Тихо. Он слышит твою боль.

Подготовка к переезду растянулась почти на семь месяцев. Это был долгий, изматывающий марафон: бесконечные таблицы в экселе, сканы документов, стопки картонных коробок, которые постепенно заполняли всю квартиру. Мы не строили иллюзий насчёт лёгкой жизни, просто методично, день за днём, вычёркивали пункты из списка. Всё это время я жил у Серёжи, скажем так, у нас была демо-версия семейной жизни. Его квартира превратилась в огромный перевалочный пункт: коробки вдоль стен, чемоданы в коридоре. Утром я садился за кухонный стол, заваленный бумагами, и зубрил итальянский. Неправильные глаголы, артикли, предлоги, всё это долбил до тех пор, пока в висках не начинало стучать. — Матя, блин, ты опять дату не поставил на апостиле? — Серёжа заглядывал через плечо, пока я ковырялся в очередной пачке. — Поставил! Просто чернила размазались чуток. — Итальянцы любят, когда красиво, а не когда по-нашему «лишь бы сработало». — Да пофиг, Серёж. Главное, легально. Он качал головой, но улыбался уголком рта и шёл варить кофе. Двойной эспрессо, чтобы я не сдох от грамматики. Пока кофеварка плевалась и шипела, он тихо матерился на неё, как на старого врага. Серый взял на себя всю техническую часть: визы, поиски жилья, налоги, разборы с типами резиденций. Мы в итоге выбрали «выборное место жительства», потому что других реальных вариантов почти не было. Лариса стала нашим главным проводником. Каждый вечер приходили её голосовые сообщения на сто мегабайт: «Ребят, наличкой риелтору ни в коем случае! Только через банк.». «В квестуре номерок берите с самого утра, иначе просидите до вечера.». «Не забудьте про почтовый кит для permesso di soggiorno». Денег нам хватало примерно лет на пять спокойной жизни, даже если шиковать. В семье у Серёжи разворачивался настоящий боевик. Максим Васильевич, за эти месяцы разобрал жизнь брата по кусочкам. Вывернул такие проводки, такие конверты и фирмы-однодневки, столько чернухи вылезло, что даже следователи, кажется, были в шоке от масштаба. Все его связи, которыми он кичился ему не помогли. К середине февраля, Серёжиного дядю официально закрыли в СИЗО. Максим Васильевич пытался провернуть так, чтобы его в обычную зону посадили, а не для ментовских. Серому часто стали поступать звонки с неизвестных номеров. И в один из вечеров звонки прям не переставали долбить на протяжении двадцати минут, Серёжа просто смотрел на экран минуту, а потом сбрасывал. — Опять эти? — спрашивал я. — Мг. «Сереж, ну поговори с отцом, он же не хочет чтобы Женю…» Заебали. — Ты как? Он пожал плечами, продолжая заклеивать скотчем коробку с вещами: — Норм. Пусть сидит. Раньше думать надо было. В последние недели перед вылетом Серёжа заметно расслабился. Перестал вздрагивать от каждого звонка, начал часами рисовать, уже не в стол, а всерьёз, с референсами и слоями в Procreate. В такие моменты я просто не мог им налюбоваться.

