Тихо. Он слышит твою боль.

Ты стал моим контрольным выстрелом,

Такой что раз и навсегда.

Но ты в молчании мучительном,

Всё время давишь тормоза.

Пытаюсь быть я оптимистом,

Ты мне скажи, что за дела?

Веду с тобой я диалог бессмысленный,

Ты только прячешь от меня глаза.

Ну расскажи зверёк, чего такой печальный,

И почему неделями молчишь?

Я добивался твоих слов отчаянно,

А ты меня хоть в сердце сохранишь?

Утром я проснулся ни свет ни заря. В голове чёткий план, в груди какое-то душное, щемящее чувство. Чёрт, я реально поплыл. Никогда не думал, что буду с таким кайфом собирать чужие вещи, аккуратно укладывая его любимые худи в чемодан. Мне просто хотелось, чтобы ему было в кайф. Чтобы он ни о чем не парился. Я замер у кровати. Зверёк спал, зарывшись носом в подушку, кудряшки разметались, губы чуть приоткрыты. Он смешно морщил нос во сне, будто спорил с кем-то в своих сновидениях. Простоял так минут двадцать, просто втыкая на него и понимая: в этом мелком парне сейчас весь мой мир. Насмотреться на него невозможно, но время поджимало. — Зверёк, подъем! — я с разбегу запрыгнул на кровать, нависая над ним и начиная хаотично зацеловывать всё лицо: щеки, нос, лоб. — Блять, Серый, отъебись… нафига в такую рань? — жалобно простонал он, пытаясь отпихнуться и сильнее закутаться в одеяло. — Не время спать, Матя, я билеты купил! — я снова пристал к нему с поцелуями, не давая опомниться. — Какие билеты? Куда? — он всё-таки уселся на кровати, потирая заспанные глаза и вопросительно глядя на меня. Ну вот нахуй он такой красивый сейчас? Всклокоченный, сонный, домашний. — Во Владик! Море посмотрим, там, говорят, виды ахуенные. Короче, билеты на руках, вылет через… — я глянул на часы, — шесть часов. Так что бегом в душ, завтракаем и валим. Вещи я уже сам скидал. Матвей замер, переваривая информацию. — У тебя что, биполярка, Серый? — он надулся, смешно выпятив губу. — Какой Владик? Мы же еще вчера никуда не собирались! — Да я просто подумал, чё нам на твою днюху дома или за городом тухнуть, когда можно рвануть куда-нибудь? Блин, Зверёк, не бесись, всё же круто! — Да я не злюсь, — Зверёк вдруг потянул меня за шею на себя, коротко и мягко поцеловал. — Я просто немного в шоке. Кое-как выпихнул его в ванную. Пока он плескался, я еще раз проверил документы в сумке. Завтрак зашёл на лету, Матвей всё еще выглядел дезориентированным, но послушно оделся. Мы двинулись. Всю дорогу до аэропорта я нет-нет да и косился на него. Красивый, просто до зуда под кожей. Наши руки были переплетены на коробке передач, а голова Зверька покоилась у меня на плече. Он молчал, видимо, пытался представить себе сопки и Тихий океан. Добрались на удивление быстро, пробки в Москве сегодня решили нас пощадить. Я оплатил парковку на пять дней, пристроил тачку и вышел, чтобы открыть дверь Матвею. — Я вообще-то сам могу, — буркнул он, вылезая из машины. — Тут так-то люди вокруг, Серёж, не пали контору. — Да похуй мне. Чё, я двери открыть кенту не могу? Не парься, Зверёк, погнали. Регистрация уже вовсю идёт. Мы зашли в здание терминала. Шум, толпы, табло… Я быстро нашёл нужную стойку и направился к ней. Зверёк плелся следом, до сих пор, кажется, не веря в реальность происходящего. Подхожу, протягиваю наши паспорта. Девушка за стойкой быстро застучала по клавишам. — Сергей Максимович и Матвей Александрович, места 2А и 2В. Багаж будет? — Да, один, — я поставил чемодан на ленту. Она наклеила бирку и снова повернулась к нам, протягивая посадочные. — Обратите внимание, что у вас перелёт с пересадкой в Стамбуле, где потребуется повторная регистрация на рейс. — Да, спасибо, мы знаем, — ответил я, забирая документы. — Хорошего полёта! — улыбнулась она. Я отошёл от стойки и только сейчас увидел, как Зверёк буквально застыл на месте. Лицо у него стало бледным, как мел, а глаза округлились. — Серый… Какой Стамбул? — голос его дрогнул, он даже заикаться начал от шока. — Ты ничего не перепутал? Какой Владивосток через Стамбул?! Я посмотрел на него, едва сдерживая торжествующую ухмылку. Половина дела была сделана. — Ну… подожди немного, Матя. Скоро сам всё узнаешь. Пошли в зону досмотра, а то на дьюти-фри времени не останется. Мы прошли паспортный контроль и оказались в стерильной зоне. Вокруг мелькали вывески дорогих бутиков, пахло элитным парфюмом и крепким кофе, но Зверька это всё вообще не вставляло. Он шёл за мной как приклеенный, то и дело забегая вперёд и заглядывая мне в глаза. Его явно «штырило» от непонимания. — Серый, ну ты серьёзно? — он начал расхаживать из стороны в сторону напротив огромного панорамного окна, за которым гремели турбинами лайнеры. — Какой Стамбул? Зачем нам лететь во Владивосток через Турцию? Это же... это же в другую сторону вообще! Ты билеты у перекупов каких-то брал? Нас там не кинут? Я откинулся на неудобное железное сиденье, стараясь сохранить максимально невозмутимый вид, хотя внутри всё просто разрывало от смеха. Глядя на его взъерошенный вид, я едва сдерживался. — Матвей, не паникуй, сядь. Я просто подумал, что лететь сразу во Владик скучно. А так хоть Турцию глянем краем глаза, — выдал я самую нелепую версию, которую только мог придумать. — У тебя реально с головой проблемы, — бурчал Зверёк, всё же усаживаясь рядом. Он обиженно отвернулся к окну, но я почувствовал, как его пальцы осторожно нащупали мою ладонь и крепко переплелись с моими. Этот жест стоил всех денег мира. В самолёте Матвей немного успокоился. Бизнес-класс сделал своё дело: широкие кресла, в которых можно было утонуть, и еда на фарфоре. Он прильнул к иллюминатору, рассматривая пушистые облака над Черным морем, но всё равно то и дело косился на меня, пытаясь подловить на лжи. Аэропорт Стамбула встретил нас нереальными масштабами и гулом тысяч голосов. Мы вышли из самолёта, и я сразу потащил его к стойкам транзита. Зверёк крутил головой, рассматривая пальмы в кадках и бесконечные золотые табло. — Так, и где наш рейс на Дальний Восток? — он прищурился. — Шанхай вижу, Сеул вижу... Москву вижу… Владивостока нет. Серый? Я молча подвёл его к стойке повторной регистрации. Протянул наши паспорта девушке в форме Turkish Airlines. Она быстро их просканировала, улыбнулась и распечатала два новых посадочных. — Your flight to Paris departs from gate F12 in one hour. Have a nice trip! — вежливо произнесла она. Я забрал бумажки и протянул их Матвею. Он взял их, прочитал одну строку, вторую... Его лицо мгновенно застыло. Он не моргал, почти не дышал, просто пялился на надпись «Istanbul — Paris». — Серый… — его голос прозвучал так, будто горло забило песком. — Тут ошибка. Тут написано «Париж». Они ошиблись. Он вдруг резко вскинул голову, и я увидел, как в глазах вспыхивает настоящий недобрый огонёк. Он толкнул меня в плечо, довольно сильно. — Ты… ты чё, на приколе, Серый?! — он перешёл на яростное шипение. — Какой, блять, Париж? У меня визы нет! Нас сейчас тут повяжут! Я молчал. Ждал, пока он пройдёт все стадии своего отрицания, не в силах даже слово вставить. Я просто тупо стоял и улыбался как идиот. Он сейчас выглядел таким живым, таким ахуенным в этом своём гневе, что меня самого подбрасывало от эмоций. Зверёк снова посмотрел в билет, потом на меня. Его начало ощутимо трясти. — Это розыгрыш? Скрытая камера? Ты просто распечатал фейковые билеты, чтобы поржать, да? — он нервно засмеялся, пятясь назад и едва не сбивая чью-то тележку. — Не смешно, Серый. Совсем не смешно. Пошли искать наш рейс до Владика, хватит этой дичи! Я молча протянул ему его паспорт, открыл на нужной странице и ткнул пальцем в свежую шенгенскую визу со всеми водяными знаками. Матвей замер. Он осторожно провёл пальцем по голограмме, будто проверяя её на прочность. До него начало доходить. Лицо преобразилось в секунду, на нем расплылась совершенно безумная, восторженная улыбка. — Бля-я-я… — выдохнул он. — Серёж! Это… это реально?! Мы правда летим во Францию? Да ну нахуй! Ты, сука, ты… псих… Ты невероятный псих, Серёж! Ты просто лучший, псих! Но через мгновение радость смыло новой волной, теперь уже чистого ужаса. Он схватился за голову, начиная метаться по залу. — Стой! У меня нет вещей! Какие, нахрен, кеды? Там же Париж! У меня там ни одного приличного пиджака, я в этом худи буду как бомж у Лувра ошиваться! А если я там что-то не то скажу? У меня французский на уровне «же не манж па сис жур»! Серый, я не готов! Давай вернёмся! Я поймал его за плечи, немного встряхнул и прижал к себе, обрывая этот поток паники. — Матя, тише. Дыши, слышишь? — я шепнул это ему прямо в ухо, чувствуя, как его колотит. — Я всё собрал. А чего не хватит, купим там. Успокойся. Мы. Летим. В Париж. Я немного отстранил его, чтобы посмотреть в глаза, и ласково провёл рукой по щеке, стирая капельку пота со лба. — Просто доверься мне. Матвей затих. Глубоко вдохнул, утыкаясь носом в мою шею. Его сердце колотило по моим рёбрам чечётку, постепенно замедляясь. Когда он отстранился, его глаза сияли так, что мне стало физически больно на него смотреть. Это было абсолютное, концентрированное детское счастье. — В Париж… — прошептал он, снова вчитываясь в заветную бумажку. — Ты сумасшедший. Ты реально ради меня это всё сделал… — Ради тебя, Матя. Погнали на посадку, пока ты снова панику не словил. Он рассмеялся, вытирая навернувшиеся слезы, и так крепко схватил меня за руку, что костяшки побелели. Теперь он не плелся сзади, он сам потащил меня к гейту F12, чуть ли не подпрыгивая на каждом шагу от нетерпения. Как только мы оказались в креслах самолёта, Зверька окончательно «выключило». Весь этот безумный коктейль из ярости, паники и дикого восторга выпил из него все силы. Он ещё пытался что-то бормотать, перебирая пальцами край посадочного талона, но глаза у него уже были стеклянные. — Серый, я всё равно... я не вдупляю... — прошептал он, и его голова тяжело опустилась