Тихо. Он слышит твою боль.

Сергей. Идея сделать наши отношения со зверьком официальными у меня не просто так возникла — это было три года назад, на его днюхе. К нему тогда подкатывал один местный итальяшка, пидор, короче, ещё тот. Ну, я ему на пальцах и объяснил, что моё трогать нельзя. Правда, объяснил в своём стиле, как умею, жёстко и доходчиво. И вот из-за этой хуйни всё пошло по пизде. Зверёк мой снова загнался. Сказал, что в тот момент увидел во мне того старого Серегу, из кошмаров, и его это пиздец как триггернуло. Да так, что он пару раз даже паничку ловил и шарахался от меня каждый раз, когда я подходил к нему. В итоге, кинул он меня. Просто собрал шмотки и ушёл в закат... ну, как в закат, к Ларисе. В ЧС меня везде кинул, заблокировал по всем фронтам. Я пытался до него достучаться: и к Ларисе гонял, и с левых номеров строчил, клялся, что его пальцем не трону. Я реально за всё время на него даже голос не повысил, но, видимо, такая дичь бесследно не проходит. А потом вообще лютый пиздец начался. Тот итальяшка, которого я приложил, заяву накатал. Срок мне светил реальный. И вот тут мой зверёк, хоть и бросил меня, но подсуетился. Люблю его, сука, до беспамятства. Он мне лично ни слова не сказал, всё через адвоката тёр, но я-то знал, чьих это рук дело. Мне хватало просто того, что я его мельком в суде видел — и всё, внутри уже искрило. В итоге срок мне не дали, а вот депортацию оформили. Дали месяц, чтобы дела закрыть и свалить. Я, если честно, особо не расстроился. Италия — это красиво, конечно, но не моё, да и отношения тут хрен узаконишь. Но вот то, что Матвейка тут остаётся, меня просто убивало. Я весь этот месяц у Ларисы под дверью жил, пороги обивал, но он даже шанса объясниться не дал. В Россию возвращаться не хотелось от слова совсем, делать там нехуй. С батей я и так виделся, у него там своя жизнь закрутилась, женщина хорошая появилась, характером на маму мою похожа. В общем, батя вроде как счастлив, и я за него рад был. Рванул я в итоге в Норвегию. Почему туда? Да хуй знает, тяга к холоду, наверное. Да и в будущее глядел, жопой чуял, что зверёк мой вернется ко мне. А там всё проще с такой хуйней однополой. В общем заключил контракт с одной рекламной конторой. Они мои скетчи увидели и зацепились. Сейчас создаю эскизы для роликов, рисую раскадровки. ВНЖ получил, дом снял: приличный такой, деревянный, кругом горы и тишина гробовая. Прожил я тут год. Целый год, блядь, в одиночестве. Про Матвея узнавал только через Ларису. Она говорила, он к мозгоправу ходить начал, психолога какого-то посещает. Гадёныш он, конечно, в хорошем смысле. Сам страдает, Лариса говорит, места себе не находит, а ко мне ни шагу. А я тут вообще чуть с катушек не съехал. Вечерами сяду, фотки наши пересматриваю, песни те старые слушаю, и рисую. Постоянно рисую его портреты. Весь дом уже его лицами завален: Матвей смеётся, Матвей спит, Матвей на барабанах лабает... И вот в один из таких вечеров... сука, до сих пор руки трясутся, как вспомню. Сижу я, значит, дома, на улице темень, фьорды эти проклятые за окном. Слышу стук в дверь. Я никого не ждал, думал, может, почтальон или сосед зашёл. Открываю — а там он. Стоит, носом шмыгает, куртка расстёгнута, волосы от влажности завились. Я в ахуе был, это мягко сказано. Челюсть где-то в районе пола, в голове белый шум. Даже «привет» сказать не успел. Зверёк просто посмотрел на меня своими глазищами, а в них столько боли и тоски было, что меня аж перекосило. И он, без лишних базаров, просто шагнул ко мне и вцепился в шею, потянул на себя за поцелуем. Меня будто током прошило. Я его подхватил, прижал к косяку так, что кости хрустнули, и впился в его губы. Это был не просто поцелуй, это была какая-то агония. Вкус соли, холода с улицы и того самого родного запаха, по которому я год дох. Я кусал его губы, чувствовал, как он дрожит в моих руках, и понимал — всё, пиздец, больше я его никуда не отпущу. Пускай хоть всех итальяшек мира передушит, пускай хоть в ЧС меня на сто лет кидает, но он здесь. Мой зверёк вернулся в ко мне, и на этот раз я его не проебу. Внутри всё просто взорвалось. Год тишины, год долбаных эскизов и серых гор — и тут он, живой, теплый, кусает меня за губу и дышит так, будто мы оба только что из-под воды вынырнули. — Не уходи больше... — выдохнул я ему в рот, не разжимая объятий. И по тому, как он сильнее вжался в меня, я понял — в Норвегии нам будет самое то. Холодно снаружи, но пиздец как жарко внутри. Короче, после того как он ко мне на порог в Норвегии свалился, жизнь у нас закрутилась по-новому. Остальные два года Матвей от меня вообще не отлипал — как приклеенный был. Сказал, что у своего мозгоправа он всё проработал, все свои триггеры и страхи по полочкам разложил, и теперь больше не хочет от меня ни на шаг отступать. Но условие поставил жёсткое, глядя прямо в душу: если будет хоть одно резкое движение с моей стороны, хоть в чью-то сторону кулаком махну или быка включу — он уйдёт навсегда. И я понимал: этот не шутит. Пришлось мне свой нрав в кулаке держать, но ради него я и не на такое был готов. Спустя полгода мой зверёк наконец-то выдохнул и устроился экономистом в небольшую норвежскую контору. Всё как мечтал: цифры, отчёты, костюмчик этот его офисный, от которого у меня крышу сносило. Только вот с музыкой тут туго было — группу в нашей глуши найти не получалось, и я видел, как он тоскует по своим палочкам. Долго я не думал, пошёл и купил ему самую топовую электронную барабанную установку, чтобы соседей не пугать, и в подвале её пристроил. Ну, он меня тогда отблагодарил так щедро, что я неделю потом ходил с улыбкой до ушей, как дебил. В своей рекламной компании я приработался на ура. Креативы мои заходили, эскизы хвалили, и вот спустя три года жизни в этом холоде контора подсобила мне оформить постоянный вид на жительство. Всё, закрепились. Ну я и понял, что тянуть больше не хочу. Решился, короче, сделать своему Зверьку предложение, но по-простому, на кухне, это было не для нас. Хотелось чего-то особенного, чтобы прям пробрало. Я дождался, когда у нас совпадут отпуска, и втихаря купил билеты в Россию. Матвею я наплёл, что отец нас в гости позвал, соскучился, мол, да и роспись свою с той женщиной затеял, зовёт свидетелями. Зверёк мой поначалу занервничал, в Россию он до сих пор возвращаться не хотел, но я пообещал, что буду рядом каждую секунду. Матвей. Тот год, когда я ушел, был самым паршивым и одновременно самым важным в моей жизни. Когда я увидел, как Сережа в Италии вбивает того парня в асфальт — с тем же холодным, звериным выражением лица, с каким он когда-то замахивался на меня — во мне что-то лопнуло. Весь мой «проработанный» покой рассыпался в труху. Я понял, что либо уйду сейчас, либо навсегда останусь