи, которые он обычно оставлял у меня, но сегодня их не было на полке. Вспомнил про проданную машину. Вспомнил Москву. Пазл складывался в какую-то жуткую, черную картину, от которой хотелось выть. Я сорвался с места, выбежал на улицу. Город уже просыпался, серый, равнодушный, залитый холодным утренним светом. Я гонял по всем нашим местам: парк, набережная, кафешка... Я заглядывал в лица прохожих, надеясь увидеть его растрёпанные кудри, его взгляд. Но везде была пустота. Я снова сел в машину, ударив со всей силы по рулю. — Где ты, Матя?! Куда ты ушел?! Я снова набрал его номер, зная, что услышу этот ебучий автоответчик, но продолжал слушать тишину, чувствуя, как мир вокруг меня просто осыпается пеплом. Я потерял его. Прямо в своей постели, пока видел сны о нашем будущем, он уходил навсегда. — Ну же, Серый соображай, где ещё можно искать… — говорил я сам с собой, — Студия! Точно, студия! Снова завёл тачку и рванул к музыкальной студии. Это было последнее место, где он по-настоящему выплёскивал всё, что у него накопилось внутри. Я сам покупал ему этот абонемент на день влюблённых, хотел, чтобы у него была своя отдушина. Ворвался внутрь, едва не сбив с ног какого-то пацана с гитарой. За стойкой сидел администратор, лениво перекладывая бумаги. — Здорово. Слушай, парень из седьмой студии, Матвей... не приходил на днях? — я старался говорить спокойно, но голос предательски дрожал, а пальцы впились в край стойки. Админ поднял на меня глаза, не спеша открыл журнал посещений и начал листать. Каждая секунда этого шуршания бумаги отдавалась у меня в висках ударом молота. — Седьмая студия... — протянул он. — Да, был три дня назад. — И что? Занимался? — Нет, — парень покачал головой. — Пришёл, спокойный такой. Сказал, что хочет вернуть абонемент. Я ему объяснил, что по политике нашей компании возврат не предусмотрен, только переоформление на другого человека. Он дослушал, кивнул просто... и ушёл. Даже спорить не стал. Оставил карту на стойке и всё. Я замер. Внутри всё просто оцепенело. Мой Зверёк, который обожал эти барабаны, который мог часами выбивать ритм, пока руки не онемеют... он просто оставил карту и ушёл. Спокойно. Это было хуже любой истерики. Это значило, что решение принято окончательно и обжалованию не подлежит. Вышел на улицу, и меня накрыло такой волной безысходности, что я едва не рухнул прямо там, у крыльца. Воздух стал свинцовым. Город вокруг шумел, вонял выхлопными газами, жил своей тупой жизнью, а я стоял и понимал: мой мир только что схлопнулся до размеров этой пустой музыкальной карты, которую он бросил. Дрожащими пальцами вытащил телефон. Экран светился нашей фоткой из Парижа, он там смеётся, закинув голову, а я смотрю на него так, будто он всё моё золото. Сука, как же больно. Набрал Андрюху. — Алло, Андрюх... — голос сорвался, превратившись в какой-то жалкий сип. — Матя не у вас? Он... он пропал, блять. Дома нет, телефон в ауте. Скажи, что он у тебя... — голос уже перешёл на отчаянный шёпот, — прошу, скажи, что он у вас… На том конце воцарилась тишина. Я слышал, как бьётся моё собственное сердце, быстро и неровно. — Серый, ты чего? — Андрей звучал растерянно. — Нет его. Мы думали, вы на речку укатили рассвет встречать. Алиса вон сидит, фотки с озера в рамки выбирает... Что