Скрещенья

Иллуми проснулся первым. Он посмотрел время на телефоне — была половина шестого утра. Ветер снаружи перестал, проход был закрыт полностью, но воздуха хватало. Гон и Киллуа свернулись у входа в какой-то клубок, только один из рюкзаков остался у них под головой, второй упирался Гону в поясницу, а куртки опутывали ноги, связывая их вместе. Рядом с самим Иллуми спал Хисока. Первый в жизни Иллуми человек, без укоров и без страха, даже с радостью принимающий его вспышки ярости. Первый, кто видел его страхи и разгонял плохие мысли, как будто они были не застилающим всё на свете ядовитым туманом, а лёгким дымом, развеивающимся взмахом руки. Он был первым, кто попытался успокоить его, когда казалось, что каждый нерв тела вопит и сжимается, не давая ясно мыслить и придавая боль каждому вдоху. И он не только попытался, у него получилось. Обычно никто даже не думал помогать ему, никто не замечал, когда это было необходимо. Руки, обхватившие тогда в машине его лицо, были самой невероятной вещью, какая с ним только случалась. Иллуми казалось, что даже потом, покрытые холодным растаявшим снегом, они продолжали излучать тепло. Ему едва верилось, что здесь, в нескольких метрах от Киллуа, его ласкали чужие руки и целовали чужие губы. Особенно эти. Дело было не в том, что он был мужчиной. С этим не было никаких проблем. Иллуми видел это с самого детства среди подельников отца и знал, что это была одна из «этих вещей» — абсолютно нормальных, если о ней никто не знает. Все вещи делились на две большие группы — нормальные вещи, о которых можно говорить открыто, и вещи нормальные, если о них молчать при посторонних. Ко второй относилась почти вся его жизнь. К ней принадлежала работа отца, к ней принадлежали их семейные традиции и методы воспитания, туда же входили анонимные благотворительные пожертвования и просьбы некоторых людей замолвить за них словечко перед другими людьми. И туда же входили вечера, на которых знакомые отца, оставляя дома своих жён, вызывали к себе «девочек» и, не реже — «мальчиков». Чем выше стояли эти знакомые, тем естественнее для них были такие вещи. У некоторых из них были постоянные любовники, а один из бывших друзей их семьи, занимавший место в правительстве соседнего города, даже оставил ради такого любовника свою жену, а потом уехал вместе с ним куда-то за границу, где нравы были свободнее и солнце светило ярче. Измерение, в котором жил Иллуми, простиралось в тёмных коридорах своих и чужих секретов. Одним больше, одним меньше — не столь важно, жить простой жизнью как все вокруг никогда не было доступной опцией. Да и вступлений в законный брак как минимум до совершеннолетия Киллуа он для себя не планировал. Смотря в ещё более долгой перспективе, обязанность продолжения рода тоже должна была лечь на того, кто унаследует семейное дело и тут он чувствовал себя совершенно свободным. Что касалось самого Хисоки, он, судя по поведению в прошедшие дни, был готов вообще на что угодно, если ему это нравилось. А если бы у кого-то возникли к нему вопросы, был бы только рад разрешить их в насильственной форме. Проблема была в том, что Хисока был слишком реальным. Иллуми ни с кем и никогда не создавал связей, люди за исключением семьи были пустыми телами, заказчиками, персоналом, помощниками. Они попадали в поле его зрения, существовали там ровно столько, сколько требовалось, и пропадали без следа, не получая ни кусочка его истинного внимания. С Хисокой это оказалось невозможным. Мысль о нём не получалось просто забыть или отбросить — Иллуми убедился в этом ещё до того, как они встретились лично. А случившееся ночью лишь укрепило это чувство. Оно ощущалось чем-то гораздо большим, чем связь на одну ночь. Да у них даже связи никакой не было. Это было нечто