в этом липком страхе, ожидая, когда эта ярость обернется против меня. Я переехал к Ларисе. Помню, как сидел на ее кухне, обхватив руками кружку с остывшим чаем, и меня колотило. Я заблокировал его везде. Первый месяц я просто пялился в стену. Лариса пыталась со мной говорить, но я только мотал категорично головой. Она говорила, что он приезжает, что он стоит под окнами часами, что он звонит ей по сто раз на дню. А мне было физически больно даже слышать его имя. Потом начался ад с судом. Тот итальянец оказался не промах и решил выжать из ситуации максимум. Когда я узнал, что Серёже моему реально светит срок, я понял, что не могу просто сидеть и смотреть. Я нанял лучшего адвоката, потратил кучу денег, сам бегал по свидетелям. Я делал это не потому, что хотел его вернуть, а потому, что не хотел, чтобы он сгнил из-за своего грёбаного характера. Я видел его в суде. Он осунулся, смотрел на меня так, будто я был его единственным шансом на вдох. А я... я смотрел сквозь него. Боялся, что если встречусь с ним взглядом, то всё — сорвусь, прощу, утону снова. Его депортировали. Лариса сказала, что он улетел в Норвегию. И вот тогда наступила настоящая пустота. Я пошел к психологу. К серьезному мужику, который не сюсюкал, а методично вытаскивал из меня всю ту гниль, что скопилась со смерти мамы и бабушки. Мы разбирали всё: и мое одиночество, и то, почему я выбрал Серегу. Я учился дышать без него. Учился понимать, что его ярость — это не моя вина, но и не моя ноша. Весь этот год я жил как робот. Работа, дом, сеансы терапии. Лариса иногда приносила новости: «Жив. Работает. В Норвегии холодно». Я злился на неё, злился на него за то, что он так прочно засел у меня под кожей, что даже за тысячи километров я чувствовал, как он там страдает. И злился на себя, потому что тоже страдал. Я ненавидел его и обожал одновременно. В каждом ритме, который я выбивал на репетициях, слышалось его имя. К концу года я понял одну вещь. Психолог помог мне выстроить границы. Я больше не был тем сломленным зверьком. Я стал человеком, который может сказать «нет». И именно этот человек однажды утром просто купил билет до Норвегии. Без звонков. Без предупреждений. Я летел и думал: «Если я увижу в его глазах хоть каплю той старой тьмы — развернусь и уйду». Нашел его дом по адресу, который Лариса мне оставила на тумбочке. Деревянный, на фоне гор. Красиво, сука, до боли. Я стоял перед дверью минут десять, прежде чем постучать. Сердце колотилось в горле. Когда он открыл... Боже, он выглядел так, будто прошел через войну. Глаза пустые, плечи опущены. Но когда он увидел меня, в нем будто жизнь заново включили. Он замер, боясь пошевелиться, а я просто смотрел на него и видел — он не злится. Он сломлен и ждет. Я не стал ничего говорить. Слова были лишними. Я просто шагнул к нему, вцепился в его шею и потянул к себе. Мне нужно было почувствовать его губы, чтобы понять — это не сон. Это был самый горький и самый сладкий поцелуй. Он пах снегом и табаком. Серёжа сжал меня так, что у меня искры из глаз посыпались, он буквально впечатал меня в косяк, и я почувствовал, как его трясет. В этом поцелуе было всё: и его просьба о прощении, и моя слабость, и наша общая, безумная потребность друг в друге. — Не уходи больше... — выдохнул он мне в рот, не разжимая объятий. — Не уйду, Серёж, — прошептал я ему в губы, когда мы на секунду оторвались друг от друга. Он только кивнул, зарываясь лицом в мой воротник, и я понял: что больше я не оставлю. Быт в Норвегии вылечил меня окончательно. Он был уютным до какого-то невероятного скрипа, до звенящей чистоты. Я всем сердцем полюбил эти тягучие, серые северные утра. Мы просыпались в тишине, накидывали тяжелые шерстяные пледы и плелись на кухню. Сидели там вдвоем, согревая ладони о горячие кружки, и просто смотрели, как туман лениво ползает над зеркальной гладью фьорда. В такие минуты мне казалось, что время замерло, давая нам фору за все те годы, что мы провели на бегу. Иногда мы выбирались «в люди», в наш местный паб. Сидели за грубым деревянным столом, пили это их неоправданно дорогое пиво, и я, поймав кураж, на своем ломаном, хромающем норвежском пытался доказать бармену, что музыка в их колонках — полный отстой и не попадает ни в один ритм. Я сам удивлялся, откуда во мне взялось столько дерзости. Я больше не втягивал голову в плечи, когда Серёжа накрывал мою ладонь своей или приобнимал меня у всех на виду. Наоборот, я сам первым клал руку ему на колено, продолжая увлеченно спорить и чувствуя его ответное, теплое давление. Выходные мы проводили по-северному: закупались серьезной снарягой и уходили в небольшие походы к ледникам. Помню, как-то раз нас накрыл такой плотный туман, что тропа просто растворилась. Мы забились в палатку, грелись друг о друга, завернувшись в один спальник, и по очереди отхлебывали обжигающий виски прямо из металлической фляжки. — Знаешь, Серёж, — прошептал я тогда, завороженно глядя на пляшущий огонек горелки, — здесь тишина какая-то... лечебная. В Италии в ушах всегда фонил этот тревожный гул, а тут только мы. Настоящие. Серёжа тогда ничего не ответил, просто прижал меня к себе так крепко, что я услышал, как бьется его сердце. В этой северной тишине мы будто начали видеть друг друга по-новому. Не как в Италии — вечно на эмоциях, под палящим солнцем, — а спокойно, до мелочей. Здесь, в Норвегии, всё было пропитано спокойствием: от низких облаков над фьордами до размеренного ритма моей работы. Я быстро привык к статусу «господина экономиста» в своей конторе. Мне нравилось, что здесь меня оценивают по моим отчетам и таблицам, а не по тому, насколько затравленный у меня взгляд. Серёжа за эти два года стал моей главной опорой. Он как будто научился чувствовать меня кожей: когда нужно обнять, когда оставить в покое, а когда просто молча подставить плечо. Наш дом стал настоящей крепостью. Когда он подарил мне ту установку, я понял, что этот человек готов на всё, лишь бы я не терял себя. Я колотил по барабанам в нашем подвале, выплескивая туда все остатки старого напряжения, а потом поднимался наверх, где меня всегда ждал горячий кофе и Серый с его неизменным скетчбуком. Прошлое больше не жгло. Я даже про него перестал думать со страхом. Когда Серёжа предложил слетать в Россию я немного занервничал, просто мне… не хотелось туда. Зачем возвращаться в серую суету, когда у нас тут горы, чистый воздух и полная ясность? — Матя, ну батя реально просит, — Серёжа подошел ко мне, когда я копался в рабочих документах, и приобнял за плечи. — Он там со своей женщиной, Оксаной, наконец-то решил отношения узаконить. Говорит, хочет, чтобы мы на росписи были. Скучает, старый хрыч. Я откинулся на спинку стула, глядя на Серёжу. Он выглядел таким спокойным, таким домашним