случилось-то? Ты голос свой слышал? — Нет его, Андрюх. Нигде нет, — выдохнул я, закрывая глаза. — Он из студии абонемент забрал. Дома его нет… Он... он просто исчез… — Серый, ты где, мы поможем найти, скажи адрес, мы быстро. Я не стал слушать дальше, просто отключился, не в силах больше выдавить ни слова. Я сидел на грязном асфальте и чувствовал, как меня медленно заживо сжирает это сраное «прощай», которое он даже не нашёл сил произнести вслух. — Может он на вокзале? Точно, я должен успеть, вдруг он ещё там, — размышляя, я тут же рванул на вокзал. Это был последний, отчаянный шанс. Летел по трассе, выжимая из тачки всё, что можно, а перед глазами перроны, поезда, и его спина в толпе. Я влетел в здание вокзала, расталкивая людей, бегал от табло к выходам на платформы, вглядывался в каждое лицо, в каждую куртку, похожую на его. — Матвей! — кричал я, срывая голос, не обращая внимания на то, что на меня смотрят как на сумасшедшего. Но вокзал был безликим. Сотни чужих людей, чемоданы, шум, и ни одного знакомого взгляда. Пусто. Я прочесал всё до последнего тупика, пока охрана не начала на меня косо поглядывать. Вышел на привокзальную площадь, и меня едва не вывернуло от этого бессилия. На обратном пути я ехал со скоростью черепахи. Останавливался у каждого сраного магазина, выходил, всматривался в прохожих на остановках. Шёл по улицам, заглядывал в витрины кафе, в подворотни. Я искал его так, будто мог выцепить его взглядом из этого серого городского потока, просто силой воли заставить его появиться. Но город был пуст. Моего Зверька в нём больше не было. Я дошёл до машины и в этот момент телефон в кармане завибрировал. Я схватил его так, что чуть не раздавил экран, надеясь увидеть «Зверёк мой», но на дисплее высветилось: «Батя». — Да, пап, — выдохнул я, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя внутри всё выло. — Серёж, привет, — голос отца звучал озадаченно. — Слушай, я тут в деканате, перебираю документы заочников, и мне секретарь сейчас передала папку... Тут заявление от Матвея. На перевод на заочное обучение с этого семестра. У меня земля ушла из-под ног. Я оперся на капот машины, чувствуя, как в горле встаёт комок. — На заочное?.. — Ну да. Я вот и звоню спросить, вы чего там надумали? С чего вдруг такая спешка? Парень только первый курс закончил, а тут, заочка. У него что-то случилось? Вы поругались? Я закрыл глаза, и по лицу всё-таки потекла эта ебучая, жгучая слеза. — Я не знаю, пап... Я нихуя не знаю, — прохрипел я, сжимая свободную руку до хруста в суставах. — Матвей исчез. Он просто ушёл утром, пока я спал. Телефон выключен, дома его нет, в студии тоже. Он всё обрубил, пап... Всё. На том конце повисла мёртвая тишина. Я слышал, как отец тяжело вздохнул. — Как это исчез, Серёж? — Вот так, пап! — сорвался я на крик, и прохожие начали оборачиваться. — Ещё вчера, он обнимал меня, говорил, что любит больше жизни! А сегодня его нет! Он готовился, пап. Он готовился уйти, а я, как последний мудак, ничего не заметил! Я сбросил звонок, потому что больше не мог говорить, слёзы уже сами катились. Выглядел сейчас, как тряпка, блять. Я стоял посреди улицы, и осознание накрыло меня бетонной плитой: это значит, он не просто ушёл от меня. Он исчез. Совсем. Из города, из моей жизни. Те поездки