совсем иное, что-то, что было ему очень нужно, когда он даже не знал об этом, что-то, что не хотелось прекращать ни в коем случае. Было сложно уложить это в голове. Но Хисока всё ещё лежал рядом. Иллуми чувствовал от его куртки едва заметный запах духов, который заметил ещё в машине. Что-то летнее, лёгкое, совершенно не подходящее для зимы и определённо более дорогое, чем одеколоны «Паша» и «Никита», которые продавались в местном магазине. Он лежал так близко, что за прядью волос был виден пустой прокол в ухе, который Иллуми разглядел ещё в их первую встречу и внёс в свой мысленный список косвенных доказательств его некомпетентности. Три небольшие царапины, оставленные вечером на его лице, заметно выделялись на бледной коже, но даже они ему шли, сливаясь по оттенку с волосами. Хисока вздрогнул во сне, и Иллуми потянулся к нему, слегка тряхнув за плечо, не успев подумать, стоит ли это делать. Он знал, что люди не любят, когда их будят раньше времени. Родители учили не издавать шума в доме до тех пор, пока они не проснутся. Киллуа тоже ненавидел это. Хисока приоткрыл глаза. Разглядывая его, Иллуми приподнялся на локте и начал светить экраном прямо ему в лицо. Теперь он убрал телефон, оставив его за спиной. Свет бледно рассеивался по пещере. Хисоке понадобилось несколько секунд, чтобы рассмотреть Иллуми рядом. — Что, уже утро?.. — спросил он лениво. Не было похоже, чтобы он собирался ругаться на раннее пробуждение. — Ты во сне дёрнулся. — Очень мило с твоей стороны сторожить мои кошмары, но давай лучше ещё немного поспим, ладно? — И он снова закрыл глаза, потом добавил, не открывая их, — Ложись ближе, холодно. Иллуми послушно опустился рядом и придвинулся ближе. Им обоим стало тепло. Они все проспали до позднего утра, в тишине и абсолютной темноте. Вскоре после подъёма Гон и Киллуа уже сидели у дальней стены, следили за тем, как Хисока и Иллуми выкарабкиваются на поверхность, и прикидывали, смогли бы они сделать это сами. Взрослые отбрасывали снег внутрь пещеры, изо всех сил продвигаясь вперёд и вверх, орудуя полозьями лыж для удобства. Наконец им удалось выбраться, и они вытянули своих подопечных за собой. Вокруг было тихо, солнечно и совершенно бело. Ветер утих, но мороз усилился. — Ну и где тут ловит связь, показывай, — спросил Хисока у Гона. Тот провёл его влево, с трудом переставляя ноги по сугробам. Хисока не собирался ему помогать. Это была месть за необходимость откапывать вход дикой пещеры утром выходного дня. К счастью, идти оказалось совсем недалеко. — Вы с братом Киллуа дружите? — спросил Гон, пытаясь отдышаться, когда они остановились. — Можно и так сказать, — телефон Хисоки отключился, и он ждал, когда устройство вернётся к жизни. — Киллуа говорил, что Иллуми вас хочет уволить. — У нас с ним такие игры. Кто обижается на друзей за увольнения? Гон сначала немного нахмурился, но потом кивнул, найдя высказывание справедливым. Впрочем, он не стал думать об этом слишком долго. — Может мы всё-таки поднимемся наверх, перед тем как слезать? Вдруг там кто-то есть? — спросил он. От воспоминания о том, что на горе действительно кто-то обитает, Хисоку передёрнуло. — Попробуй, если хочешь. Я посмотрю, как ты будешь барахтаться в сугробе без сил через сто метров. И кстати я поставлю вам обоим по ОБЖ двойки в четверти. — Но я всё, что нужно с собой взял! И мы нашли укрытие! — Ладно, тебе может натяну тройку с минусом… О… — вырвалось у него, когда он увидел сообщения о пропущенных вызовах. Три от Мито, два от Куроро, восемь от Биски. Поразмыслив, Хисока собрался звонить Куроро, чтобы попросить его сделать одолжение и подключить свои многочисленные тайные связи, чтобы вызвать им какой-нибудь снегоход. Но прежде, чем он успел это сделать, ему позвонила учительница