в этом своем растянутом свитере. За отца я был искренне рад — Максим Васильевич после всей той дичи с братом заслужил нормальную, тихую жизнь с женщиной, которая о нем заботится. — Ну, если на роспись… — я вздохнул, сдаваясь. — Ладно. Только давай ненадолго. Серёга довольно хмыкнул и поцеловал меня в висок. — Обещаю, зверёк. Туда и обратно. Просто поздравим старика и свалим в наш холод. Я и не подозревал, что за этим «поздравим старика» скрывается целый план. Мы летели в Россию как обычные туристы. Я смотрел в иллюминатор на заснеженные равнины и чувствовал странную пустоту: город, который когда-то казался мне клеткой, теперь был просто точкой на карте. Я больше не был тем одиноким мальчишкой. Я был мужчиной, у которого есть дом, любимая работа и человек, который смотрит на меня так, будто я центр его вселенной. Москва встретила нас привычным шумом и суетой аэропорта. Но на этот раз я не вжимал голову в плечи. Я крепко держал Серёжу за руку, и мы шли сквозь толпу, зная, что это просто короткая остановка перед чем-то важным. Я думал, что мы едем праздновать чужую свадьбу, не зная, что Серый уже подготовил финал для нашей собственной истории. Сергей. Короче, приземлились мы в Шереметьево, и я первым делом вдохнул этот знакомый воздух: смесь керосина, гари и предчувствия какой-то движухи. Матвейка шел рядом, спокойный такой, собранный. Я поглядывал на него и невольно сравнивал с тем пацаном, которого когда-то увозил отсюда. Сейчас это был уверенный в себе парень, и я, честно сказать, ловил с этого лютый кайф. Поехали мы сразу к Оксане. Батя теперь у неё обосновался. Квартира у неё была уютная, светлая, пахло какими-то пирогами и нормальным человеческим жильем — совсем не то, что наше с батей холостяцкое логово в прошлом. Оксана оказалась бабой мировой: спокойная, рассудительная, на маму мою чем-то неуловимым смахивала, то ли взглядом, то ли тем, как она батю одним словом на место ставила. С отцом я заранее всё перетёр. Набрал ему еще из Норвегии, обрисовал ситуацию. — Батя, — говорю, — я Зверьку предложение делать буду. Хочу, чтоб официально всё, по-взрослому. Поддержишь легенду про свою свадьбу? Отец тогда в трубку хмыкнул, но по голосу слышно было доволен. — Ну, наконец-то разродился, сын, — пробасил он. — Сделаем всё в лучшем виде. Весь день у них прошел в каком-то душевном расслабоне. Мы сидели на кухне, Оксана метала на стол закуски, батя разливал что-то приличное. Обсуждали их «предстоящую роспись», планы на будущее. Матвей влился в разговор на удивление легко, травил байки про норвежскую бюрократию и свои барабанные успехи. Батя смотрел на него с уважением, я это видел. В какой-то момент, когда Оксана с Матвеем ушли на балкон смотреть на закат, батя подмигнул мне и незаметно показал большой палец. Мол, не проеби момент, сын, парень — золото. К вечеру мы засобирались. Сказали, что ночевать будем в той квартире. Я ключи у отца забрал еще в дверях. Заходим в подъезд, лифт этот вечно пахнущий старой пылью, знакомая дверь... Внутри всё осталось по-прежнему, только пылью немного припало. Батя тут почти не бывал с тех пор, как к Оксане съехал. Мы вошли в тишину, и я почувствовал, как Зверька проняло. Он ходил по комнатам, касался стен, смотрел на мои старые наброски, которые так и остались приколотыми к доске над столом. Я подошел к нему сзади в полумраке гостиной. Окна выходили на город, и свет фонарей рисовал на полу длинные тени. — Ну как ты, Зверёк? — тихо спросил я, притираясь грудью к его спине. Он обернулся, и я увидел в его глазах такой огонь, что у меня внутри всё скрутило. — Хорошо, Серёж. Странно, но очень хорошо. Как будто я наконец-то вернулся в место, где мне больше не страшно. Я не выдержал. Схватил его за воротник рубашки, притянул к себе и впился в губы. Эта жажда копилась весь полет, весь этот долгий день у бати. В этой пустой квартире, где когда-то было столько напряжения и боли, сейчас между нами искрило так, что, казалось, лампочки лопнут. Я вжал его в стену рядом с окном. Руки сами находили знакомые изгибы тела, пальцы путались в пуговицах. Матвей отвечал с какой-то бешеной отдачей, кусал мои губы, тянул на себя. Это была не просто страсть — это был триумф. Мы оба понимали, что мы победили всё это дерьмо. Мы переместились на мою старую кровать. Она скрипела так же, как и пять лет назад, но сейчас этот звук только подстегивал. В темноте комнаты, под далекий гул шумных проспектов, мы просто растворялись друг в друге. Никаких рамок, никакой осторожности, только чистый, концентрированный кайф. Его горячая кожа под моими ладонями, его сбитое дыхание мне в ухо, его пальцы, сжимающие мои плечи до синяков. В ту ночь в этой старой квартире мы выжгли последние остатки прошлого. Каждый толчок, каждый стон был как заявление: мы живы, мы вместе, и мы принадлежим друг другу. Под утро, когда за окном начало седеть небо, мы лежали в куче скомканных простыней. Зверёк спал, закинув на меня руку, а я смотрел в потолок и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Я на пару минут прикрыл глаза, а когда проснулся, солнце уже вовсю лупило в окна, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Матвейка выглядел помятым, зацелованным и каким-то абсолютно домашним. Я смотрел на него и думал, что если бы мне кто-то тогда сказал, что я буду так кайфовать от простого утра рядом с парнем, я бы этому человеку в челюсть прописал за тупую шутку. Но вот он я, сижу, хлебаю хреновый растворимый кофе и не могу отвести взгляд от своего Зверька. — По коням, Матя, — сказал я, хлопая его по колену. — Нас Андрей с Алисой ждут. Мелкий, поди, уже всю квартиру разнес. К Андрею мы ехали с полным багажником подарков. Как только дверь открылась, Алиса тут же с визгом повисла у него на шее. Только вот Матвейка долго в прихожей не задержался. Пока мы с Андреем обменивались мужскими «привет» и хлопали друг друга по плечам, мой Зверёк, даже не разувшись толком, просочился мимо нас. Я прошел следом и замер в дверях детской. Лука, их сынишка, которому уже полтора года исполнилось, сидел посреди ковра в окружении каких-то цветастых кубиков. Маленький такой карапуз, копия Андрюхи, только глаза Алисы. Матвей уже сидел рядом с ним на полу, наплевав на свои чистые джинсы. — Здáров, мужик, — негромко сказал Матвей, протягивая руку к малому. Лука сначала нахмурился, изучая гостя, а потом вдруг выдал беззубую улыбку и протянул Матвею обслюнявленную пластмассовую машину. И мой зверёк… он преобразился. Вся его напускная деловитость слетела в миг. Он начал что-то увлеченно объяснять мелкому, катать эту тачку по ковру и имитировать звук мотора. Я привалился к косяку, скрестив руки на груди. Андрюха подошел сзади, сунул руки в карманы и тихо хмыкнул: — Смотри-ка, спелись. Лука вообще-то