в Москву были не про «агентство», они были про его новый мир, в котором мне нет места. Я сел в машину и просто ударился лбом о руль. Безысходность сожрала меня окончательно. Он же любил меня, я это чувствовал в каждом его поцелуе, в каждом взгляде, прикосновении. Но почему тогда он сбежал от меня, как от чумы? — Нет, он не мог меня просто так вычеркнуть, что-то случилось, — пытался цепляться хоть за что-то, — надо заяву писать о пропаже, да! Точно! Мотор взревел и я помчался в отделение, криво припарковав машину, я буквально ворвался в отделение полиции. Внутри воняло хлоркой, старой бумагой и чьим-то дешёвым куревом. Мне было плевать. Я подлетел к дежурному, едва не сбив стекло. — Человек пропал. Мне нужно написать заявление, — выдохнул я, чувствуя, как пот заливает глаза. Дежурный, серый от скуки мужик, даже голову не поднял. — Кем приходитесь? Когда ушёл? — Брат, — соврал я. — Ушёл сегодня утром, телефон выключен, связи нет, пропал со всех радаров, понимаете?! — я сорвался на крик, ударив ладонью по стойке. Мужик лениво поднял на меня взгляд, в котором не было ни капли сочувствия. — Послушай, парень. Молодой человек, совершеннолетний? Вещи забрал? Документы при нём? Через три дня приходи. Может загулял брат твой. Погуляет и вернётся. Приходи через семьдесят два часа, если не объявится. Свободен. — Какие три дня, сука?! — я рванул было к нему, но меня перехватили за плечи двое других ментов. Меня практически выставили за дверь. Я стоял на крыльце, и меня трясло. Бессилие, это самая страшная херня на свете. Когда ты готов стены ломать, а тебе говорят: «Жди». Домой я ехал на автопилоте. Поднялся в пустую квартиру, где ещё стоял запах нашего вчерашнего ужина и... его парфюма. Лёгкий, едва уловимый аромат цитруса и чего-то сладкого. Я зашёл в спальню. Постель была не заправлена. Та самая подушка, на которой он лежал сегодня ночью, всё еще хранила вмятину от его головы. Я сел на край кровати, и меня накрыло. В этой тишине, в этой проклятой пустоте мозг начал медленно плавиться. Я смотрел на пустой стакан на тумбочке, на его тапочки у кровати, и вдруг поймал себя на жуткой мысли. А был ли он вообще? Может, не было никакого Зверька? Не было этого смеха, этих тонких пальцев, перебирающих мои волосы? Может, я просто настолько ебанулся, что выдумал себе идеального человека? Вся эта нежность, его «Серёженька», его признания в любви, вдруг это всё просто бред моего воспалённого сознания? Я обхватил голову руками, впиваясь пальцами в скальп. — Матя... ты же настоящий, да? — прошептал я в темноту. Стало казаться, что если я сейчас открою галерею в телефоне, там будут только серые пятна. Это разрывающее чувство начало превращаться в настоящий психоз. Он стер себя из города, из универа, из музыкальной студии... Он стёр себя из моей реальности. Я завалился на кровать, прямо в одежде, на ту самую сторону, где спал он. Вжался лицом в его подушку, пытаясь поймать остатки его запаха, и завыл в голос, кусая ткань, чтобы не слышать собственного крика. Если он был выдумкой, то почему мне так больно? Почему сердце рвётся на куски так реально, если человек был нереальным? Я закрыл глаза, мечтая только об одном, проснуться вчера утром. До этого сраного рассвета. До того, как он посмотрел на меня как на монстра.