мне на плечо. — Ты же... ты же просто... — Спи, Матя, — я осторожно поцеловал его в макушку, вдыхая запах его волос. — Проснешься и всё будет по-другому. Он вырубился мгновенно. Я сидел, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент. За окном иллюминатора темнело, небо окрашивалось в глубокий индиго, а на моем плече спал мой личный «целый мир». Я смотрел, как его длинные ресницы подрагивают во сне, и чувствовал, как внутри меня разливается какая-то нереальная, почти болезненная нежность. Хуй знает, как это работает, но в этот момент я понимал: я готов на любую дичь, лишь бы он так же спокойно спал рядом. Я и сам не заметил, как задремал, прислонившись головой к его голове. Проснулся я от мягкого толчка, самолёт начал снижаться. — Зверёк, эй... просыпайся, — я легонько потряс его за плечо. — Прилетели. Матвей зашевелился, смешно забарахтал ногами под пледом и открыл глаза. Первые несколько секунд он смотрел перед собой абсолютно непонимающим взглядом, а потом, видимо, вспомнил Стамбул, стойку регистрации и «Air France». — Мы что... уже? — он прильнул к иллюминатору. Внизу, в ночной дымке, раскинулось бесконечное море огней. Париж сверху выглядел как россыпь бриллиантов на черном бархате. Тонкие нити проспектов, огни мостов через Сену и золотистое сияние, которое невозможно спутать ни с чем другим. — Офигеть... — выдохнул он, и я увидел, как его отражение в стекле расплывается в широкой улыбке. — Серёж, посмотри! Там... там башня! Вон она, светится! Он схватил меня за руку, сжимая пальцы до боли. Его восторг был настолько осязаемым, что казалось, в салоне даже воздух наэлектризовался. — Вижу, Матя. Вижу, — я улыбнулся, глядя не на башню, а на него. Когда колеса коснулись полосы, Зверёк вцепился в подлокотники. Он весь подался вперёд, ожидая момента, когда откроются двери. Мы вышли из самолёта, прошли по длинному «рукаву» и оказались в терминале. Вокруг зазвучала быстрая, картавая французская речь, замелькали надписи «Bienvenue à Paris». Матвей шёл по терминалу, оглядываясь по сторонам с таким лицом, будто он попал на другую планету. Он вдыхал этот воздух, смесь парфюма, свежей выпечки и какой-то особой дорожной пыли, и не мог перестать улыбаться. — Серый, — он остановился у выхода на улицу, где стояли очереди на такси. — Я до последнего думал, что проснусь дома, и это всё просто из-за того, что я переучил макроэкономику. Я притянул его к себе за талию, наплевав на всех вокруг, и коротко, но сильно поцеловал в губы. — Добро пожаловать в реальность, Зверёк. Твой Париж начинается прямо сейчас. Он рассмеялся, обнимая меня в ответ, и в этом смехе было столько счастья, что я понял: мой план сработал даже лучше, чем я мечтал. Нас уже ждал черный блестящий мерседес, трансфер, который батя помог организовать заранее. Мы устроились на заднем сиденье. Зверёк практически приклеился лбом к стеклу. Он замер, боясь моргнуть, и восторженно разглядывал мелькающие за окном ажурные балконы, подсвеченные мосты через Сену и узкие улочки, которые казались декорациями к фильму. А я... я на город почти не смотрел. Я смотрел на него. На то, как в его глазах отражаются огни ночного города, как он затаивает дыхание, когда мы проезжаем мимо очередной красивой площади. Я любовался его профилем, его искренним, почти детским восторгом, и понимал: вот он, мой Париж. Прямо здесь, рядом со мной. Когда машина затормозила у отеля в самом центре, Матвей вышел первым. Он крутился на месте, задрав голову, рассматривал старинную кладку зданий, кованые решётки и, наконец, завис, глядя на фасад нашего отеля, роскошного, в классическом французском стиле, с огромными окнами. Я стоял у багажника, просто улыбаясь. Видеть его таким счастливым, таким живым и светящимся изнутри, это было лучшей наградой для меня. Зверёк вдруг резко развернулся, подлетел ко мне и вцепился в куртку, прижимаясь всем телом. — Серый... — прошептал он, и я увидел, как в свете фонарей у него предательски заблестели глаза. — Ты просто лучший. Это... это самый незабываемый подарок в моей жизни. Я не знаю, чем я это заслужил. Он поцеловал меня, отчаянно, горячо, вкладывая в этот поцелуй всё своё «спасибо». — Матя, тише, — я еще раз крепко поцеловал его в лоб, прижимая к себе. — Ради твоей улыбки я готов на всё. Хоть луну с неба, хоть Эйфелеву башню на дачу. И заслуживать этого совсем не надо. Пошли внутрь. Мы зашли в холл. Тяжёлые бархатные шторы, запах дорогих цветов и тихая музыка. Я подошёл к стойке, где за компьютером сидел безупречно одетый администратор. — Bonsoir, — заговорил я на французском, протягивая свой паспорт. — Nous avons une réservation pour une suite VIP au nom de Sergey Maximov. Я краем глаза заметил, как Матвей дёрнулся и буквально замер, вытаращив на меня глаза. Он стоял в полном ахуе, потому что в жизни не слышал, чтобы я говорил на французском, да еще так чисто, без тени сомнения. — Demain, c'est l'anniversaire de mon beau petit ami, — я чуть кивнул в сторону Матвея, который так и застыл с открытым ртом. — Est-il possible d'organiser des fleurs, des ballons et un gâteau d'ici midi demain? Администратор расплылся в вежливой улыбке, кивая и быстро что-то помечая в журнале. — Bien sûr, monsieur. Tout sera prêt. C'est un plaisir de vous accueillir. Я быстро оплатил дополнительные расходы, забрал электронный ключ и повернулся к Зверьку. Тот всё еще выглядел так, будто его пыльным мешком прихлопнули. — Ты... ты говоришь по-французски? — выдавил он, когда мы пошли к лифту. — Серый, ты когда успел? — У отца была идея-фикс в детстве, чтобы я знал несколько языков, — я усмехнулся, подталкивая его в открывающиеся двери лифта. — Приходилось учить, пока дядя отсутствовал. Видишь, пригодилось. Пошли, Зверёк, посмотрим на наш номер. Там вид закачаешься. Лифт бесшумно поднял нас на верхний этаж. Когда мы шли по коридору с мягким ковровым покрытием, Матвей всё еще поглядывал на меня с подозрением, будто ожидал, что я сейчас еще и левитировать начну или заговорю на китайском. — Заходи, Зверёк, — я приложил карту к замку, и дверь открылась с тихим щелчком. В номере было темно, только тусклый свет из коридора падал на паркет. Я не стал включать основное освещение, а просто прошёл вглубь комнаты и резким движением раздвинул тяжёлые гардины. Зверёк, который до этого замер у порога, осторожно подошёл к огромному панорамному окну. И тут его накрыло окончательно. Прямо перед нами, через Сену, в ночном небе возвышалась Эйфелева башня. Она была настолько близко, что казалось, можно протянуть руку и коснуться её кружевного металла. Весь Париж лежал у наших ног, мерцая миллионами огней, отражаясь в темной воде реки. Башня как раз начала подмигивать своими фирменными огнями, рассыпая искры по горизонту. Зверёк просто перестал дышать. Он подошёл вплотную к стеклу, прижал к нему ладони и медленно опустился на колени прямо на пушистый ковёр, не в силах больше стоять на ногах. — Серёж... — выдохнул он, и этот шёпот сорвался на всхлип. — Это же... это же не по-настоящему. Так не бывает. Я подошёл сзади, сел на пол рядом с ним и обнял его со спины, притягивая к себе. Матвей был горячим, его колотило от переизбытка эмоций. Он откинул голову мне на плечо, не отрывая взгляда от башни, и я почувствовал, как на мою руку упала первая горячая слеза. — Ну ты чего, Матя? — я коснулся губами его виска. — Всё по-настоящему. Вот она, башня. Вот он, ты. А вот я, твой личный псих. — Я просто... я никогда не думал, что кто-то сделает для меня такое, — прошептал он, поворачивая лицо ко мне. Глаза у него блестели от слез счастья, а на губах играла какая-то неземная улыбка. — Это самый красивый вид в мире, Серый. Но знаешь что? — Что, Зверёк? — Ты всё равно красивее, — он обхватил моё лицо ладонями и поцеловал, медленно, глубоко, со вкусом французской ночи и бесконечного доверия. Я прижал его к себе крепче, понимая, что в этот момент мы оба окончательно «поплыли». В номере стояла тишина, прерываемая только нашим дыханием, а за окном сиял Париж, который теперь официально принадлежал только нам двоим. — Пошли в душ и спать, именинник, — я нехотя отстранился, чмокнув его в кончик носа. — Тебе нужны силы. Завтра я заставлю тебя обойти этот город вдоль и поперёк. — Только если ты будешь держать меня за руку, — улыбнулся он, поднимаясь с колен. — Ни на секунду не отпущу, обещаю. Утро началось с того, что в дверь номера осторожно постучали. Я проснулся первым, адреналин и предвкушение не давали спать крепко. Матвей же, вымотанный перелётами и эмоциями, спал без задних ног, зарывшись лицом в белоснежные подушки и обнимая край одеяла. Я тихо встал, накинул халат и открыл дверь. Двое сотрудников отеля в безупречной форме бесшумно закатили в номер столик, накрытый крахмальной скатертью. На нем стояла огромная ваза с белыми лилиями и эвкалиптом, блюдо с золотистыми, горячими круассанами, кофейник, от которого шёл умопомрачительный аромат, и небольшой изящный торт с одной-единственной свечой. В довершение ко всему к ручке столика были привязаны нежно-голубые и серебристые шары, которые теперь плавно покачивались под потолком. Я поблагодарил их шёпотом, закрыл дверь и подошёл к кровати. Запах цветов и свежей выпечки уже начал заполнять комнату, смешиваясь с прохладным воздухом из приоткрытого окна. — Зверёк… — я присел на край кровати и начал легонько водить кончиками пальцев по его плечу. — Матя, просыпайся. С днем рождения. Матвей что-то недовольно промычал, пытаясь натянуть одеяло на голову, но запах кофе, видимо, победил. Он приоткрыл один глаз, потянулся и вдруг замер, увидев шары и накрытый стол прямо посреди номера. — Офигеть… — он сел на кровати, щурясь от яркого парижского солнца, которое заливало комнату. — Серый, ты когда это успел? — Вчера, — усмехнулся я, подвигая столик поближе к кровати. — Давай, загадывай желание и задувай