физкультуры — видимо, ей пришло сообщение о том, что абонент появился в сети. — Доброе утро! — заговорил он, потому что игнорировать этот звонок не стоило — она бы позвонила ещё 10 раз. — Хисока? Что происходит? Где ты? — Я в лесу… — Один? — Нет, на самом деле нас тут четверо… И я был бы очень признателен, если бы вы смогли попросить кого-нибудь забрать нас отсюда… Кого-нибудь из друзей, может… — Надеюсь, один из этих четверых — Гон, родственники которого звонили мне вчера посреди ночи с вопросами, когда заканчиваются занятия моего походного кружка, о котором ты так любезно проинформировал их, а меня, видимо, забыл? — Да, всё верно! Кружок, как видите, я взял на себя, не стал вас беспокоить… Гон, хочешь передать привет? — Оставить бы тебя замерзать в лесу после такого… С вами там ещё Золдики, как я понимаю? — Всё именно так! — Я могу приехать, только объясни, где вы. Остальное потом расскажешь. — Мы на горе, где дорога перекрыта. В идеале нам бы ещё какие-нибудь снегоступы… Чтобы спуститься до машины. — Я поняла. Сейчас посмотрю, что можно сделать, и перезвоню. Травм, обморожений нет? — Не знаю, я пальцев ног не чувствую последние часов десять, если это что-то значит. Но ученики вроде не жаловались. Со вздохом раздражения она отключилась. Хисока собирался позвать Гона идти обратно, как вдруг ему прилетел удар ногой в живот. — Лять, ты что делаешь?! Гон стоял рядом, сияя от радости. — Смог вас ударить наконец! — И кто по-твоему станет помогать тебе спускаться вниз, если я после этого откажусь, дурак неблагодарный? Когда Биски перезвонила, они договорились, что она приедет вместе со своим знакомым к подножию, но спускаться до дороги им придётся самостоятельно. Так что все четверо направились вниз. Все стремительно замерзали. В пещере было тепло по сравнению с температурой снаружи, а вечером Хисоке и Иллуми помог адреналин. Теперь же они полностью прочувстовали то, насколько их одежда не подходила для подобных прогулок. Гон и Киллуа были одеты куда лучше, но даже они начали замерзать. На лыжах ехать по этой местности было тяжело, вчера они использовали их только чтобы добраться до подножия, так что теперь дети просто наступали в следы, которые протаптывали впереди них взрослые. На нескольких участках пришлось перелезать через поваленные деревья. Наверно, они смогли бы проделать этот путь самостоятельно, но это отняло бы намного больше времени и сил. Даже на то, чтобы откопать себя из пещеры, ушло бы несколько часов, после которых потребовался бы отдых, и сопровождался бы он в в лучшем случае лёгкими обморожениями. Хисока и Иллуми двигались молча. Первый диалог между ними состоялся, когда, спустившись к развилке, они остановились ждать отставших Гона и Киллуа. — М? — спросил Хисока. — Кровь, — ответил Иллуми. Он стоял, держа руки в карманах, едва сдерживая мелкую дрожь, и как загипнотизированный смотрел на губы напротив. Ответив, он тут же отвернулся. Хисока дотронулся языком до точки, которая привлекла внимание его спутника, и слизнул большую солёную каплю — его губы не редко трескались на морозе, безболезненно, но очень заметно. За этот поход губы ужасно обветрили у них обоих. Он улыбнулся, чувствуя, как новая капля крови выступает на том же месте. Второй диалог случился в конце спуска. Они снова ушли вперёд на приличное расстояние от младших. Хисока заметил, что Иллуми тихо мычит себе под нос какую-то мелодию, кажется сам того не замечая. Это было что-то очень знакомое, но Хисоке понадобилось время, чтобы понять. Опознав песню, он даже остановился на секунду, но потом нагнал его и начал тихонько подпевать. — …Шла босиком, не жалея ног, сердце его теперь… Иллуми умолк, искоса посмотрев на него. — Не знал, что тебе такое нравится, — улыбнулся ему Хисока, постаравшись