***

Прошло три дня. Три дня ада, которые я провёл в каком-то полузабытьи, перемещаясь от кровати к окну и обратно и вечно с телефон, который на репите говорил мне «Аппарат абонента вне зоны доступа». Город за стеклом казался декорацией к паршивому фильму, а я сам призраком. На четвёртое утро я, не глядя в зеркало, натянул куртку и снова поехал в то же отделение. Лицо осунулось, щетина колола шею, но внутри горела одна-единственная мысль: «Теперь-то вы не отвертитесь». Влетел в дежурку. За стеклом сидел уже другой мент, помоложе, но с тем же равнодушным взглядом. — Хочу подать заявление о пропаже. Прошло три дня, — отчеканил я, вцепившись в стойку так, что костяшки побелели. Мент лениво потянулся за бланком. — Кем приходитесь пропавшему? — Брат я ему, — снова соврал я, не моргнув глазом. Плевать. Если скажу «друг» или «парень», пошлют лесом. А так, хоть какая-то зацепка. — Фамилия, имя, отчество? — Грозов Матвей Александрович, — произнёс я, и каждое слово отозвалось в груди тупой болью. Как будто я его имя на надгробии высекал. Дежурный начал медленно вбивать данные в компьютер. Я слышал каждый стук клавиш, и этот звук казался мне оглушительным. Парень за стеклом замер, всмотрелся в монитор, потом перевёл взгляд на меня. Странный такой взгляд, то ли с жалостью, то ли с недоумением. — Не приму я у тебя заявление, парень, — он отодвинул клавиатуру. Меня будто током шибануло. Кровь бросилась в голову, я ударил по стеклу ладонью. — В смысле, не примешь?! Опять?! Три дня прошло, сука! Вы работать собираетесь или как?! — Да остынь ты, — мент поморщился. — Слушай сюда. На Грозова Матвея Александровича у нас уже есть бумага. Он сам сюда приходил, написал официальное заявление: уезжаю, мол, из страны по собственной воле, в розыск не объявлять, новое место жительства сообщать не обязан. Сказал, что ни с кем прощаться не хочет и чтобы его не искали. Всё по закону. Личность подтверждена, подпись его. Так что никакого дела о пропаже не будет. Человек просто решил начать новую жизнь. Я опешил. В ушах зашумело, а пол под ногами будто качнулся. — Как... не хотел прощаться? — прошептал я, чувствуя, как внутри всё окончательно выгорает. — Он так и написал? — Прямым текстом. Свободный гражданин в свободной стране, понимаешь? Так что иди домой, «брат». Я вышел из отделения на негнущихся ногах. Солнце светило прямо в глаза, ослепляя, но внутри была только черная, непроглядная дыра. Значит, это не была депрессия. Это не был несчастный случай. Это был спланированный, хладнокровный побег. От меня. «По собственной воле». «Ни с кем не прощаться». В голове крутилась только одна фраза: «Смотрел как на монстра». Теперь я понял. Он не простил меня. Он любил, но простить не смог. Он просто показал мне как ему было больно тогда. Я дошёл до машины, но не смог сесть за руль. Оперся лбом о холодное стекло и просто стоял, глотая этот комок в горле, который уже не давал дышать. Злости не было. На её месте образовалась огромная, выжженная дыра. Чистая, дистиллированная тоска. — За что, Матя?.. — прошептал я в пустоту. — За что ты так со мной? Я понимал, что схожу с ума. Моя башня окончательно поплыла. Я завёл мотор и, не осознавая, что делаю, вырулил на трассу в сторону Москвы. У меня не было плана. У меня не было адреса. У меня не было ничего, кроме этого раздирающего отчаяния, которое гнало меня вперёд. Дорога была как в тумане. Я ехал и видел его в каждой встречной машине, в каждом блике на асфальте. В голове крутились воспоминания: как он смеялся, как прижимался ко мне ночью, как обещал, что будет рядом со мной. А потом этот официальный отказ в полиции. «По собственной воле». «Ни с кем не прощаться». Каждое слово, как гвоздь в крышку гроба. Москва встретила меня своим равнодушным шумом и миллионами огней. Я бросил машину на какой-то платной парковке и просто пошёл в толпу. Шёл и всматривался в каждое лицо, в каждую куртку, в каждое движение плеч. Мне казалось, что если я буду очень сильно хотеть, пространство прорвётся и вытолкнет его мне навстречу. Я прочёсывал улицы часами. Ноги гудели, лицо жгло от солнца, но я не мог остановиться. Заходил в торговые центры, стоял у выходов из метро, смотрел на бесконечный поток людей. Москва казалась мне огромным, бездушным океаном, в котором мой Зверёк просто растворился, не оставив даже кругов на воде. К полудню я оказался на какой-то набережной. Силы