свечу. Сегодня твой день, и я хочу, чтобы он начался именно так. Зверёк смотрел на торт, потом на цветы, потом на меня. В его глазах снова заблестели слезы, но на этот раз он просто сиял от восторга. Он сложил ладони вместе, на секунду прикрыл глаза, я уверен, что знаю, что он загадал, и сильно дунул на огонёк. — Загадал? — спросил я, притягивая его к себе для поцелуя. — Загадал, — выдохнул он мне в губы, обвивая руками мою шею. — Хотя, если честно, мне кажется, что всё, о чем я мог мечтать, уже сбылось. Ты здесь, мы в Париже… Серый, я тебя просто обожаю. Он потянулся ко мне и впился в губы утягивая на кровать, я навис над ним, он продолжал целовать меня и начал спускаться поцелуями ниже подо мной, я остановил его. — Тише, милый, сегодня ведь твой день. Я навис над Зверьком сверху, опираясь на локти, наши лица были так близко, что я чувствовал тепло его дыхания на своих губах. Его губы были мягкими, чуть припухшими, он тихо выдохнул моё имя: — Серёж… Я улыбнулся, наклонился снова и начал целовать его шею, медленно, оставляя влажные следы, прикусывая кожу там, где пульс бился чаще всего. Матвей выгнулся подо мной, тихо застонал, пальцы скользнули по моей спине. Я спустился ниже, к ключицам, обвёл их языком, чувствуя, как его тело отзывается на каждое касание мелкой дрожью. Потом я отстранился резко, но нежно. Положил ладони ему на бёдра и перевернул на живот. Зверёк послушно подчинился, но когда я раздвинул его ноги шире и прижался всем телом сверху, он вдруг напрягся, плечи застыли, дыхание стало неровным. — Серёж… подожди… ты… — голос дрогнул, в нём была настороженность, почти испуг. Я наклонился к его уху, прошептал хрипло: — Хочу тебя всего… сзади… вот так. Доверься мне, ладно? Он сглотнул, кивнул еле заметно, но тело всё ещё было напряжённым, как струна. А внутри меня бушевал настоящий хаос. Это пиздец какой-то. Я сейчас лежу на парне, раздвигаю его ягодицы и собираюсь лизать ему анус. Это безумие. Это… блять, это так сильно хочется, что аж в груди жжёт. Хочется сделать это именно для него. Увидеть, как он дрожит от моих губ, услышать, как стонет моё имя, почувствовать, как сдаётся мне полностью. Желание было таким мощным, что заглушало всё стыд, сомнения, страх. Я начал целовать его спину, медленно, от лопаток вниз по позвоночнику, оставляя влажные дорожки. Каждый поцелуй заставлял его вздрагивать. Когда я добрался до поясницы, он тихо охнул. — Ох… Серёжа… Я раздвинул его ягодицы ладонями, осторожно, но уверенно. Его анус был таким уязвимым, горячим, чуть подрагивающим. Я наклонился и прижался губами, сначала просто поцелуй, мягкий, почти благоговейный. Матвей резко втянул воздух. — А-а-ах… блять… Серёж… Я высунул язык и провёл им по всей складке, медленно, влажно, обводя кольцо мышц кругами. Он застонал громче, бёдра дрогнули. — О-о-ох… это… слишком… — голос сорвался, но в нём уже не было протеста, только изумление и нарастающее удовольствие. Я прижался плотнее и протолкнул язык внутрь, кончиком, потом глубже. Внутри было горячо, тесно, стенки обхватывали язык, пульсировали. Я начал ласкать его настойчивее: кружа внутри, облизывая каждую складочку, толкаясь глубже, находя ту точку, от которой он вздрагивал особенно сильно. — Да… вот так… пожалуйста… глубже… — Зверёк хныкал, уткнувшись лицом в подушку, бёдра сами подались назад, насаживаясь на мой язык. Я потерял счёт времени, лизал его медленно, чувственно, наслаждаясь каждым стоном, каждым подрагиванием, каждым «Серёж…», которое он выдавливал из себя. Он расслаблялся подо мной, открывался всё больше, и это было самым сладким, что я когда-либо чувствовал. Я отстранился, тяжело дыша. Перевернул его на спину. Зверёк смотрел на меня снизу вверх, глаза блестели, щёки горели, губы дрожали. Потянулся за смазкой, выдавил щедро на пальцы, разогрел. Один палец вошёл легко, он уже был таким мягким, податливым. Зверёк застонал тихо, красиво. — О-ох… да… Добавил второй, раздвигая, растягивая, находя простату и начиная ласкать её кругами. Он выгнулся, хныкнул. — Там… блять… Серёж… да… Я наклонился ниже и взял его член в рот, медленно, глубоко, обхватывая губами всю длину. Он выкрикнул моё имя, руки вцепились в волосы. — А-а-ах… да…вот так Серёж… ахуенно… пожалуйста… не останавливайся… Я синхронизировал: толчок пальцев внутрь, заглатывание члена, третий палец присоединился, массируя простату сильнее. Сосал жадно, но нежно, то до горла, то отпуская, работая языком по головке, по уздечке. Зверёк стонал всё громче, бёдра толкались мне в рот. — Я… близко… Серёж… я сейчас…— голос отчаянный, дрожащий. — Кончай зверёк… отдайся мне… — промычал я, ускоряя темп. Он выгнулся дугой, мышцы сжались вокруг моих пальцев, и кончил, мощно, горячо, струи ударили в горло. Я глотал жадно, чувствуя каждый спазм, каждый стон. Когда он обмяк, я медленно вылизал его член, от основания до головки, собирая каждую каплю, пока он не задрожал от переизбытка ощущений. Поднялся, лёг сверху, прижался всем телом. Наклонился и поцеловал его, глубоко, страстно, давая попробовать себя на моих губах. Зверёк вцепился в мои губы жадно, руками обвил шею, ногами талию, стонал в поцелуй. — Войди в меня… пожалуйста… — прошептал он, отрываясь на секунду, глаза полные слёз удовольствия. — Хочу чувствовать тебя… внутри… полностью… Я взял ещё смазки, обильно покрыл себя и вошёл, медленно, дюйм за дюймом, глядя ему в глаза. Когда погрузился до конца, мы оба застонали, низко, протяжно, в унисон. — Бля… Матя… ты… мой… такой горячий… — я не мог говорить связно, только двигался, сначала медленно, чувствуя каждую складочку, потом глубже, сильнее. Он стонал подо мной, царапал спину, шептал: — Глубже… да… вот так… я твой… Мы двигались вместе потные, дрожащие, сплетённые. Когда он кончил снова только от моих толчков, без рук, просто от ощущения меня внутри, это добило и меня. Я сорвался, заполняя горячей спермой, рыча от блаженства, прижимаясь лбом к его лбу. Мы замерли, тяжело дыша, губы почти соприкасались. — Я… люблю тебя… — прошептал Зверёк, целуя меня в плечо. Я улыбнулся, прижимаясь ближе, и понял, что это только начало. После душа, освеженные и всё ещё немного пьяные от осознания реальности, мы вышли из отеля. Париж уже окончательно проснулся: шум мопедов, звон ложечек в уличных кафе и этот особенный, ни на что не похожий гул большого европейского города. Воздух здесь был какой-то другой, сладковатый, с привкусом кофе и свободы. Мы пошли к башне. Я обнял Зверька за талию, нагло и собственнически прижимая его к себе. Такое охуенное чувство, когда не нужно прятаться, когда не надо постоянно сканировать пространство на предмет угроз. Я вот так просто могу его поцеловать прямо посреди улицы и не ждать удара в спину. Это, пиздец, как опьяняет, сильнее любой алкашки. Когда мы подошли к самой башне, народу там уже была тьма. Туристы, очереди, суета, но для меня всё это было просто фоном. Я помнил утреннее признание Зверька, оно до сих пор жгло мне грудь изнутри. Мне хотелось сказать ему в ответ, что я тоже очень люблю его. В натуре люблю, так, что крышу сносит наглухо, и никакая наука этого не объяснит. Пока я любовался тем, как Матя носится из стороны в сторону, фотографируя железную громадину со всех ракурсов, я краем уха услышал живую музыку. Обернулся: чуть поодаль уличные музыканты устроили небольшой перфоманс. Трое парней на инструментах и девушка с невероятным, глубоким голосом. И вот оно. Идеальный момент. Блядь, как будто сама вселенная сейчас была на моей стороне, подмигивая мне из-за облаков. Короче, недолго думая, подхожу к ним. — Bonjour, — здороваюсь, стараясь перекричать гул толпы. Быстро объясняю на французском, что у моего парня сегодня день рождения и я хочу признаться ему в чувствах, но по-особенному. Спрашиваю, могут ли они сыграть одну конкретную песню, и показываю название на телефоне. Девушка-певица расплывается в искренней, тёплой улыбке. Она смотрит на Матвея, который в это время увлечённо целится камерой в верхушку башни, и говорит, что с удовольствием исполнит. Я протягиваю ей купюру, но она качает головой и отодвигает мою руку. — C’est un cadeau, — говорит она. Я благодарно улыбаюсь ей и поворачиваюсь к Матвею. — Матя! — негромко окликаю его и маню рукой. Он подходит, забавный такой, сдувает кудряшку со лба. Смотрит на меня, потом на музыкантов, явно не догоняя, что происходит. Я протягиваю ему руку, глядя прямо в глаза. — Потанцуешь со мной? Зверёк замирает. Он оглядывается по сторонам, в глазах чистый шок. — Серый, ты чё? — шепчет он, краснея до кончиков ушей. — Тут же народу куча! Я... я не могу, все смотрят! — Матя, забей на народ. Тебя здесь никто не знает, всем плевать. Есть только ты и я. Я подхожу вплотную, не дожидаясь согласия, обхватываю его за талию и притягиваю к себе. В этот момент девушка-певица обращается к толпе. Она говорит, что следующая песня, это подарок-признание для одного милого парня от его любимого человека. — Что она сказала? — тихо спрашивает Зверёк, утыкаясь лбом мне в плечо, чтобы спрятать лицо. — Сказала, что сейчас будет песня специально для тебя, — я прижимаю его крепче, чувствуя, как его сердце колотится о мою грудную клетку. Начинается музыка. Мягкие аккорды гитары, нежный вступ скрипки. Матвей поднимает на меня глаза, в которых паника медленно сменяется чем-то бесконечно тёплым. — Я же не знаю перевод... — выдыхает он. — Я буду переводить тебе каждую строчку, — обещаю я. Я начинаю медленно покачиваться в такт музыке, ведя его за собой. Вокруг нас Париж, сотни чужих людей, железная башня, а я просто наслаждаюсь его объятиями, чувствуя, как мир сжимается до размеров этого пятачка земли. Девушка начинает петь, и её голос разливается над Марсовым полем, а я склоняюсь к самому уху Матвея. — Слушай, — прошептал я ему на ухо, когда первая строчка заполнила пространство между нами.