чужих не особо жалует. А я не мог оторвать глаз от Зверька. То, как он осторожно придерживал пацана, когда тот пытался встать, как терпеливо собирал за ним эти кубики, как смеялся над его лепетом… В груди что-то болезненно и сладко екнуло. Я поймал себя на мысли, что мой Зверёк будет потрясающим отцом. Спокойным, понимающим, надежным. Совсем не таким, как я. Он отдаст этому мелкому всю ту любовь, которую сам недополучил. И я сделаю всё, чтобы у него была такая возможность. Весь день прошел в каком-то семейном угаре. Мы жарили мясо на балконе (Андрюха соорудил там какой-то хитрый гриль), пили вино и вспоминали старые времена. Алиса всё допытывалась про Норвегию, а Матвей, не выпуская Луку из рук, вдохновенно врал, что у нас там пингвины по улицам ходят. Я сидел, смотрел на эту картину и понимал — пазл сложился. У нас есть друзья, у нас есть поддержка, и у нас есть будущее, которое больше не пахнет порохом и страхом. — Серёж, ты чего завис? — Матвей глянул на меня, прижимая к себе задремавшего Луку. — Да так, — я улыбнулся и глотнул вина. — Думаю, что нам, может, тоже можно о таком карапузе подумать. Как считаешь? Зверёк на секунду замер, его глаза расширились, а потом он уткнулся носом в макушку спящего ребенка, скрывая улыбку. — Тебе кажется вино в голову ударило Серёж, какие дети, — щёки у него уже свинцом наливались, — хотя я бы хотел двойняшек, девочку и мальчика. Я улыбнулся, позже мы обязательно это обмозгуем, но сейчас правда рановато об этом думать. Вышел покурить на балкон, нащупал в кармане коробочку. Время пришло. Родной город дал нам всё, что мог, и теперь пора было забирать своё и увозить туда, где фьорды и тишина. Завтра я предложу ему стать моим мужем, и, сука, это самая ахуенное и в тоже время ебанутое моё желание, никогда бы не подумал, что женюсь на парне, но правда в том, что я бы этого никогда не сделал с кем-то другим, а вот с Матвеем — это кажется самым правильным решением. С обеда я оставил Зверька дома, наплёл что-то про дела с батей, а самому надо было всё проверить и подготовить. Нервничал, сука, как пацан перед первым стреловом. Приезжаю на нашу заброшку. Стоит, родная, даже не развалилась нихуя, только граффити прибавилось. Поднимаюсь на крышу, и тут меня флешбэками накрыло так, что дышать забыл. Тот же бетон, тот же вид на серые коробки района, даже снег лежит почти так же, только сейчас день и солнце слепит. Помню, как летел сюда пять лет назад, и похеру на мороз было, похеру на всё — мне тогда жизненно необходимо было его поцеловать, забрать себе и не отпускать. Ебать, как жизнь с ног на голову перевернулась. Жалею, конечно, только об одном — что раньше не допёр, какую хуйню мне в башку вбивали годами. Все эти «понятия», «правильно-неправильно»... А разум-то, оказывается, сохранился. Я же давно чуял, что со мной что-то не то: бабы не вставляли, пацаны вокруг бесили, считал себя каким-то дефектным гибридом, а дело-то в другом было. Дело было в Матвее. Стою на этой крыше, ветер в харю, а я улыбаюсь как дебил, вспоминая, как он тогда вжимался в меня. Разворачиваюсь, иду к машине. Достал из багажника сумки. Задумка была простая, но эффективная: раскидал по снегу длиннющие гирлянды на батарейках, провода аккуратно присыпал, чтобы только сами огоньки торчали. В сумерках это должно было выглядеть как кусок звездного неба, упавший прямо на эту бетонку. К вечеру прилетаю за Зверьком. Тот уже на низком старте, собрался быстро, только поглядывал подозрительно. В машине я достаю плотный шарф. — Глаза завязывай, — командую я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Серёж, ты серьезно? Куда ты меня прешь? — он смеется, но повязку надевает. — Мы что, в заложники играем? — Скоро узнаешь, Зверёк. Расслабься. Доехали. Помог ему выйти, придерживая за локоть, повел по этим знакомым лестницам. Он спотыкался, ворчал, что я маньяк, но шел. Вывел его на крышу, когда город уже зажегся огнями, а мои гирлянды под снегом начали пульсировать мягким светом. Останавливаю его в самом центре этого «неба», поворачиваю к себе лицом и медленно развязываю повязку. Матвей сначала щурится, моргает, глядя на меня, а потом оборачивается кругом. И всё. Рот открыл, пытается что-то вытолкнуть, но нихуя не выходит — только воздух глотает. Я подхожу к нему сзади, обнимаю за талию, чувствуя, как его бьет мелкая дрожь. Наклоняюсь к самому уху и шепчу: — Помнишь, как я пять лет назад поцеловал тебя здесь в первый раз? — Серёж… — голос у него сел. — Это… это охереть как красиво! Конечно, я помню. Разве я могу такое забыть? Он поворачивается в моих руках, и я вижу, что его накрывает не по-детски. — Я больше не хочу тебя терять, Зверёк, — я смотрю ему прямо в зрачки, и мне плевать, как это звучит со стороны. — Я тебя так сильно люблю... Не знаю, где бы я сейчас гнил без тебя, правда. Но знаю одно: хочу каждый день просыпаться с тобой. Хочу каждый грёбаный день проживать бок о бок, заботиться о тебе, видеть, как ты возишься со своими цифрами или лупишь по барабанам. Хочу быть рядом 24/7. Но не просто как парень… — Ты… — Матвей прерывает меня, глаза блестят, как эти чертовы гирлянды. — Зверёк, я хочу, чтобы ты стал моим мужем. Дальше всё по классике: достаю кольцо, опускаюсь на одно колено прямо в снег. Кольцо из белого золота, простое, тяжелое — как раз под стать нам. Матвей в ахуе, смотрит то на меня, то на кольцо, рот то открывает, то закрывает. Тишина такая, что слышно, как машины внизу гудят. — Так ты согласен? — спрашиваю еще раз, чувствуя, как сердце сейчас ребра проломит. — Да! Боже, Серёж, конечно да! — он выдыхает это почти с криком. Руки немного дрожат, когда я надеваю кольцо на его безымянный палец. Село как влитое. Встаю, улыбки не сходят с наших лиц. Матвей тут же обнимает меня за шею, я тянусь к нему, и он отвечает сразу. Губы у Зверька мягкие, чуть прохладные от вечернего воздуха, но его дыхание обжигает. Я чувствую, как он пальцами зарывается в мои волосы, притягивая еще ближе, словно боится, что всё это — лишь прекрасный сон. Не разрывая этого момента, я подхватываю его, отрываю от земли и начинаю кружить прямо там, в самом центре этого моря огней — Я тебя так сильно люблю, Серёженька! — И я тебя, Зверёк, — шепчу я ему в шею, а потом перехватываю губы в поцелуе. В этот раз поцелуй был другой. В нем не было того отчаяния, как пять лет назад. В нем была уверенность. Мы стояли на крыше заброшки, два нормальных счастливых мужика, и я точно знал: теперь — только вперед. В наш холод, в нашу Норвегию, в нашу общую жизнь. Матвей. Когда повязка упала, я на секунду ослеп. Не от темноты, а от того, как резко всё внутри перевернулось. Эта крыша... Господи, я ведь каждую трещину на этом бетоне помнил, каждый холодный порыв ветра, который пять лет назад