просто кончились. Я сел на бетонный парапет, глядя на тёмную воду Москвы-реки. Город сиял, жил, праздновал что-то, а я чувствовал себя единственным живым существом на кладбище. — Я же тебя найду? — прохрипел я, закрывая глаза. — Ты не мог просто исчезнуть. Ты же живой. Ты же где-то дышишь сейчас... Паника давила так сильно, что хотелось выть, но сил не было даже на звук. Я достал телефон, открыл нашу последнюю переписку, где он желал мне добрых снов, и почувствовал, как сердце окончательно лопается. Он знал. Когда писал это, он уже всё знал. Я сидел один среди миллионов людей, абсолютно потерянный, и понимал, что Москва меня пережёвывает и выплёвывает. Но уехать я не мог. Надежда ещё есть, а значит я буду искать. В голове вспыхнула новая мысль, как спасательный круг, одна-единственная деталь. Нотариус. Мы же ездили к ней вместе, когда Матвей вступал в наследство. У него же здесь тоже квартира. Бабушкина квартира. Я рванул туда, нарушая всё, что только можно было нарушить. Влетел в кабинет, когда она уже собиралась уходить. — Здравствуйте... — я буквально рухнул перед ней на стул, тяжело хватая ртом воздух. — Я это… мы были у вас в январе… с Матвеем, С Грозовым, он в наследство вступал. У вас же должны остаться копии. Пожалуйста, дайте мне адрес московской квартиры. Пожалуйста… прошу… Женщина поправила очки, глядя на меня с ледяным профессиональным спокойствием: — Молодой человек, я не имею права разглашать конфиденциальную информацию. Успокойтесь и выйдите. — Вы не понимаете, мне очень нужно… — мой голос сорвался на хриплый шёпот, в глазах стояли слезы. — Пожалуйста… Мне просто нужно знать, что он там. Умоляю... Я стоял перед ней совершенно разбитый, потерявший всякую гордость. Видимо, в моем взгляде было столько чистого, нечеловеческого отчаяния, что она дрогнула. Помедлила, тяжело вздохнула и, пролистав архив, быстро чиркнув на листке адрес, пододвинула его мне. — Я этого не делала. Уходите. Я соскочил, подлетел к ней, обнял, она ошарашенно отпрянула. — Спасибо, вам, спасибо! — крикнул я и вылетел из кабинета пулей, только бы он был там, только бы успеть. Нашёл этот дом, ворвался в подъезд, взлетел на нужный этаж. С разбега ударил по кнопке звонка, начал стучать кулаками. — Матя! Матя, открой! Это я! Пожалуйста, поговори со мной! Дверь медленно открылась. Но на пороге стоял не мой хрупкий Зверёк. Передо мной стоял какой-то незнакомый мужик в домашней футболке, недоуменно глядя на мой безумный вид. — Где Матвей? — выдохнул я, пытаясь заглянуть ему за спину. — Где он?! — Слушай, парень, ты дверью ошибся, — буркнул мужчина. — Нет тут никаких Матвеев. Я эту квартиру купил месяц назад. Сделка была через агентство, хозяина я в глаза не видел. Мир вокруг меня просто перестал существовать. Звуки стихли. Я развернулся и пошёл по коридору, не чувствуя пола под ногами. Значит, и это тоже. Месяц назад. Он продал её еще тогда, когда сидел со мной в кафе, когда целовал меня перед сном, когда строил планы на будущее. Он методично, шаг за шагом, отрезал все нити. Я не помню, как доехал до дома. Дорога превратилась в черную ленту. Когда я зашёл в свою квартиру, там горел свет, отец был дома. Я прошёл мимо него, как тень, завалился в спальню, и просто рухнул на кровать. Истерия, паника, отчаяние, тоска, безысходность, всё что, копилось эти дни, наконец прорвало плотину. Я зарылся лицом в подушку, которая всё еще пахла им, и зарыдал. Громко, страшно, по-детски, содрогаясь всем телом. Отец зашёл в спальню, сел на край кровати и осторожно положил руку мне на спину. — Серёж... Сынок, ну тихо, тихо... — он сел рядом, поглаживая меня по спине. Я перевернулся, глядя на него воспалёнными, красными глазами, и схватил его за руку. — Пап... где он может быть? — голос дрожал и прерывался. — Как, блять, мне завтра вставать? Он же был для меня всем... Я же его так сильно люблю, пап. За что он так со мной? Почему он просто стёр меня? Всё же хорошо было! Я же столько раз просил прощения, он же говорил, что любит, он же говорил… Я уткнулся ему в колени, захлебываясь слезами. Я чувствовал себя брошенным ребёнком в тёмном лесу. Любовь, которая должна была нас спасти, в итоге стала моим персональным адом. И самое страшное было то, что я всё еще хотел его найти. Даже после всего. Даже зная, что я для него монстр, от которого он сбежал без оглядки, оборвав все связи, сбежал, бросив всё.