«Me complace amarte»

— Любовь к тебе доставляет мне радость, Матя. Матвей вздрогнул. Он поднял на меня глаза, в которых застыло чистое, незамутненное удивление. Его пальцы, лежавшие на моих плечах, судорожно сжали ткань куртки.

«Disfruto acariciarte y ponerte a dormir»

— Мне нравится гладить тебя и усыплять, просто быть рядом, когда ты затихаешь. Матвей смущённо улыбнулся, пряча лицо у меня на груди, но я не дал ему скрыться, чуть приподняв его подбородок.

«Es escalofriante tenerte de frente, hacerte sonreír»

— У меня мурашки бегут по коже, когда ты прямо передо мной и улыбаешься мне. Вот так, как сейчас. Его улыбка стала шире, но губы начали мелко дрожать. В уголках глаз скопилась влага.

«Daría cualquier cosa por tan primorosa, por estar siempre aquí»

— Я бы отдал всё за это великолепие, просто за то, чтобы всегда быть здесь, с тобой.

«Y entre todas esas cosas, déjame quererte, entrégate a mí»

— Позволь мне любить тебя среди всего этого хаоса. Просто отдайся этому чувству, — я переплёл наши пальцы, чувствуя, как он весь дрожит.

«No te fallaré. Сontigo yo quiero envejecer»

— Я не подведу тебя. Слышишь? Никогда. Я хочу встретить старость вместе с тобой, Зверёк. На этих словах Матвей всхлипнул. Первая слеза покатилась по его щеке, оставляя влажный след. Он смотрел на меня с таким обожанием и неверием, что у меня самого перехватило дыхание.

«Quiero darte un beso, perder contigo mi tiempo»

— Я хочу целовать тебя бесконечно. Хочу тратить на тебя каждую минуту своей жизни.

«Guardar tus secretos, cuidar tus momentos»

— Хранить твои тайны, беречь каждое твоё мгновение.

«Abrazarte, esperarte, adorarte»

— Обнимать тебя. Ждать. Обожать.

«Tenerte paciencia, tu locura es mi ciencia»

— Быть терпеливым. Твоё безумие — это моя личная наука, которую я готов изучать вечно. Музыка на мгновение стала тише, переходя в красивый вокализ. Матвей уже не скрывал слёз, они ручьями бежали по его лицу. Он улыбался сквозь этот поток, выглядя совершенно ошарашенным и счастливым одновременно.

«Disfruto mirarte сada movimiento. Un vicio que tengo»

— Мне до безумия нравится наблюдать за каждым твоим движением, — продолжал я переводить, не отрывая взгляда от его лица. — Это моя привычка. Моя зависимость.

«Un gusto valorarte. Nunca olvidarte. Entregarte mis tiempos»