заставлял меня вжиматься в Сережу. Но сейчас всё было иначе. Снег под ногами мягко светился, будто мы стояли не на заброшке в спальном районе, а где-то посреди Млечного Пути. Я стоял, глотая ртом морозный воздух, и не мог выдавить ни слова. Горло перехватило так, что даже вдохнуть было больно. А когда Серёжа подошел со спины, прижал меня к себе и зашептал на ухо про тот наш первый поцелуй... я почувствовал, как по щекам потекло что-то горячее. Я обернулся, всё еще не веря, что это происходит наяву. Серёжа смотрел на меня так, как умеет только он — жестко, честно, но с такой бездонной нежностью, от которой ноги подкашивались. И когда он встал на колено в этот сверкающий снег... у меня сердце просто сделало сальто и затихло. — Да! — закричал я, кажется, на всю округу. — Боже, Серёж, конечно, да! Когда он надел мне кольцо, я почувствовал его вес — холодный, надежный. Это была не просто побрякушка, это была печать. Всё, мы вместе. Навсегда. Я прыгнул на него, вцепился в шею, чувствуя кожей его колючую щетину, его запах, его силу. В этот момент в мире существовали только мы и эти дурацкие, прекрасные огни под ногами. — Поехали домой, муж мой будущий, — прохрипел Серёжа мне в губы, когда мы наконец немного отдышались. — А то отморозишь себе всё. Мы спускались по лестнице, и я всю дорогу не отпускал его руку. Постоянно косился на палец, где поблескивал металл, и глупо улыбался. В машине я просто вжался в пассажирское сиденье, чувствуя, как меня накрывает дикий откат — руки дрожали, а внутри разливалось такое тепло, что, казалось, я сейчас просто расплавлюсь. Серёжа вел машину одной рукой, а вторую положил мне на колено, крепко сжав. Мы молчали, но это было то самое молчание, в котором сказано больше, чем в любых книгах. Город за окном проносился мимо — огни реклам, фары встречных машин, суета... А у нас в салоне был свой микрокосмос. Когда мы зашли в квартиру, я первым делом стянул куртку и просто уткнулся лбом в его грудь. — Спасибо, Серёж. За всё. За то, что не сдался. За то, что привез сюда. Он обхватил мою голову ладонями, заставляя поднять глаза. — Это тебе спасибо, Зверёк. За то, что поверил в меня еще раз. Мы не стали включать свет. В полумраке комнаты, под тихий гул ночного города, мы просто раздевали друг друга — медленно, бережно, смакуя каждое мгновение. Это была не та яростная страсть, что прошлой ночью. Это было что-то глубокое, осознанное. Каждое касание, каждый поцелуй были как клятва. Серёжа стянул с меня футболку, провёл ладонями по рёбрам, по спине, будто запоминая каждый изгиб. Я дрожал под его пальцами — не от холода, а от того, как нежно он меня касался, как будто я был чем-то хрупким и невероятно ценным. Он опустился на колени, расстегнул джинсы, стянул их вместе с бельём. Член уже стоял, но не требовал, просто пульсировал тихо, ожидая. Серёжа посмотрел на меня снизу вверх, глаза блестели в полумраке, и улыбнулся так мягко, что у меня сжалось сердце. — Ты такой красивый, Матя… — прошептал он, и это прозвучало как молитва. Он наклонился и сначала просто поцеловал основание, лёгким, почти невесомым касанием губ. Потом провёл языком по всей длине снизу вверх, собирая капли прекума. Я выдохнул длинно, запрокинул голову. Он взял меня в рот нежно, без спешки: губы обхватили головку, язык лёгким кругом прошёлся по уздечке, потом он втянул глубже, но не резко — плавно, позволяя мне почувствовать каждую складку его рта, каждое теплое движение. Он сосал медленно, ритмично, одной рукой обхватил основание, другой гладил мои бёдра, ягодицы, будто успокаивал. Я запустил пальцы в его волосы, просто держал, чувствуя, как он дышит мне в лобок. Каждый раз, когда он заглатывал глубже, я ощущал лёгкое давление горла, влажное тепло, которое обволакивало полностью. Он не торопил оргазм, он просто любил меня ртом: то отпуская, облизывая ствол длинными движениями, то возвращаясь к головке, посасывая её нежно, как конфету. Я стонал тихо, прерывисто, тело дрожало от этой медленной, почти мучительной нежности. Внизу живота собиралось тёплое, густое давление, но оно не рвалось наружу — оно просто росло, как прилив, мягко, ласково. — Серёж… я… — выдохнул я, когда почувствовал, что близко. Он отстранился, поцеловал головку ещё раз мягко, почти благоговейно и поднялся. Притянул меня к себе, обнял, силой впился в губы долго, передавая мне свой вкус, смешанный с моим. — Ложись, — шепнул он. Я лёг на спину, ноги раздвинул сам, приглашая. Серёжа взял смазку с прикроватной тумбочки, выдавил на пальцы, на себя. Сначала просто гладил меня там — кругами, нежно, без давления. Кожа вокруг входа сразу отозвалась теплом, мышцы расслаблялись под его подушечками. Потом один палец вошёл медленно, осторожно, давая привыкнуть. Я почувствовал, как он скользит внутрь, как стенки обхватывают его мягко, без сопротивления. Внутри было горячо, уютно, почти как объятие. Он двигал пальцем плавно, находил простату и едва касался её лёгкими, почти невесомыми поглаживаниями, от которых по всему телу разливалось тёплое сияние, будто внутри зажигали крошечные огоньки. Второй палец так же бережно. Он растягивал меня не спеша, целуя при этом живот, грудь, шею, шепча что-то ласковое, почти неслышное. — Ты готов? — спросил он тихо, прижимаясь лбом к моему. — Да… пожалуйста… Серёженька. Он вошёл одним долгим, плавным движением. Головка прошла и я ощутил, как она раздвигает кольцо мышц мягко, без боли, только лёгкое, приятное растяжение. Потом ствол сантиметр за сантиметром, горячий, твёрдый, но такой осторожный. Я чувствовал каждую вену, каждое биение его пульса внутри себя, как он заполняет меня полностью, но не давит, а именно заполняет — будто возвращает на место что-то, чего мне не хватало. Когда он лёг на меня полностью, грудь к груди, я обнял его за шею, прижал к себе. Мы замерли так на несколько секунд просто дыша друг в друга. Его член внутри пульсировал в такт сердцу, простата отзывалась лёгкими, сладкими вспышками от одного лишь давления. Это было ощущение абсолютной близости: тепло его тела, запах его кожи, лёгкое трение наших животов, когда мы дышали. Он неспешно начал двигаться, почти качаясь. Каждый толчок был неглубоким, но точным. Он выходил почти полностью и входил снова, касаясь простаты каждый раз ровно настолько, чтобы я тихо стонал ему в шею. Я чувствовал всё слишком остро: как стенки внутри скользят по нему, как смазка делает всё мягким и влажным, как простата набухает и пульсирует при каждом касании, посылая волны тепла по позвоночнику, по бёдрам, по кончикам пальцев. Мой член лежал между нашими животами, мокрый от прекума, подрагивал при каждом его движении, но оргазм не торопился — он просто нарастал, как медленный, тёплый прилив. Его руки гладили мои бока, спину, волосы; мои пальцы