***

Прошло еще три недели. Двадцать один день вязкого, липкого кошмара. Я звонил ему каждые полчаса, до рези в глазах всматриваясь в экран, на котором раз за разом всплывало одно и то же: «Абонент недоступен». Мои сообщения уходили в никуда, зависая серыми галочками в пустоте. Я раз за разом проходил каждый закоулок города, каждый магазин, каждое кафе. Но его ни где не было. Как же это, сука, невыносимо. Я слышу его, он мерещится мне в каждом прохожем. Глаза закрываю и вижу его, как он улыбается мне. Это просто разрывает. Я просто хочу увидеть его, по-настоящему, а не когда закрываю глаза. Я уже кукухой еду, потому что снова стою возле его двери и стучу, зная, что мне не откроют, но дверь открылась и на миг во мне прошёлся ток, я взлетел до небес, а потом мир резко рухнул и прибил меня к бетону, потому что дверь мне открыла женщина средних лет в домашнем халате. — Матвей… — выдохнул я, но осёкся. — Вы к кому? — спросила она, подозрительно оглядывая мой помятый вид. — Здесь жил парень… Он тут? — мой голос звучал бесцветно, отрешённо, будто я говорил через толщу воды. — Молодой человек, я эту квартиру купила полмесяца назад. Дочка подсуетилась, нашла вариант. — Кто продавал? — я даже не удивился. Просто еще один кирпич в стену. — Ой, я и не видела хозяина. Всем занималась молодая девушка из агентства, где-то в Москве. Сказала, парень уехал за границу или типа того. — Спасибо, — коротко бросил я и развернулся. Внутри было выжжено всё. Ни злости, ни слез, только ледяная, звенящая пустота. Я заехал в ближайший магазин, взял бутылку коньяка и погнал на заброшку на окраине города. Залез на самую крышу, сел на край, свесив ноги в пропасть, и сорвал пробку. Коньяк обжигал горло, но мне было мало. Я смотрел в серое небо и просто говорил, обращаясь к пустоте, в которой мне упорно мерещился его силуэт. — Ну и почему так, а, Зверёк? — я усмехнулся, прикладываясь к горлышку. — Почему просто не сказал, что не простил? За тот случай, за всё… Почему просто не плюнул в рожу и не сказал, что видеть меня больше не хочешь? Нахуя этот театр с любовью? Почему ты просто исчез, Мать? Стер себя, как ластиком… Боль стала настолько невыносимой, что я почувствовал, как рассудок реально трещит по швам. Вытащил телефон и набрал Андрея. — Андрюх… — прохрипел я. — Я больше не могу, слышишь? С ума схожу. Мне кажется, его вообще не было. Что это сон ебучий, и я сейчас проснусь, а он сопит рядом… А потом открываю глаза и нихуя. Пустота. Я не вывожу эту хуйню, Андрюха. Не вывожу. — Серый? — голос Андрея в трубке задрожал от страха. — Серый, ты где? Ты чего задумал? Ты… ты только с собой ничего не сделай, слышишь?! Мы сейчас приедем! — Да не ссы ты, — я криво усмехнулся, глядя вниз. — У меня руки не поднимутся на себя… И тут у меня в голове, подстёгнутой алкоголем и отчаянием, вспыхнула одна-единственная, дикая и страшная идея. Я понял, кто поможет мне всё закончить. Если я сам не могу убить в себе эту любовь, я знаю того, кто выбьет её из меня вместе с душой. — Я понял, Андрюх! Понял, кто мне поможет, — поднимаясь на ноги, быстро заговорил я и направился к машине. — Бля, Серый, ты че удумал? — голос у него уже панический. — В Москву поеду, к дядьке, — отрезал я. И последнее, что услышал, прежде чем отключить телефон: «Серый, сука, не смей!». Алкашка давала о себе знать, я знатно шатался, но сейчас было уже похуй. Если Зверёк решил вычеркнуть меня из своей жизни, а я его не могу, значит, мне помогут. Не помню, как добрался до Москвы. Пару раз чуть не съехал в кювет, чуть не врезался в бордюр, вылетал на встречку, но вот я уже стою возле его подъезда и набираю домофон. На улице ночь, но он отвечает: — Кто? — О, Жека, а хули ты не спишь? — Ты чё, сученыш, охуел? Какой, нахуй, Жека! — голос у него сквозил яростью, но дверь подъезда он все же открыл. Заплетаясь в собственных ногах, я начал подниматься по лестнице. Я шёл к нему с одной целью: признаться во всём. Вывалить ему в лицо, что я люблю парня. Я знал, что его ненависть сделает то, что не смогло время. Он уничтожит меня, а вместе со мной и эту невыносимую память о Зверьке. Он открыл дверь в белой рубашке, аккуратный, пахнущий дорогим одеколоном. Я ввалился внутрь, пьяный в стельку, споткнулся, засмеялся громко, как будто внутри меня что-то окончательно сломалось. — Жека, хочешь прикол? — прохрипел я, еле выговаривая слова. — А я пидор. Он замер. Глаза сузились. — Чё ты сказал, гадёныш? Я выпрямился, расхохотался ещё громче, смех рвался из горла, и я сам не мог его остановить. — Пидор я, говорю! Жопу пацану лизал, прикинь! Глубоко, языком, до самого конца! И хуй сосал ему! Ебать я от этого тащусь! Ещё разок хочешь услышать? Я пидор! Пидор! Пидор! — Я кричал это, хохоча, слёзы текли по щекам, а он молчал секунду, всего одну. А потом сорвался. Первый удар, кулаком в солнечное сплетение. Я даже не попытался увернуться. Просто согнулся, воздух вылетел из лёгких, и я захохотал ещё громче, кашляя кровью. — Хули… так… слабо?! Он схватил меня за волосы утягивая назад, а потом с размаху швырнул лицом в стену. Челюсть хрустнула сразу, кровь хлынула фонтаном, на подбородок, пол, футболку. Я сполз по стене, смеясь, хрипя, булькая кровью. Он навалился, прижал коленом грудь, бил по лицу методично, сильно, без остановки.