— Мне нравится заботиться о тебе. Никогда не забывать. Дарить тебе всё своё время, до последнего вздоха. Когда песня вышла на финальный круг, и слова о желании состариться вместе повторились, Зверёк окончательно поплыл. Он прижался ко мне так сильно, будто пытался врасти в моё тело. Музыка начала стихать под аплодисменты собравшихся вокруг людей. Я поднял руки к его лицу, мягко обхватывая ладонями его горячие щеки. Большими пальцами я бережно вытирал мокрые дорожки, целуя его повсюду: сначала в солёные от слез щеки, потом в закрытые глаза, в кончик носа. — Я тоже тебя очень люблю, Матя. Безумно сильно, — выдохнул я ему прямо в губы. Он зарыдал ещё сильнее, громко, навзрыд, выплёскивая весь тот шок и радость, что копились в нем с самого утра. До чего же он сейчас был, сука, милый в этой своей искренности. — Ну тише, тише, — я притянул его к себе, целуя в макушку. Только сейчас я заметил, что мы стоим в центре плотного кольца людей. Рыдал не только мой Зверёк, но и несколько девушек неподалёку тоже вытирали глаза платками, глядя на нас. Пожилая пара французов стояла, взявшись за руки, и восхищённо улыбалась. Музыка закончилась, и толпа взорвалась овациями. Зверёк ещё дрожал в моих объятиях, прячась от чужих взглядов на моей груди. — Серёж… — он всхлипнул, пытаясь выровнять дыхание. — Это вообще реальность? Ты вообще реальный? — Реальность, Матя. Самая настоящая, — я снова взял его за подбородок, заставляя посмотреть на меня. Я накрыл его губы своими. Поцелуй был долгим, нежным и горьковато-солёным от его слёз. В этот момент, под аплодисменты парижской толпы и крики чаек, я точно знал: это лучший день не только в его жизни, но и в моей. — С днем рождения, родной, — прошептал я, когда мы наконец отстранились друг от друга. — Пойдём дальше? Париж сам себя не посмотрит. Мы немного постояли так, прижимаясь друг к другу, пока толпа вокруг постепенно не начала рассеиваться. Зверёк то и дело шмыгал носом и вытирал глаза краем рукава, всё ещё не в силах поверить, что этот танец только что был наяву. — Пошли, Матя, нам надо выпить чего-нибудь горячего, а то ты у меня сейчас в обморок шлёпнешься от чувств, — я приобнял его за талию и повёл в сторону узких улочек, подальше от суеты Марсова поля. Мы нашли крошечное кафе с плетёными креслами и крохотными круглыми столиками. Внутри пахло ванилью и свежемолотым зерном. Зверёк сел, устало откинувшись на спинку, и просто смотрел в одну точку, на его лице блуждала какая-то блаженная, заторможенная улыбка. Я заказал два кофе и десерт, а сам полез в сумку. Настал момент для того, что я таскал с собой с самого дома, боясь потерять или испортить момент. — Матя, глянь на меня, — я протянул ему небольшую бархатную коробочку. Он моргнул, фокусируя взгляд, и его брови поползли вверх. — Серый... ты серьёзно? Опять? Куда ещё-то? — Открывай давай, не ворчи. Он осторожно взял футляр, щёлкнул замочком и замер. Внутри лежал тот самый браслет, массивное плетение из белого золота, который он ещё в январе показывал мне на каком-то сайте, вздыхая, что «красиво, но как-нибудь потом». Зверёк бережно достал его, и тут же заметил на внутренней стороне пластины мелкую, чёткую гравировку. — Сохрани меня в памяти... — вслух прочитал он, и его голос снова дрогнул. — Я помню, как ты на него залипал пару месяцев назад, — я взял его за руку и сам застегнул замок на его запястье. — Хочу, чтобы он всегда был на тебе. Как напоминание об этом дне. О Париже. И о том, что ты теперь навсегда в моей памяти зашит, под кожей. Зверёк поднял руку, рассматривая, как золото поблёскивает в свете парижского солнца. Он не стал ничего говорить, просто перегнулся через столик, схватил меня за воротник рубашки и притянул к себе, утыкаясь лбом в мой лоб, а затем впился в мои губы. — Ты невыносимый, Серёж, — отстранившись, прошептал он, закрывая глаза. — Я теперь этот браслет вообще никогда не сниму. Даже если рука отвалится. — Ну, рука нам ещё пригодится, — я усмехнулся, накрывая его ладонь своей. — Давай, пей кофе, именинник. У нас ещё пол-Парижа не охвачено, а я обещал тебе лучший день в жизни. Пока мы идём по графику. Матвей засмеялся, на этот раз уже легко и искренне, и сделал первый глоток, не сводя с меня своего влюблённого взгляда. Весь оставшийся день мы провели в каком-то нереальном трипе по городу. Мы не неслись по музеям, как угорелые туристы, а просто жили этим Парижем. Мы ели багеты прямо на ходу, кормили наглых чаек у Сены и целовались на каждом мосту, потому что здесь это казалось самым естественным занятием в мире. Зверёк постоянно подносил руку к лицу, проверяя, на месте ли браслет, и каждый раз, натыкаясь взглядом на гравировку «Сохрани меня в памяти», расплывался в такой улыбке, что я сам невольно начинал сиять как медный таз. Когда город начал окрашиваться в нежно-розовые и сиреневые тона заката, я вызвал такси. — Зверёк, финальный аккорд на сегодня, — я приобнял его, когда машина притормозила у старинного здания в районе Монмартра. Мы поднялись на лифте, а потом по узкой винтовой лестнице вышли на частную террасу на самой крыше. Там не было толп, не было музыки, только маленький столик на двоих, свечи в высоких стеклянных колбах и весь Париж, раскинувшийся под нами в золотой дымке засыпающего солнца. — Офигеть... — Матвей подошёл к самому краю, опираясь на перила. — Серый, кажется, у меня сейчас сердце не выдержит. Это же... весь город как на ладони. Я подошёл сзади, обхватил его руками и прижал к себе. Город внизу начал зажигать свои первые огни, превращаясь в мерцающее море. — Выдержит, Матя. Я рядом, если что, подхвачу, — я кивнул официанту, который бесшумно вынес лёгкий ужин. Мы сидели в абсолютной тишине, нарушаемой только далёким гулом улиц и звоном наших бокалов. Свет свечей плясал в глазах Зверька, делая их какими-то запредельно глубокими. Он смотрел на город, потом на браслет на своём запястье, а потом перевёл взгляд на меня. — Знаешь, — тихо сказал он, накрывая мою руку своей. — Я сегодня столько раз плакал и смеялся, что чувствую себя абсолютно выпотрошенным. Но при этом... я никогда не чувствовал себя таким целым. Спасибо тебе, Серёж. За то, что ты рядом со мной. Это лучший день в моей жизни. Я переплёл наши пальцы, чувствуя как дрожат его руки. — Я просто показываю тебе то, что ты заслуживаешь каждый день, Матя. И это только первый твой день рождения, который мы празднуем вместе. На самом деле, это только малая часть, Зверёк. Я так много времени потерял, я так много причинил тебе боли. Ты заслуживаешь гораздо большего. Зверёк улыбнулся, и в этой улыбке было столько спокойствия и нежности, что я понял, паника и шок окончательно уступили место осознанию. Мы были здесь. Мы были вместе. И впереди у нас была целая вечность. Над городом медленно зажигались звезды, соревнуясь в блеске с огнями Эйфелевой башни, а мы так и сидели на этой крыше, не желая разрушать магию момента ни единым лишним словом. Когда мы вернулись в номер, город за окном уже окончательно превратился в россыпь бриллиантов. В комнате пахло лилиями и немного, тем самым, холодным ночным воздухом, который мы принесли на одежде с крыши. Зверёк, уже переодевшийся в мягкое домашнее, с разбегу завалился на огромную кровать, раскинув руки в стороны. Он выглядел абсолютно выжатым, но счастливым до беспамятства. — Ну что, именинник, силы остались? — я присел рядом, перебирая его растрёпанные кудри. — Сил ноль, — честно признался он, приоткрывая один глаз. — Но голова варит. Серый, нам завтра столько всего надо успеть! Во-первых, — он загнул палец, — Алиса. Я не могу вернуться без подарка для неё. Она же меня съест, если я ей из Парижа какой-нибудь аутентичный берет или коробку тех самых макарун не привезу. Она же бредит этим всем. Я усмехнулся, представляя радость Лисы. — Сделаем. Зайдем в «Ladurée», наберем ей целый мешок сладостей. — И еще... — Матвей посерьёзнел и приподнялся на локтях. — Нотр-Дам. Мы обязаны туда съездить. Я хочу увидеть его вживую. Пусть он еще восстанавливается, но мне нужно постоять рядом. Почувствовать эту мощь, понимаешь? Чтобы в памяти отложилось не только современное, но и то, что стоит веками. — Понимаю, Зверёк. Нотр-Дам, значит Нотр-Дам. Устроим. С утра на Сите, а потом за подарками, — я поцеловал его в лоб, чувствуя, как его веки тяжелеют. — А теперь спи. Твой день рождения официально подошёл к концу, но отпуск только начинается. Зверёк что-то пробормотал, уже засыпая, и по привычке нащупал мою руку, крепко сжав пальцы. Утро встретило нас звоном колоколов где-то вдалеке и ярким солнцем, бьющим прямо в окна. Париж будто приглашал нас на второй раунд. После быстрого завтрака мы уже вовсю шагали по острову Сите. Когда перед нами вырос фасад Собора Парижской Богоматери, Зверёк замолчал. Даже строительные леса не могли скрыть этого величия. Он стоял на площади, задрав голову, и я видел, как он мысленно прорисовывает каждый шпиль, каждую деталь. — Он как будто живой, Серый... — прошептал он, крепче сжимая мою ладонь. — Столько всего пережил, а всё равно стоит. Мы долго бродили вокруг, а потом, как и обещали, отправились на охоту за подарками. Матвей выбирал всё с таким трепетом, будто собирал приданое: нежнейшие сладости для Алисы, какие-то безделушки и, конечно, маленькую фигурку башни. — Классика, Серый, не ворчи. День летел незаметно, наполненный смехом, французской речью и ощущением, что мы часть этого огромного, дышащего города. Каждый раз, когда наши взгляды встречались, я видел в глазах Зверька то самое «сохрани меня в памяти». И я сохранял. Каждую секунду. Последний вечер в Париже накрыл город золотисто-багряной вуалью. Мы решили не изменять традициям и провести его так, как делают те, кто никуда не спешит, просто на набережной Сены, у самой воды. Зашли в маленькую пекарню на углу, где в воздухе стоял густой аромат выпечки и шоколада. Я взял пару свежих, тёплых круассанов, которые едва ли не рассыпались в руках, большой стакан горячего какао для Зверька и крепкий кофе для себя. Мы спустились к воде, нашли свободное место на прогретых за день каменных ступенях и устроились поудобнее. — Ну что, Зверёк, последний парижский перекус? — я протянул ему стакан, от которого шёл сладкий пар. Он бережно взял какао, обхватив стакан обеими ладонями. Зверёк выглядел таким домашним и уютным в своей толстовке: волосы растрёпаны речным ветром, на щеках лёгкий румянец. — Серый, это лучше любого пафосного ужина, — выдохнул он, делая глоток и жмурясь от удовольствия. — Какао просто нереальное. Кажется, я за эти два дня насмотрелся красоты на десять лет вперёд. — Это чтобы тебе дома было что вспоминать, когда на пары поползёшь, — я откусил кусок круассана, который оглушительно хрустнул, осыпая нас крошками. Зверёк засмеялся, слизывая шоколадную каплю с губы, и замер, глядя на проплывающий мимо катер. Люди на палубе махали нам руками, и он замахал им в ответ, радостно и открыто, прижав стакан к груди. — Знаешь, что самое странное? — он повернулся ко мне, и его глаза в свете заката стали совсем янтарными. — Мне теперь не страшно возвращаться. Раньше я думал, что такие моменты, это что-то разовое, типа вспышки. А теперь понимаю... пока ты рядом, мы эти «вспышки» сами можем устраивать где угодно. Я притянул его к себе, целуя его в губы. От него пахло этим какао, солнцем и совсем чуть-чуть, тем самым парижским парфюмом из пакетов с подарками. — Правильно понимаешь, Матя. Локация — это просто фон. Главное, кто в кадре. Мы доедали круассаны, грея руки о стаканы, и смотрели, как небо над Сеной становится темно-фиолетовым. Город зажигал огни, мосты превращались в светящиеся нити, а мы сидели, прижавшись плечом к плечу. Это было то самое «сохрани меня в памяти» в чистом виде, без лишних слов, под тихий плеск воды о камни и аромат парижского кофе. — Прощай, Париж... — тихо шепнул Матвей, когда допил свой какао. — И спасибо. — Он не