скользили по его лопаткам, по позвоночнику. Поцелуи бесконечные, мокрые, нежные. Я ощущал его дыхание на своей шее, его губы, которые то и дело находили мои, его тихие вздохи, когда он шептал моё имя. Внутри меня всё было полно им — тепло, полнота, лёгкое давление, которое не причиняло боли, а только усиливало каждое ощущение. Простата отзывалась на каждый толчок мягкой, сладкой вспышкой, от которой тело покрывалось мурашками, а дыхание сбивалось. Оргазм пришёл не взрывом, он нарастал медленно, как прилив. Я почувствовал, как всё внутри сжимается вокруг него, как тепло разливается от простаты по всему телу, как мышцы живота дрожат, как член начинает пульсировать сильнее. Сергей почувствовал это, ускорил чуть-чуть — всего на несколько толчков — и мы кончили почти одновременно: я тихо, с долгим выдохом, сперма вытекла между нашими животами горячими, густыми каплями, стекая по бокам; он глубоко внутри, дрожа всем телом, выдыхая моё имя. Я чувствовал каждый его толчок: как горячие струи бьют внутрь, как они заполняют меня, как тепло разливается ещё глубже, смешиваясь с ощущением полноты. Он остался внутри. Я ощущал, как его сперма медленно вытекает, горячая сначала, потом теплеющая, стекающая по промежности, оставляя влажную, липкую дорожку. Это послевкусие было невероятным: лёгкая пустота внутри, смешанная с остатками тепла и его присутствия, лёгкое жжение от растяжения, которое уже не болит, а только напоминает о том, что было. Тело всё ещё дрожало мелкой дрожью, кожа горела там, где мы соприкасались, сперма на животе остывала, становилась липкой. Я чувствовал его запах — пот, секс, его кожа — и свой собственный, смешанный с ним. Внутри всё было мягко, влажно, удовлетворённо, будто тело наконец-то выдохнуло после долгого напряжения. Мы лежали так долго, он всё ещё частично внутри, я обнимал его, гладил по спине. Потом он медленно вышел, поцеловал меня в висок и лёг рядом, притянув к себе. Я уткнулся носом в его шею, вдыхая его запах, чувствуя, как остатки его спермы продолжают медленно вытекать, как тело всё ещё помнит каждое движение, каждое касание. Это послевкусие — приятная усталость, лёгкая пульсация внутри, тепло в груди, которое не уходило. — Я люблю тебя, — сказал он вдруг, почти шёпотом. — И я тебя, — ответил я, целуя его в уголок губ. — Всегда. Сергей. Проснулся я первым, ни свет ни заря. В хате дубак, типичное утро в России, промозгло, но рядом сопел Матвейка, и мне было похеру на холод. Я закинул руки за голову, пялясь в потолок и переваривая вчерашнее. Крыша, гирлянды эти под снегом… Бля, до сих пор не верится, что я это провернул и не облажался. Повернул башку, его рука из-под одеяла торчит, а на пальце кольцо поблескивает. Моё. Сидит как влитое. Зверек заворочался, приоткрыл один глаз, нащупал мою ладонь и переплел пальцы. — Это же не сон был, Серёж? — пробормотал он, сиплым спросонья голосом. — Какой сон, Зверёк? Всё чётко. Теперь ты по всем понятиям мой, припечатан, — я сгрёб его в охапку, вжимаясь носом в висок. — Официально, блядь. Как там у них в Норвегии говорят, объявляю вас мужем и мужем. Мы еще повалялись, лениво перетирая за жизнь. Решили, что в Осло всё оформим по-тихому, чтоб комар носа не подточил, а потом уже гульнём. — Надо нашим рассказать, — сказал я, вылезая из-под одеяла и почесывая щетину. Матвей заулыбался, потягиваясь до хруста. — Ну давай, звони своему старику. Получай благословение, — подколол он. Я первым делом набрал батю. Тот трубку снял секунды через три, как будто сидел и ждал. — Батя, здорова. Короче, это всё…я предложение сделал. Матвей мне сказал «да», — я старался, чтоб голос не дрожал, но гордость так и пёрла изо всех щелей. — Поздравляю, сын! — батя на том конце аж крякнул, слышно было, как он там лыбится. — Слушай, а давай к нам с Оксаной сегодня. Она стол накроет, посидим по-человечески, обмоем это дело. В семь будем ждать! — Хорошо, пап, мы будем, — ответил я, чувствуя как гордость внутри меня всё больше распирает. Батя ещё раз поздравил, сказал я молодец, что решился и всю херню в этом роде, что родаки говорят обычно в таких случаях. Следом Матвейка схватил мобилу. Набрал Алису по видео. Та ответила, видок тот еще: гнездо на голове, глаза заспанные. Но как только Зверёк сунул руку с кольцом прямо в камеру… сука, её визг, по-моему, стёкла в соседнем доме вынес. — А-а-а-а! Неужели! Ура-а-а! — Алиса скакала на кровати, как припадочная. На заднем плане сонный Андрей пытался понять, не напали ли на нас инопланетяне. Мы их тоже к отцу позвали. Андрюха влез в кадр, заржал: «Красава, Серый! Жму руку. Вечером будем». Вечер выдался душевным, без всякого этого пафосного дерьма. Сидели у бати с Оксаной, стол ломился так, будто она пол города кормить собралась. Алиса не затыкалась ни на секунду, вертела руку Матвея, цокала языком и уже прикидывала, в какой цвет нам дом в Норвегии перекрасить к свадьбе. Андрей по тихому разливал, а батя с Оксаной переглядывались с такой теплотой, что я аж сам чуть не растрогался. Старик реально расцвёл рядом с ней, и слава богу. — Ну что, женихи, — батя поднял рюмку, глядя на нас в упор. — Рассказывайте, когда гуляем? Пригласительные-то пришлёте или мне тайными тропами через границу пробираться? Я глянул на Зверька, тот кивнул, мол, рули, Серый. — Короче, расклад такой, — я обнял зверька за плечо, притискивая к себе. — Мы сейчас в Норвегию отчаливаем. Там надо всё разведать: чё по докам, какая там регистрация, сколько ждать. Там же бюрократия пиздец, хуже нашей. Как только окошко выбьем, сразу вам маякнём. Прилетите, фьорды посмотрите, рыбы этой их сраной поедите, ну и нас поздравите. — Только попробуйте, не позвать! — Алиса аж прослезилась, шмыгая носом. — Я ж вас из-под земли достану! Просидели до глубокой ночи. Тёрли обо всём: от того, как Матвей в своей конторе цифры считает, до того, какой я в Норвегии крутой рекламщик стал. Реально, сидели как одна большая, ебанутая, но родная семья. Когда начали расходиться, прощались долго. Батя меня обнял так, что ребра хрустнули, а потом Матвея притянул, чё-то ему на ухо прошептал — мой аж покраснел и заулыбался, как дурачок. Андрюха с Алисой еще долго фарами мигали из машины, пока мы к подъезду шли. Шли по хрустящему снегу, вокруг тишина, только город вдалеке гудит. — Знаешь, Серёж, — тихо сказал Матвей, прижимаясь ко мне покрепче. — Классно всё вышло. Раньше город этот меня душил, а сейчас... ну, просто город. Прикольный такой. — Это потому что я у тебя теперь есть, зверёк, — ответил я, открывая дверь в подъезд. — Скоро совсем официально семьёй станем. И в город этот мы теперь просто в гости приезжаем. А дом наш там, где холодина, горы и мы вдвоем. Завтра — самолет. Завтра — Норвегия. Завтра начиналась наша настоящая, законная жизнь.