«Зверёк не просто исчез. Он вырвал себя из моей жизни так тихо и окончательно, будто никогда и не дышал со мной одним воздухом.»

Нос сломался с мокрым треском, хрящ провалился внутрь, кровь заливала рот, подбородок, шею. Глаза заплыли мгновенно, веки превратились в багровые щели. Губы лопнули, зубы крошились под кулаками, челюсть повисла набок. Я только хохотал, истерически, надрывно, каждый удар сопровождал новым приступом смеха.

«Будто все те тысячи «я люблю тебя», которые мы шептали в темноте, были просто эхом в пустой комнате.»

Он стащил меня на пол. Я не сопротивлялся, лежал, раскинув руки, смеясь, пока слёзы и кровь текли по лицу. Он наступил ботинком на правую руку, надавил всем весом. Кости предплечья треснули разом, как сухие сучья, осколки врезались в мясо. Боль была ослепительной, белой, но я только завыл от смеха. Перед глазами стоял мой Зверёк.

«Он просто… исчез. Как будто решил, что так будет лучше. Для него. Для нас.»

Он схватил левую руку и бил каблуком, запястье хрустнуло, пальцы ломались один за другим, кожа рвалась, кровь брызгала струями. Я хрипел, задыхаясь, кашляя кровавыми сгустками.

«В голове как заевшая пластинка: его зелёные глаза, когда он смотрел на меня и улыбался так, будто я лучшее, что с ним случалось; как он засыпал, уткнувшись носом мне в шею, и сопел так сладко, по-детски; как обнимал сзади на кухне и шептал прямо в ухо: Серёженька… я так люблю тебя.»

Потом он достал металлическую биту. Несколько раз, со всего размаху ебанул по правому колену, сустав разлетелся на двое, нога вывернулась на 180 градусов, кость торчала наружу, белая, острая, среди кровавого месива. Он ударил по второй ноге, попал в голень. Бита била раз за разом, пока берцовая кость не треснула пополам, а обломки проткнули кожу, как ножи.

«Он до сих пор здесь. В каждой клетке. Режет меня изнутри. Не даёт дышать. Зверёк был моим домом. Моим «всё наладится». Моим «я никуда не денусь». А теперь я — просто оболочка. Внутри только дыра. Чёрная, воющая, бесконечная.»

Он бросил биту. И теперь просто пинал, сильно, с размаху, ботинком в живот, в бока, в рёбра. Каждый пинок отдавался внутри, как взрыв. Рёбра хрустели одно за другим, сначала треск, потом хруст, потом осколок вонзился в лёгкое. Дыхание стало обжигающим, слово подожгли огнём. Становилось трудно, но я только корчился, смеялся и хрипел.

«Почему каждый вдох как нож? Почему я всё ещё жду, что вот сейчас откроется дверь и он скажет: «Дурак, я просто пошутил»? Я так люблю тебя, Зверёк. До последнего удара сердца. До последней капли. Прости меня, Матвей. Прости, пожалуйста. Я бы всё отдал… чтобы просто ещё раз услышать, как ты зовёшь меня Серёженька.»

Он пинал снова и снова, в солнечное, в печень, в почки, в живот, пока я не начал кашлять кровавыми пузырями, пока внутренности не превратились в сплошное месиво. Он встал надо мной. Вытер руки. Шагнул назад. Я слышал, как он выдвинул ящик стола. Щелчок предохранителя, громкий, чёткий, в наступившей тишине. Его голос, спокойный, почти равнодушный: — Гори в аду, пидор. Это было последнее, что я услышал, прежде чем отключился.