прощается, Матя, — я поднялся и подал ему руку. — Он теперь всегда будет внутри. Погнали в отель, завтра у нас длинный путь домой. Зверёк крепко сжал мою ладонь, вставая, и напоследок бросил взгляд на светящуюся вдали верхушку башни. Дорога домой превратилась в один бесконечный, размытый калейдоскоп из залов ожидания, паспортных контролей и гула авиационных двигателей. Но в этот раз всё было иначе. Не было той суеты и нервяка, которые колотили Зверька в начале пути. В самолёте из Парижа до Стамбула он почти не выпускал мою руку. Мы сидели в полумраке салона, и он то и дело подносил мою ладонь к своим губам или просто перебирал звенья своего нового подарка. — Поспи, родной, — шепнул я, когда мы пересели на рейс до Москвы. — Лететь прилично. Проснёшься, будем уже дома. Он послушно пристроил голову у меня на плече, натянув плед до самого подбородка. Я смотрел в иллюминатор, как под крылом самолёта медленно проплывает ночная Европа, и чувствовал, как его дыхание становится ровным и глубоким. В этот момент я сам поймал себя на мысли, что этот безумный марш-бросок через полмира стоил каждой потраченной секунды. Шереметьево встретило нас привычной суетой и объявлениями на русском. Мы вышли из терминала, вдыхая прохладный московский воздух, который после парижского казался каким-то особенно резким. Дошли до парковки, где всё это время меня ждала моя машина. — Офигеть, — Матвей устало прислонился к двери, пока я закидывал сумки в багажник. — Мы реально это сделали. Мы были в Париже, Серый. Я до сих пор не верю. Я завёл мотор, и салон наполнился привычным урчанием. — Поверь, Матя. Вон, пакет с макарунами на заднем сиденье, лучшее доказательство. Дорога до нашего города пролетела как в тумане. Я вёл машину, стараясь не гнать, а Зверёк то засыпал на пару минут, то снова открывал глаза. Когда мы наконец въехали в свой двор, было уже совсем поздно. Знакомые пятиэтажки, пустая детская площадка и свет единственного фонаря, всё казалось таким привычным и в то же время каким-то другим. Париж изменил не мир вокруг, он изменил то, как мы на этот мир теперь смотрели. Поднялись по лестнице, Матвей на автомате воткнул ключ в замок и открыл дверь своей квартиры. Дома пахло тишиной и уютом. Зверёк даже не стал включать свет, только щёлкнул ночником в прихожей. — Мы дома... — выдохнул он, сбрасывая кроссовки прямо у порога. Сил не было ни на что. Мы просто дотащились до спальни, на ходу скидывая куртки. Матвей рухнул на кровать прямо поверх покрывала, я приземлился рядом. Он тут же подполз ближе, уткнувшись носом мне в грудь и закидывая ногу на мои колени. — Спасибо, Серёж... за всё, — пробормотал он уже сквозь сон, крепко сжимая мою руку, на которой всё еще чувствовалось тепло парижского солнца. — Я так тебя люблю. Я притянул его к себе, вдыхая запах его волос, смесь дорожной пыли, дорогого парфюма и чего-то бесконечно родного. — И я тебя, очень люблю. Через минуту он уже спал, глубоко и безмятежно. А я еще немного лежал в темноте, слушая его дыхание и понимая, что это самый лучший финал самого безумного путешествия в моей жизни. Проснулись мы почти к обеду, смена режима давала о себе знать, ну как проснулись — Матвей разбудил меня. Я лежал на спине, ещё толком не проснувшись, когда почувствовал, как тёплые губы Зверька медленно скользят по моей утренней эрекции. Он не торопился, сначала просто провёл языком по всей длине, от основания до головки, проверяя, разбудил ли он меня достаточно. Я тихо выдохнул, пальцы сами собой запутались в его чуть влажных ото сна волосах. Зверёк поднял взгляд: глаза полуприкрытые, ресницы длинные, но в них уже та самая наглая уверенность, которую я так хорошо знал. Он обхватил меня губами, не глубоко, только головку, и начал медленно посасывать, работая языком по нижней стороне уздечки короткими, дразнящими движениями. Я невольно дёрнул бёдрами вверх, но он тут же прижал мои бёдра ладонями к матрасу, мол, лежи и наслаждайся, не мешай. Потом он стал брать глубже. Сантиметр за сантиметром, пока я не упёрся ему в горло. Матвей чуть напрягся, глаза на секунду заслезились, но он не отступил, наоборот, сделал глотательное движение, и я почувствовал, как его горло сжалось вокруг головки. Горячее, тесное, почти невыносимо. Он замер так на пару секунд, привыкая, а потом начал двигаться, медленно, ритмично, каждый раз заглатывая до предела, пока носом не касался моего лобка. Слюна стекала по стволу, капала мне на яйца, Матвей не стеснялся, наоборот, нарочно делал всё максимально влажно, шумно. Хлюпающие звуки, тяжёлое дыхание через нос, тихие стоны, когда он на миг выпускал меня, чтобы перевести дыхание и провести языком по всему стволу снизу вверх, собирая собственную слюну и мою смазку. Потом снова заглатывал, уже быстрее, уже жёстче. Я чувствовал, как напряжение нарастает где-то внизу живота, как яйца подтягиваются. Зверёк это тоже почувствовал, он тут же обхватил их ладонью, слегка сжал, покатал в пальцах, а потом одной рукой начал дрочить основание члена в такт движениям рта. Вторая рука скользнула мне между ног, пальцы нашли вход и стали медленно, но настойчиво массировать кольцо снаружи, не проникая, просто дразня. — Матя… — голос у меня сел, хриплый, — если сейчас не остановишься, я кончу тебе в рот… Он только сильнее втянул щёки, сильнее заскользил губами, издавая низкое довольное мычание, от которого вибрация прошла прямо по всему стволу. Это добило. Я выгнулся, вцепился ему в волосы, толкнулся вперёд и начал кончать густо, долго, прямо ему в горло. Он не отстранился ни на миллиметр, глотал всё, продолжая медленно посасывать, пока я не обмяк и не откинулся обратно на подушку, тяжело дыша. Поднялся: губы блестящие, подбородок мокрый, на щеке размазалась капля, которую он не успел слизнуть. Улыбнулся нагло, победно и провёл языком по нижней губе. — Доброе утро, Серёж, — тихо сказал он, голос чуть сиплый после такого глубокого минета. Я потянул его к себе, перевернул на спину и навис сверху. Поцелуй вышел жёстким, я чувствовал собственный вкус у него во рту, и от этого только сильнее заводило. — Теперь моя очередь, — проговорил я ему прямо в губы, уже раздвигая ему колени бедром. — Раздвинь ноги шире. Матвей послушно выгнулся, подставляя себя. Я провёл рукой по его члену: он уже стоял колом, головка мокрая, напряжённая. Но я не стал сразу его трогать. Вместо этого наклонился ниже, провёл языком по промежности, потом по яйцам, втянул одно в рот, потом второе. Зверёк застонал, пальцы вцепились в простыню. Я поднялся выше, обхватил его член рукой у основания и начал медленно опускаться ртом, не так глубоко, как он мне только что делал, но достаточно, чтобы он почувствовал горло. Одновременно надавил смазку на руку и двумя пальцами я нашёл его вход, уже расслабленный и влажный от возбуждения, и стал медленно вводить их внутрь, растягивая, нащупывая простату. Матвей дёрнулся, выгнулся дугой, имя моё вырвалось у него почти криком: — Серёжа… блять… глубже… Я добавил третий палец, одновременно ускоряя движения ртом. Он уже не сдерживался, стонал открыто, бёдра сами толкались мне навстречу, член пульсировал у меня во рту. — Хочу тебя… сейчас… пожалуйста… — почти умолял он. Я выпустил его изо рта, поднялся, быстро и обильно смазал себя. Матвей сам подтянул колени к груди, открываясь полностью. Я вошёл медленно, одним длинным движением, чувствуя, как он обхватывает меня внутри, горячо, тесно, идеально. Мы оба замерли на секунду, тяжело дыша, привыкая. Я начал двигаться, сначала медленно, глубоко, потом быстрее, жёстче. Матвей обхватил меня ногами за поясницу, впиваясь пальцами в спину, подмахивал навстречу каждому толчку. Кровать скрипела, изголовье билось о стену, но нам было уже всё равно. — Сильнее… Серёж… — шептал он, глаза закатывались, губы приоткрыты. Я наклонился, поймал его рот в поцелуе, одновременно ускоряясь. Рука скользнула между нами, обхватила его член и начала дрочить в такт движениям. Зверёк задрожал весь, мышцы внутри сжались так сильно, что я едва сдержался. — Кончай… давай… вместе… — выдохнул я. Он выгнулся, почти закричал мне в рот, и я почувствовал, как он напрягается, горячие толчки между нашими животами, член дёргается в моей руке. От этого сжатия внутри я тоже сорвался, вошёл максимально глубоко и начал кончать, выплёскиваясь в него, пока ноги не подкосились. Мы рухнули друг на друга, мокрые, липкие, тяжело дыша. Матвей обнял меня за шею, притянул к себе, поцеловал в висок. — Люблю, когда ты так меня берёшь с утра… — тихо засмеялся он, всё ещё дрожащим голосом. Я только улыбнулся в ответ, уткнувшись ему в шею. Комната была залита мягким светом, и после всего, что произошло между нами этим утром, в воздухе разлилось какое-то особенное, тягучее спокойствие. — Зверёк, если мы сейчас не встанем, я усну прямо на тебе, — усмехнулся я, лениво потягиваясь. — Пошли в душ? И пожрать надо заказать. Матвей, сонный и взлохмаченный, согласно промычал что-то в подушку, и мы вместе отправились в ванную. Горячая вода окончательно привела нас в чувство. Пока я вытирал голову полотенцем, а Зверёк, завернувшись в полотенце, уже выбирал в приложении самую огромную пиццу и роллы, его телефон на тумбочке взорвался звонком. — Алиса, — улыбнулся он и ткнул на громкую связь. — Алло! Ну вы где пропали-то?! — голос подруги заполнил комнату, в нем так и сквозило нетерпение. — Вы дома уже? Матвей посмотрел на меня, хитро прищурившись. Я подошёл ближе и приобнял его за плечи, наклоняясь к телефону. — Дома мы, Лиса, дома. Только-только до кровати доползли, — ответил я за него. — О, Серый, и ты там! — обрадовалась она. — Наконец-то! Всё, ждите нас с Андреем через полчаса. Мы уже в машине, скоро будем! Не успели мы разобрать доставку, как в дверь забарабанили. Алиса и Андрюха влетели в квартиру как два вихря. Алиса тут же начала оглядываться, а Андрей, сдержанно улыбнувшись, пожал мне руку. — Рассказывайте! Как съездили? — Алиса сразу устроилась на диване, выжидающе глядя на Матвея. Зверёк, светясь от гордости, вынес пакеты. — Это тебе, — он протянул ей изящную коробку с макарунами и пакет с сувенирами. Когда она достала классический черный французский берет, её глаза округлились. Она знала толк в вещах и сразу поняла, что это не с рынка во Владике. — Матя... это же... это же настоящий?! — она тут же нацепила его, крутясь перед зеркалом. — Я в нем как настоящая парижанка! Стоп... так вы реально были в Париже?! — Ну, так вышло, ветер переменился, — подмигнул я ей, переглянувшись с Андрюхой. Мы все вчетвером перебрались в зал. Атмосфера была максимально расслабленной: Алиса по-хозяйски открыла пирожные, Андрюха рассматривал фотографии на телефоне Матвея, а мы с Зверьком сидели на кровати, и его рука привычно покоилась на моем колене. Браслет на его запястье неярко поблескивал. — Слушайте, — заговорил я, когда буря восторгов по поводу подарков немного утихла. — Мы тут подумали... надо лето планировать. У меня есть на примете одно крутое место, озеро, глубоко в лесу, там тишина, прозрачная вода и ни души. Устроим нормальный такой поход с палатками и костром. Все вместе. Как вам идея? — Я только «за»! — тут же отозвалась Алиса, поправляя берет. — Фотосессия на озере, это то, что мне нужно. — Звучит как отличный план, — поддержал Андрюха. — Давно пора из города выбраться в мужской компании... ну, и с Лисой. Зверёк прижался к моему плечу, довольно вздыхая. Ему явно нравилось, что наши друзья вот так просто принимают всё это. — Значит, договорились. После сессии едем на озеро. Остаток вечера прошёл идеально. Мы выключили свет, оставив только мягкие блики от телевизора, и включили какой-то лёгкий фильм. Алиса с Андрюхой устроились на ковре на подушках, а мы со зверьком на кровати под одним пледом. Я чувствовал, как он постепенно засыпает, утомлённый перелётом и эмоциями, а его пальцы всё так же перебирали звенья браслета.