***

Норвегия встретила нас привычным колючим ветром и серым небом, но, блядь, каким же родным всё это казалось после российской суеты. Как только приземлились в Осло, я вдохнул этот ледяной воздух и понял: всё, мы дома. Зверек мой тоже расслабился, перестал плечи к ушам тянуть, только кольцо на пальце постоянно крутил, привыкал, видать, к новому весу. Первым делом мы завалились в нашу местную коммуну, разузнать, че почем. Бюрократия у викингов — это отдельный вид мазохизма, но когда у тебя на руках ПМЖ и нормальная работа, дело движется. Нам выдали список бумажек, от которых у Зверька глаза на лоб полезли. — Серёж, тут половина на норвежском, я ж ебусь-провалюсь это всё переводить! — ворчал он, обложившись бланками в нашей гостиной. — Спокойно, Матя, — я подошел сзади, заглядывая в его бумаги. — Ты у нас экономист или где? Разберемся. Главное, что дату нам застолбили через три месяца. Как раз успеем всё обстряпать. Подготовка началась — мое почтение. Я, как рекламщик, взял на себя визуал. Засел за планшет и нахуярил эскизы пригласительных. Хотелось, чтоб не розовые сопли с голубями, а по-нашему: минимализм, горы, холодные цвета и две тонкие золотые линии, переплетенные в узел. Матвейка одобрил. — Красивые, Серёж. Прям стиль, — оценил он, когда я показал финальный вариант. Рассылать начали веером. Первым делом — в Россию. Бате отправил с припиской: «Только попробуй галстук не надеть, Оксана не простит». Андрюхе с Алисой закинул в мессенджер с видео: «Ждем вас всей бандой, Луке отдельный спальник забронирован». Алиса тут же прислала ответку с кучей рыдающих смайликов и обещанием привезти «самый пиздатый подарок в истории человечества». Потом пошли местные. Мои коллеги из агентства — ребята творческие, продвинутые, они новости о нашей свадьбе восприняли так, будто мы премию Каннских львов выиграли. — O, gratulerer, Sergei! — хлопали меня по плечу в офисе. Матвей тоже своих экономистов припахал. Его босс, сухой такой норвежец в очечках, даже выдал ему лишний месяц отпуска «на семейные нужды» и премию сверху, что для этих краев вообще невиданная щедрость. Три месяца пролетели как один день. Наш дом превратился в штаб-квартиру: я заказывал кейтеринг (чтоб было мясо, много мяса, а не только их сраная селедка), Зверёк выписывал из Осло какие-то запредельные колонки для музыки — решил сам сет составить, чтоб качало как надо. Вечерами мы сидели на веранде, смотрели на фьорд, который уже начал подергиваться весенней дымкой, и просто молчали. — Матя, ты прикинь, — я притянул его к себе, накрывая ладонью его руку. — Через пару недель ты официально станешь моим мужем. По всем законам этой суровой земли. — До сих пор не верится, Серёж, — он уткнулся носом мне в плечо. — Иногда кажется, что это всё просто очень качественный мультик. — Нихуя не мультик, Матя. Это жизнь. И мы её, сука, заслужили. Я чувствовал, как он улыбается в темноте. Пригласительные разлетелись, билеты гостями куплены, костюмы висят в шкафу. Осталось только дождаться того самого дня, когда мы скажем «Ja» на языке этой страны, которая стала нам домом. И я точно знал: в этот раз нас никто не разлучит.