***

Прошёл ровно год с того дня, как мы выгрузили чемоданы на потрескавшуюся плитку крошечного вокзала в провинции Гроссето. Россия теперь вспоминалась как выцветшая фотография, плоская, без запахов и вкуса. А здесь всё било в нос и в глаза: ультрамарин моря, белёные стены домов, запах разогретого камня, соли и цветущего дрока. Мы поселились в небольшом прибрежном городке на юге Тосканы, не в туристической Версилии, а в тихом месте, где летом приезжают итальянцы из Флоренции и Милана, а зимой остаются только местные да редкие иностранцы вроде нас. Лариса не просто подсказала вариант, она буквально водила нас за руку: вместе ездили смотреть дома, переводила разговоры с нотариусом, объясняла, куда нести квитанцию из почты и почему в квестуре нас заставят трижды пересдавать отпечатки пальцев. В итоге мы получили старый каменный домик на холме над заливом: два этажа, крошечная терраса с облупившейся терракотовой плиткой и вид, от которого по утрам перехватывало дыхание. Моя жизнь перевернулась сильнее, чем я мог себе представить. Я нашёл компанию таких же помешанных на музыке: трое итальянцев и один англичанин-эмигрант. Теперь три-четыре раза в неделю я ухожу в переоборудованный гараж на окраине, где пахнет старым бетоном, проводами и свежим потом. Мы репетируем до хрипоты в горле, я снова оброс мозолями на пальцах, волосы лезут в глаза, а внутри опять живёт тот дикий голод по барабанам, который я когда-то считал похороненным. Серёжа встречал меня поздно вечером на пороге: — Опять до ночи? На вас ещё не быкуют? — Неее, всё супер. Сегодня наконец-то бридж дописали, будет огонь, — я как обычно тянулся за поцелуем. Он ухмылялся, и отвечал на мои поцелую жадно, тянул меня за ремень джинсов внутрь: — Иди мойся, рок-звезда. От тебя несёт, как от свалки после концерта. — А ты что делал? — Пьера весь день мучил. Он passé composé одолел. — Пьер? — прищуривался я. (Просто очень он мне не нравился, смотрит на моего Серёжу с обожанием, как-то раз я даже заметил, как он пытался с ним флиртовать, но Серый вообще видимо его намёков не понимает, либо специально не замечал, в общем, Серёжа у меня оказался верным.) — Ага. Завтра контрольная. Снова плечо болит? — Серёжа просто видел меня насквозь, и пекся обо мне как о маленьком, и как же я кайфовал от этого. — Чуток. Зато бридж получился огонь. — Знаю-знаю, — перебивал он, уже набирая мне воды. — Сначала ванна. Потом расскажешь. Серёжа тоже довольно быстро освоился. Он продолжал рисовать, теперь уже на уровне, ведь к нему стали приходить небольшие заказы на иллюстрации и обложки. Но энергии было слишком много для одного планшета. И поэтому, вспомнив про свой идеальный французский, он начал подрабатывать репетитором. Серьёзный, внимательный, сидит с местными старшеклассниками на нашей террасе или в кафе у пристани, терпеливо объяснял времена и наклонения. Смотреть на это отдельное удовольствие: обычно сдержанный Серёжа вдруг начинает жестикулировать, как настоящий француз, и подростки смотрят на него с лёгким обалдением. Один из таких тихих вечеров выдался особенно спокойным. Море едва шелестело у скал внизу, воздух был тяжёлый от жасмина, розмарина и йода. Я вышел на террасу, потирая ноющее левое плечо, сегодня мы четыре часа прогоняли новый материал, и я явно переборщил с силой удара, и снова потянул руку. Серёжа сидел в старом плетёном кресле, щурясь на багровое солнце, которое медленно тонуло за мысом. На скуле у него ещё оставался бледно-жёлтый след, и заживающая губа, память о моей вспышке ревности две недели назад. Я тогда сорвался, приревновал к этому Пьеру, хотел поговорить, но он только молчал и улыбался, ну я и не выдержал, врезал ему, правда не рассчитал, и в итоге разбил губу. Он даже не отшатнулся, просто стоял и смотрел на меня с этой своей спокойной нежностью, пока я кричал и махал руками, а потом просто обнял меня и сказал, что ещё больше влюбился. И что клал он на весь флирт от Пьера, что кроме меня ему никто не нужен. Даже хотел отказаться от репетиторства. И всё, вся моя ярость и ревность сошла на нет, ну вот как можно было после такого злиться. Я подошёл сзади, положил ладони ему на плечи. Он сразу накрыл мою руку своей, широкой, тёплой, с чуть шершавыми подушечками пальцев от карандашей и стилуса. — Опять с Пьером весь день? — спросил я, стараясь звучать буднично. — Весь день. Он сегодня выучил toute la journée без единой ошибки. Горжусь. — А я вот сегодня четыре часа молотил по железу. И никто мной не гордится. Серёжа хмыкнул, потянул меня за руку, заставляя сесть рядом на тёплые доски. — Горжусь, зверёк. Очень. Просто по-другому показываю. — По-другому, и как же это? — я сделал недоумевающий вид. — Вот так, — он наклонился и поцеловал меня в висок. — И так, — ещё один поцелуй, в уголок рта. — И ещё вот так, — ещё один поцелуй в кончик носа, — а когда ты уснёшь, буду смотреть и думать: как же мне повезло. Я фыркнул: — Сентиментальный ты стал в Италии. — А ты ревнивый. Мы квиты. Я опустил голову ему на колени, а Серёжа запустил пальцы мне в волосы, медленно перебирая, это стало нашей маленькой традицией. — Слушай, — сказал он вдруг серьёзно. — Сегодня с отцом говорил. Дядьку в на зоне того, порешали короче. И ни свидетелей, никого. Бабушка переживает пиздец, да и отец немного сам не свой, за бабушку, хули, переживает. — А ты что чувствуешь? — Я поднял голову всматриваясь в его глаза. — Ничего. Как будто про чужого человека прочитал. А здесь… — он кивнул на море, на наш сад, на нас двоих, — здесь мне спокойнее, и ты рядом со мной, поводов для грусти нет. Я улыбнулся и потянулся к нему, осторожно коснулся его почти зажившей губы. — Прости за это. Я не знаю, зачем я это сделал, просто очень был зол наверное, думал, что ты его выберешь… — Глупый ты Зверёк, — перебил он мягко. — Я тебя выбираю, каждый день. И никуда не денусь. Даже если весь твой Пьер и весь мой Пьер будут смотреть на нас сутками. — Мой Пьер? — Ну а как. У тебя же в группе басист Пьер. Тот, который на тебя смотрит, как на бога. — Он на меня смотрит как на психа с палочками. — То же самое. Я засмеялся. Он провёл рукой по моей щеке, наклоняясь и коротко целуя в уголок рта. — Я люблю тебя, — сказал я тихо. — И я тебя, родной. Иди сюда. Посмотрим на звёзды. — Серёжа притянул меня, я сел к нему на колени и наклонился спиной на грудь, дыхание сравнялось и будто стало единым, я прикрыл глаза. Мы просидели так долго, слушали море, цикад, далёкое радио у соседей. Все кошмары прошлого, вся боль и недопонимания стали просто историей. А наше «навсегда» превратилось в обычное, тихое, тёплое «сегодня». И так будет изо дня в день.