***

Сессия была тем ещё испытанием на прочность. Весь универ гудел как растревоженный улей, а я, глядя на Матвея, чувствовал, как у меня внутри всё натягивается струной. Мой Зверёк зарывался в конспекты с головой, бледнел, забывал поесть, и в такие моменты мне хотелось просто собрать все эти учебники и сжечь их к чёртовой матери, лишь бы он снова начал улыбаться. Я видел, как он нервничает перед каждой аудиторией. Он сидел на подоконнике, судорожно перебирая пальцами звенья своего браслета, и я знал, он сейчас не здесь. И каждый раз, когда я подходил к нему сзади, клал руки на плечи и чувствовал, как он расслабляется под моими ладонями, по сердцу разливалось что-то горячее. — Матя, выдохни, — шептал я ему в самый затылок, игнорируя любопытные взгляды однокурсников. — Ты всё знаешь. Просто иди и расскажи им всё, как ты умеешь. Я жду тебя здесь. — Серый, а если завалят? — он поднимал на меня свои огромные, уставшие глаза. — Пусть только попробуют, — я усмехался, и в этой усмешке было больше правды, чем мне хотелось бы признавать. Я был готов порвать любого, кто посмеет испортить ему настроение после всего, через что мы прошли. Самым сложным был последний зачёт. Мы зашли в аудиторию друг за другом. Я отстрелялся быстро, мозг работал чётко, подстёгиваемый желанием поскорее вытащить Матвея из этого ада. Выйдя в коридор, я мерил его шагами, прислушиваясь к каждому звуку за дверью. Внутри всё скручивало от дурацкого, почти родительского беспокойства. Я хотел для него этой победы даже больше, чем для себя. Когда дверь наконец скрипнула и Зверёк вышел, тихий, со странным застывшим взглядом, у меня на секунду перехватило дыхание. Неужели? Но потом он посмотрел на меня. Его лицо медленно, как в замедленной съёмке, расцвело той самой улыбкой, от которой у меня в груди всегда вышибало пробки. Он просто выдохнул одно слово: — Пять. В следующую секунду он уже летел ко мне. Я поймал его, прижал к себе так крепко, что, кажется, ребра хрустнули, и мне было абсолютно плевать, что мы стоим посреди университетского коридора. В этот момент я чувствовал только его бешеный пульс и запах его волос. — Всё, родной... отмучились, — я зарылся носом в его макушку, вдыхая его облегчение. — Сессия закрыта. — Мы закрыли, Серый... Мы вместе это сделали, — он отстранился, его глаза сияли, и я видел в них столько любви и благодарности, что на мгновение сам потерял дар речи. Я смотрел на него и понимал: эти «пятерки» в зачетках, полная хуйня по сравнению с тем, как он на меня смотрит. — Значит так, — я переплёл наши пальцы, чувствуя, как его рука идеально ложится в мою. — Андрюха с Алисой уже на низком старте. Машина загружена. Хватит с нас этой пыльной духоты. Поехали за новой порцией памяти? Озеро ждёт, и я собираюсь целых два дня не выпускать тебя из рук. Зверёк засмеялся, крепче сжимая мою ладонь. — Поехали. К черту всё, Серый. Только ты и я. И лес. Дорога к озеру была отдельным видом кайфа. Окна настежь, музыка орёт так, что перепонки дрожат, а за бортом, мелькающая зелень и запах разогретой хвои. Я крутил руль, изредка поглядывая на Зверёк: он высунул руку в окно, ловя ладонью поток воздуха, и выглядел таким беззаботным, что у меня в груди просто щемило от нежности. Весь этот учебный ад остался позади, в зеркале заднего вида. Когда мы наконец выехали на берег, перед нами открылось зеркало воды, абсолютно гладкое, окружённое плотной стеной вековых сосен. Тишина была такая, что звенело в ушах. — Ну что, туристы, выгружаемся! — скомандовал я, заглушая мотор. И тут начался настоящий цирк. Пока мы с Андрюхой, как «настоящие мужики», пытались разобраться в хитросплетениях дуг и тентов, Алиса устроила на берегу персональную фотостудию. — Милый, не шевелись! Стой так, свет падает просто божественно! — командовала она, бегая вокруг него в своём новом парижском берете, который она упрямо надела даже в лес. Андрюха, запутавшийся в растяжках палатки, выглядел как огромный паук, попавший в собственную паутину. — Лиса, блядь, помоги лучше, я сейчас тут замуруюсь навечно! — ворчал он, но всё равно замирал, когда она щелкала затвором. Я обернулся к Матвею. Мой Зверёк стоял с инструкцией в руках, вертя её и так, и эдак. — Матя, забей на мануал, давай интуитивно, — я подошёл к нему сзади, обнимая за талию и заглядывая через плечо. — Серый, тут написано, что это «пятиминутная сборка», но у меня ощущение, что мы строим космический корабль, — он рассмеялся, откидывая голову мне на плечо. — Смотри, Андрей вообще исчез под брезентом. Я забрал у него палатку, и мы начали вместе вбивать колышки. Это было чертовски мило: он подавал мне детали, смешно морщил нос, когда на него садились комары, и постоянно поправлял свой браслет. В какой-то момент мы оба запутались в тенте и повалились на траву, задыхаясь от смеха. — Ну всё, сегодня спим под открытым небом, если не соберём, — я навис над ним, глядя в его сияющие глаза. — Я не против, если с тобой, — прошептал он, притягивая меня за шею для быстрого, но горячего поцелуя. — Эй, голубки! Работать будем или мне вас на фоне заката снимать для обложки «Горбатой горы»? — выкрикнула Алиса, целясь в нас объективом. — Снимай-снимай, Лиса, потом в рамку поставишь! — огрызнулся я с ухмылкой, неохотно поднимаясь. К вечеру лагерь был готов. Палатки стояли, костёр уютно потрескивал, а в котелке уже закипала вода. Мы сидели вчетвером на бревне, Андрюха разливал по кружкам чай с чабрецом, а Алиса наконец-то отложила камеру и прижалась к его плечу. Я чувствовал, как Матвей постепенно отключает городскую прошивку. Он сидел рядом, его колено касалось моего, и я видел, как он заворожённо смотрит на искры, летящие в черное небо. — Знаешь, Серый... — тихо сказал он мне, когда друзья отвлеклись на спор о том, кто пойдет за дровами утром. — В Париже было круто, но здесь... здесь я чувствую, что мы по-настоящему дома. Я накрыл его ладонь своей, чувствуя под пальцами гравировку на его запястье. — Не знаю, я везде как дома, потому что ты рядом. Мы сидели так до самой ночи, слушая звуки леса и смех друзей, и я понимал: этот уикенд, только начало нашего самого лучшего лета. Утро в лесу началось не с пения птичек, а с того, что Лиса в соседней палатке знатно приложилась ладонью по тенту, пытаясь прихлопнуть какого-то особо охеревшего комара. Я открыл глаза и первым делом почувствовал тепло: Зверёк сопел, уткнувшись мне куда-то в подмышку и закинув на меня ногу. В палатке стоял густой запах нагретого нейлона и хвои. — Матя, хорош давить массу, подъем, — прошептал я, мазнув губами по его заспанной щеке. — Там Андрюха уже дровами гремит, сейчас всё сожрут без нас. Он что-то нечленораздельно промычал в спальник, явно посылая это утро в пешее эротическое, но через десять минут мы всё же выползли на свет божий. На поляне развернулась классическая картина «городские дебилы на выезде». Андрюха, с лицом сурового выживальщика, пытался реанимировать костер, а Алиса сидела в раскладном кресле, попивая кофе и с издёвкой комментируя каждое его движение. — Так, расступись, блядь, любители, сейчас профессионалы покажут, как надо, — я по-хозяйски отодвинул Андрюху, который уже готов был взорваться. — Ты бы ещё сырыми их грызть начал, костровой хренов. Я принялся за сосиски. Через пять минут над поляной поплыл аромат... ну, скажем так, специфический. Сосиски на ветках вели себя как сучки: с одного бока оставались сырыми, а с другого мгновенно превращались в сраные угольки. — Серый, ты их не жаришь, ты их экзорцизму подвергаешь! — заржал Зверёк, приседая рядом на корточки и пытаясь спасти одну из них, пока она окончательно не аннигилировалась. — Это, сука, авторская прожарка «адский лес», Матя, не лезь в процесс, — парировал я, вручая ему самый черный экземпляр, который выглядел как кусок антрацита. Мы сидели вокруг костра, щурясь от едкого дыма, который, по закону подлости, летел прямо мне в ебало, куда бы я ни пересел. — Приятного аппетита всем отбитым! — Алиса со смехом щёлкнула камерой, запечатлев момент, как Матвей пытается откусить кусок этой горелой хрени, смешно морща нос и отплёвываясь от золы. — Знаешь, — пробасил Андрей, сосредоточенно ковыряя свою сосиску ножом. — После этой ебучей сессии даже такая жжёная резина заходит как деликатес. Реально, я готов гвозди переваривать, лишь бы в универ не возвращаться. Зверёк кивнул, обжигаясь горячим чаем. Он перехватил мой взгляд, и я увидел в его глазах такое спокойствие, что у меня в груди всё перевернулось. Без всяких слов было понятно, ему сейчас охеренно. И от этого мне было охеренно вдвойне. — Слушайте, хорош ныть, — я обвёл взглядом нашу банду. — Сейчас доедаем этот уголь, и валим на тот мыс. Там вода вообще пушка. Устроим заплыв, пока солнце не начало жарить как не в себя. — Только если ты меня на закорках потащишь, — лениво отозвался Матвей, заваливаясь спиной прямо на мои колени. — Я после твоего завтрака вообще шевелиться не хочу. — Потащу, Зверёк, куда я, блядь, денусь, — я запустил руку в его растрёпанные волосы, чувствуя кожей их мягкость. Мы ещё немного посидели, поржали над тем, как Андрюха пытался поставить палатку задом наперёд, и вспоминали самых конченых преподов. Впереди был целый день, холодная озёрная вода и целое лето, которое мы наконец-то выгрызли у этого города.