***

Погода в Норвегии капризная, но сегодня небо будто взяло выходной: чистое, высокое, нежно-голубое, а фьорд внизу замер, как зеркало. Мы решили не устраивать цирк в загсах, а договорились с регистратором провести всё прямо у нас на скалистом берегу, в паре сотен метров от дома. Гости прилетели вчера. Батя в привычном пиджаке выглядел как старый лев, Оксана сияла, а Алиса с Андреем и мелким Лукой привезли с собой столько шума, что наши фьорды вздрогнули. Но сейчас, когда пришло время, на берегу воцарилась тишина. Только ветер чуть слышно шелестел в соснах. Я стоял у импровизированного алтаря — просто две деревянные красивые стойки, перевитые белыми цветами и суровым северным мхом. Сердце колотило так, будто я не свадьбу играю, а иду на стрелку с целой армией. Руки потели, я то и дело поправлял манжеты рубашки.

«Привиделось: как под кайфом мне

Размазанный и пьяный, я снова лежу на кафеле;

И говорю красиво, но криво, как каллиграфия.

Коль что-то не понятно, то просто тогда поправь меня.»

И тут он вышел.

«Будь, будь загадкою для кого-то.

О побочках всё равно прочитаю на обороте.

Слепота и смерть, и всё равно, если в Минздраве против;

Если песня про тебя - то это песня про наркотики.»

Зверёк шел по тропинке сверху, со стороны дома. На нем была простая льняная белая рубашка с расстегнутым воротом и светлые брюки. Он выглядел таким чистым, таким неземным на фоне этих суровых серых скал, что у меня перехватило дыхание. Он шел медленно, глядя прямо на меня, и в этом взгляде было столько... сука, я даже слова такого не подберу. Столько доверия, столько тихой, выстраданной нежности, что у меня в горле встал комок размером с кулак.

«Небо из ведра не льёт;

И бывает, даже тает под ногами лёд -

Когда наступаю на ошибки прошлого,

Как можно аккуратнее, но не слишком осторожно.»

Я смотрел на него и видел всё: ту заброшку в городе, его испуганные глаза, наши драки, его уход, Италию, Норвегию... Весь этот адский путь, который привел его сюда, ко мне. Мой зверёк. Мой смелый, сильный, маленький зверёк.

«Если честно? Если честно, мы как Читос и как Честер;

Если честно? Если честно, как Паоло и Франческа.

Если честно? Если честно, то метафор тут не счесть:

Отелло, Дездемона, Моника и все в таком ключе...

(Но это если честно, конечно).»

Когда он подошел и встал напротив, я почувствовал, как меня ведет. Я взял его за руки, ладони у него были ледяные и чуть дрожали. Регистратор что-то говорила на норвежском, потом на английском, но я слышал только гул крови в ушах. Настало время клятв. Я сглотнул, глядя ему в глаза, и заговорил первым. Голос сорвался, но я наплевал на это. — Матя... Я всю жизнь думал, что любовь — это слабость, что это поводок. Я жил как цепной пес, кусал всех подряд, пока не встретил тебя. Ты — единственное, что в моей жизни было настоящим. Я знаю, что я не подарок. Знаю, что принес тебе много боли. И я не устану просить прощения за это. Сегодня, я клянусь тебе здесь, перед этими горами: я больше никогда не дам тебе повода бояться. Я буду твоей стеной, твоим домом и твоей тишиной. Клянусь беречь твой смех и твои руки больше, чем свою жизнь. Ты — мой якорь, зверёк. И я люблю тебя больше, чем вообще умею выразить словами. Я вверяю тебе свою жизнь с этого момента и до последнего вздоха.

«По кирпичикам, по кирпичикам.

В кромешной темноте ты красив до неприличия.

Между коробок дом, зажигалкою среди спичек.

Расшатанный как шуруп. Ты прости, но я просто взвинчен.»

Матвей шмыгнул носом, по его щеке скатилась слеза, но он не отвел взгляда. Он сжал мои ладони так крепко, что кольца впились в кожу. — Серёж... — начал он, и голос его дрожал от слез, но звучал чисто. — Ты ворвался в мою жизнь и разрушил всё, что я строил, чтобы на этих руинах построить что-то честное и родное. Ты научил меня не прятаться. Ты стал человеком, ради которого я готов просыпаться каждый день, даже когда за окном полярная ночь. Сегодня, я клянусь тебе здесь, перед этими горами: быть твоим ритмом, твоей поддержкой и твоим смыслом. Я клянусь быть рядом с тобой и в штиль, и в самый сильный шторм. Клянусь делить с тобой каждое утро, каждый кофе и каждую победу. Я обещаю всегда слышать тебя, даже когда ты молчишь, и всегда возвращаться к тебе, где бы я ни был. Ты — мой выбор, мой единственный и мой родной. Я люблю тебя, Серёженька. Я вверяю тебе свою жизнь с этого момента и до последнего вздоха.

«Опять кричу на всю улицу.

Слова - не воробей, но под утро они забудутся

-И всё - то ли прямо в лоб, и мой то ли пьяный бред

Через полупьяный сброд снова выводя на свет.

И нам не важно!

Важно, чтоб таращило цветами радуги!»

Алиса на заднем фоне уже в голос рыдала на плече у Андрюхи, батя стоял с каменным лицом, но я видел, как он быстро смахнул что-то со щеки. Когда мы обменялись кольцами, я почувствовал, как какая-то огромная невидимая тяжесть окончательно свалилась с моих плеч. — Объявляю вас мужем и мужем, — произнес регистратор.

«Во лбу семь пядей, но я сто пудов,

к в первый раз попадаюсь на плутовки пути

Из неисповедимых и сто раз

Непроходимых расставленных паутин.»

Я не ждал приглашения. Как только Зверёк надел мне кольцо. Я наклонился к нему и поцеловал, загребая в объятия. Это был самый нежный и самый важный поцелуй в моей жизни. В нем не было страсти, не было жажды обладания, только бесконечный трепет и осознание того, что теперь мы — одно целое. Настоящее.

«Я положил себя на эту музыку;

Потом, тебя в кровать - и будто косточки в арбузе мы;

Настолько коварно разные.

Своей душою чёрной полюбил кроваво-красное я.»

Я прижал его к себе, зарываясь носом в его волосы, пахнущие свежестью и домом. — Мой, — прошептал я ему на ухо. — Твой, — выдохнул он мне в плечо. Мы обернулись к гостям, и берег взорвался криками и аплодисментами. Батя подошел и молча обнял нас двоих своими огромными ручищами. Это было счастье. Не киношное, не приторное, а наше — соленое от слез, закаленное холодом и крепкое, как норвежский гранит. Теперь мы официально семья. Теперь Зверёк стал моим мужем. И это осознание сделало меня ещё счастливее.

«Нам надо так, чтоб как под препаратами.

Да так, чтобы таращило всеми цветами радуги.

Да так, чтобы послаще;

Да так, и чтобы, как надо.

Да так, чтобы реальность нам стала бы вдруг ненадобна.»