***

Хуйня какая-то стала происходить, конкретная. Вроде всё ровно: просыпаемся вместе, завтракаем, ржём над какими-то тупыми мемами, но в один день раз, и я чувствую, что мой Зверёк как-то поник. Я его ебать как понимаю: недавно был год, как мама с бабушкой умерли. Он совсем грустный ходил. Блять, мне так хотелось забрать всю его боль, выжечь её нахуй, только бы он хоть немного улыбнулся. Я вообще от него не отходил, тенью за ним таскался, ловил каждый вздох. Пытаюсь радовать его постоянно, сюрпризы делаю чуть ли не каждый день, и его это пиздец как бодрит, он сияет, виснет на мне, целует, говорит, как любит. И я в эти моменты таю, думаю: ну всё, пронесло, отпустило пацана. Но вот в чём хуйня: взгляд у него нет-нет да и изменится. Раньше он на меня такими влюблёнными глазами смотрел, чистыми, а сейчас иногда смотрит, и я прямо кожей чувствую, будто он монстра перед собой видит. Секундная вспышка какого-то страха или отчуждения, а потом он моргает, и снова мой нежный Матя. Меня ебать как это напрягает. Я пытался с ним тереть об этом, а он одно и то же: «Серый, всё хорошо, просто из-за годовщины немного парюсь, не бери в голову». А ещё он решил мамину тачку всё-таки продать. Стояла она в гараже, он её берег, а тут приспичило. Я пытался отговорить, мол, Матя, память же, да и машина хорошая, пригодится. Но он настоял на своём, упёрся рогом и всё. Ну, хули, хозяин — барин. Короче, теперь раз в неделю он стабильно зачастил в Москву. Говорит, с агентом встречается по поводу продажи и какими-то юридическими делами разгребается. Я чёт ебать как волнуюсь за его состояние. Вроде у нас всё хорошо, он ласковый, льнёт ко мне, но всё равно становится каким-то... отстранённым. Будто он здесь, со мной, но какая-то часть его мыслей уже далеко, и я туда доступа не имею. Качели у меня знатные сейчас. То я самый счастливый человек, когда он шепчет, что любит меня больше жизни, то сижу и гадаю: что за херню он увидел в моих глазах, когда в последний раз так странно на меня посмотрел? Сегодня он снова уехал в Москву. Перед выходом обнял меня так крепко, будто мы на год прощаемся, а не на день. — Родной, ты точно в норме? — спросил я, зарываясь носом в его шею. — Да, Серый. Скоро буду, не скучай. Дверь закрылась, а у меня внутри какое-то нехорошее предчувствие. Вроде и придраться не к чему, но эта его отстранённость липнет к коже, как холодный туман. Что-то там в этой Москве происходит, и дело явно не только в старой машине. Вечер обещал быть тихим. Чтобы хоть как-то разогнать этот липкий туман в голове, я решил заморочиться: приготовил ужин, на который обычно не хватало то времени, то терпения. Стейки, салат, бутылка хорошего вина, всё, как в лучших домах. Зажёг пару свечей, чтобы создать хоть какой-то уют, и стал ждать. Когда в замке повернулся ключ, я невольно задержал дыхание. Матвей зашёл тихий, немного бледный, с запахом московского метро и холодного ветра, но как только увидел меня и накрытый стол, его лицо моментально осветилось той самой мягкой улыбкой. — С возвращением, Зверёк, — я подошёл к нему, помогая скинуть куртку. — Серый... ты с ума сошёл? — он обхватил меня за талию, утыкаясь носом в изгиб шеи. — Так вкусно пахнет. Я так соскучился, ты не представляешь. Весь ужин прошёл идеально, как будто и не было этих странных взглядов и моих загонов. Мы сидели, болтали о какой-то ерунде, смеялись. Матвей аппетитно уплетал стейк, рассказывал, что с документами на машину почти закончил, и выглядел абсолютно своим. Никакой отстранённости, никакой Москвы между нами. Когда с едой было покончено, он перебрался ко мне на колени, обхватил моё лицо ладонями и начал медленно, тягуче целовать, будто впитывая меня в себя. — Серёж, — прошептал он прямо в губы, и в его голосе было столько надрыва и нежности одновременно, что у меня сердце пропустило удар. — Я так тебя люблю. Очень. Слышишь? Ты самое лучшее, что у меня есть. Пообещай, что всегда будешь помнить, как сильно я тебя люблю. — Матя, ну ты чего? Конечно, буду, — я крепче прижал его к себе, вдыхая его запах. — Я тоже тебя люблю, дуралей. Больше всех на свете. Он зажмурился и на секунду прижался лбом к моему плечу, выдыхая с каким-то облегчением. В этот момент он казался таким хрупким, что мне захотелось спрятать его от всего мира. Я не стал больше ничего спрашивать, к чёрту вопросы, к чёрту подозрения. Сейчас был только он и это тепло. Я легко подхватил его на руки, как пушинку. Зверёк только тихо ойкнул и обвил мою шею руками, пряча лицо у меня на груди. — Пошли в спальню, Матя. Хватит на сегодня разговоров, — я уверенно зашагал по коридору, чувствуя, как он доверчиво прижимается ко мне. Опустил его на ноги и закрыл дверь спальни тихо, почти благоговейно, и повернулся к нему. Свет ночника падал мягко, золотил кожу на его плечах, делал глаза тёмными, глубокими, такими, в которых можно утонуть и не захотеть всплывать. Он стоял неподвижно, смотрел на меня не мигая, и в этом взгляде было всё сразу: доверие, которое он больше никому не давал, лёгкий страх перед тем, насколько сильно он меня хочет, и такая нежность, от которой у меня сжималось горло. Я подошёл медленно, взял его лицо в ладони, осторожно, будто оно могло разбиться. Он прикрыл глаза, прижался щекой к моей руке, как котёнок, ищущий тепла. Наклонился и поцеловал его, не жадно, а медленно, будто пробуя на вкус каждую секунду этого мгновения. Его губы дрогнули, раскрылись навстречу, и в этом поцелуе было столько невысказанного «я твой», что у меня перехватило дыхание. — Матвей… — выдохнул я прямо в его рот, — ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю. Он тихо всхлипнул и обнял меня за шею так крепко, будто боялся, что я исчезну. — Я знаю… — прошептал он дрожащим голосом. — Чувствую каждый раз, когда ты на меня смотришь. Каждый раз, когда касаешься… будто заново собираешь меня по кусочкам. Я подхватил его на руки, легко, потому что он сам прильнул, обвил ногами мою талию, и понёс к кровати. Уложил на простыни очень бережно, будто он был самым драгоценным, что у меня есть. И он был. Лёг рядом, притянул к себе, чтобы наши сердца бились друг о друга. Целовал его веки, висок, уголок рта, шептал бессвязные слова любви вперемешку с его именем, как молитву. Он отвечал тем же: пальцы в моих волосах, губы на моей шее, его тихие «Серёжа… мой… пожалуйста… не отпускай». Я перевернул его на живот медленно, почти не отрываясь губами от его спины. Целовал каждый позвонок, каждый миллиметр кожи, пока не добрался до поясницы. Там задержался, прижался губами, вдохнул его запах, родной, возбуждающий, успокаивающий одновременно. Раздвинул его бёдра ладонями, нежно. Провёл языком по ложбинке, медленно, ласково, будто хотел запомнить вкус навсегда. Зверёк выгнулся, тихо застонал моё имя, и в этом стоне было столько уязвимости, столько доверия, что я на секунду замер, боясь разрушить эту хрупкость. — Я здесь… — шептал я, целуя и обводя языком кольцо кругами, мягко, терпеливо. — Я всегда здесь, родной. Когда он расслабился полностью, начал подаваться навстречу, я ввёл язык чуть глубже, медленно, с любовью. Нежно проводя по стенкам. Он дрожал подо мной, дышал прерывисто. Дальше смазка, пальцы, всё делал неспешно, шепча ему на ухо, как сильно он мне нужен, как он прекрасен, как я не могу без него дышать. Один палец, второй, он принимал их легко, тихо постанывая, а я целовал его между лопаток, гладил по бокам, не переставая говорить: — Ты мой дом… понимаешь? Самый тёплый, самый безопасный… Я перевернул его на спину, лёг рядом, прижался грудью к его груди, одной рукой обхватил его член, тёплый, пульсирующий, целовал шею, спускаясь ниже и осыпая тело поцелуем, спустившись к члену, взял в рот медленно, глубоко, с такой нежностью, будто это был поцелуй. Двигался в одном ритме с пальцами внутри, чувствуя, как Матвей растворяется под моими руками, под моими губами, под моими словами. — Серёж… — его голос сорвался, стал почти плачущим. — Я… я не выдержу… слишком хорошо… — Выдержишь, любовь моя, — я отстранился на секунду, поцеловал его в висок. Когда он был готов, открытый, дрожащий от любви и желания, я вошёл медленно, глядя в глаза. Вошёл до конца и замер, чувствуя, как он обхватывает меня внутри, горячо, тесно. — Посмотри на меня, — попросил я хрипло. — Хочу видеть, как ты меня чувствуешь. Он смотрел, глаза блестели, губы дрожали. Мы начали двигаться, долго, глубоко, не отрывая взгляда. Каждый толчок сопровождался тихим «люблю… люблю тебя…», пока слова не превратились в одно сплошное дыхание. Он кончил первым, тихо вскрикнул, вцепился в мои плечи, сжал меня внутри так сильно, что я сорвался следом, уткнувшись ему в шею, повторяя его имя как заклинание. Мы лежали, обнявшись, мокрые от пота. Я целовал его мокрые ресницы, гладил по волосам, шептал глупости: что он мой воздух, моя жизнь, мой смысл. Через какое-то время Зверёк шевельнулся, сполз ниже. Его губы коснулись меня, осторожно, благоговейно. Он смотрел вверх, не отрываясь, будто спрашивал разрешения любить меня вот так. Я запустил пальцы в его волосы, гладил, шептал: — Да… родной… бери… Он делал это медленно, с такой нежностью, будто хотел запомнить каждый сантиметр. Заглатывал глубоко, но без спешки, с любовью, с благодарностью. Я чувствовал, как внутри завязывается узел удовольствия. Когда член снова стал твёрдым, потянул его наверх. — Садись… хочу держать тебя в объятиях. Он опустился на меня медленно, принял целиком, и мы замерли на секунду, просто чувствуя друг друга. Он начал двигаться, неспешно, глубоко, держась за руки, целуясь так, будто это наш последний раз. Оргазм настиг нас одновременно, Зверёк прижался своим лбом к моему. Он задрожал всем телом, я обнял его так крепко, будто хотел вобрать в себя. Мы просто лежали он на моей груди, я в его волосах. Сердцебиение выравнивалось в унисон. — Ты всё, что у меня есть настоящее, Матя — сказал я тихо, целуя его в макушку. Зверёк поднял голову, посмотрел мне в глаза, долго, без слов. — А ты всё, что мне нужно, — ответил он шёпотом. — Всегда. И мы снова поцеловались, медленно, бесконечно, как люди, которые наконец-то нашли друг друга. Свет от уличного фонаря полосой падал на кровать, и в этом полумраке Матвей казался каким-то нереальным, почти прозрачным. Я лежал на спине, чувствуя его голову у себя на плече и то, как он каждой клеточкой пытается вжаться в мой бок. В голове было пусто и удивительно спокойно. Все мои страхи и подозрения, которые мучили меня днём, сейчас казались полным бредом. Вот же он, рядом, тёплый и мой. — Матя, — негромко позвал я, поглаживая его по голой спине. — Слушай, а давай завтра утром, часов в пять, сорвёмся на речку? На то наше место, где обрыв. Встретим там рассвет. Только ты и я. Никаких телефонов, никакой суеты, вообще ничего. Просто посмотрим, как солнце встаёт. Зверёк на секунду замер, а потом я почувствовал, как он сильнее прижался ко мне, будто пытался слиться в одно целое. — Да... — прошептал он, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на тихий вздох облегчения. — Да, Серый. Очень хочу. Давай съездим. Это будет... это будет замечательно. Он приподнялся, нашёл мою руку под одеялом и переплёл наши пальцы, сжав их так крепко, будто я мог куда-то исчезнуть. Потом снова устроился у меня на груди. Я чувствовал, как меня начинает обволакивать сон, тяжёлый, уютный, без кошмаров. Сон под тихое, мерное дыхание моего Зверька. Глаза закрывались сами собой, и последнее, что я ощущал перед тем, как окончательно провалиться в темноту, это его пальцы. Он медленно, почти невесомо перебирал мои волосы, аккуратно касаясь кожи головы, словно запоминал каждое прикосновение. Это было так убаюкивающе и правильно, что я уснул с лёгкой улыбкой, уверенный, что завтрашний рассвет точно всё расставит по своим местам.