вложить в эту улыбку всё своё дружелюбие. — Мне часто приходилось помогать отцу выполнять работу на корпоративах… Это побочный эффект… Я сам вообще ничего не слушаю обычно. — Но ты обязан что-то слушать! Главное предназначение любого старшего брата — это передать младшим свой музыкальный вкус! Даже если у вас ужасные отношения и это единственная хорошая вещь, которую ты передашь. Я сейчас не про вас с Киллуа конкретно, если что, это просто общечеловеческая истина, которую я знаю, даже не имея братьев. А 10-14 лет — критически важный возраст составления первого плейлиста, который он потом всю жизнь будет вспоминать с ностальгией. И ты обязан в этом поучавствовать, чтобы он вспоминал ещё и тебя с мыслями «хотя мы и ссорились, я останусь навсегда благодарен ему за ту музыку, что он мне открыл»… — И что ты предлагаешь мне делать? — Ну, например, обратиться ко мне за помощью. — Я подумаю… — отозвался Иллуми. — Это ради благополучия Киллуа, так что не забудь! Когда они наконец вышли к дороге, все четверо продрогли до костей и с трудом преодолевали желание опуститься на четвереньки и ползти вместо того, чтобы стоять на ногах. Гон ради интереса испытал этот способ передвижения в процессе спуска, но это оказалось ещё неудобнее — варежки промокли, снег набился в рукава и руки замёрзли ещё сильнее. Хисока, увидев это, сказал, что теперь двойка в четверти ему гарантирована. У ограждения они сразу заметили внедорожник, из которого им навстречу вышла фигура в розовом. — У вас один детский мозг на четверых? — начала Биски, когда они подошли ближе и начали пролезать в автомобиль, — Нет, это же ещё додуматься надо! Выбрать день с худшей погодой за десятилетия, никому не сказать, куда идёте, толком не подготовиться… Ещё и без шапок! Гон и Киллуа хотя бы оделись и взяли лыжи, ладно, из этого мозга им видимо досталось полтора полушария, а вам двоим по одной восьмой! — Ты хорошо считаешь! — заметил Хисока. — Тебе бы уж точно молчать! Я вообще подозревала, что ты убил его и сбежал. — Иллуми? — Конечно! Ты просишь у меня его номер, а потом вы все вдруг исчезаете и не выходите на связь! — Почему сразу я? Может это он меня убил! У него тоже был мотив! — Прости, но из вас двоих ты на убийцу похож больше. Иллуми и Киллуа понимающе переглянулись. Возможно, это было первым моментом братского единства за всё время жизни младшего из них. — На тебя что, ещё и одичавшая кошка напала? — спросила Биски, указывая на царапины на его лице. — Почти… — произнёс Хисока, Киллуа едва успел пнуть Гона, чтобы тот не начал честный рассказ о том, откуда у Хисоки эти шрамы. Водителем был молчаливый мужчина, который не задавал никаких вопросов и только слушался Биски, как будто был её слугой. Она решила, что детей надо осмотреть у врача, но Гон начал уверять, что с ним всё прекрасно, Иллуми безапелляционно заявил, что у них есть семейный врач и только ему может быть поручено здоровье Киллуа, а Хисока принялся рассказывать, что хотя на первый взгляд это было опасным мероприятием, на самом деле он следил за соблюдением всех правил безопасности и готов поручиться жизнью за то, что все остались абсолютно здоровы. В конце концов она согласилась развести всех по домам, но с условием, что каждый серьёзно отнесётся к своему самочувствию. Первым высадили Хисоку — не доезжая до его дома пару кварталов, так как там дорогу совсем занесло. Перед тем, как выйти, он обернулся. Гон и Киллуа спали, опираясь друг на друга. Иллуми сидел у противоположного окна. Он обернулся и вперил в него взгляд, не то уставший, не то пустой. Хисока махнул ему и, не дожидаясь ответной реакции, если она вообще собиралась последовать, шагнул вперёд, приоткрыв дверь со стороны Биски. — Это всё ведь останется между нами? Просто дружеская услуга? — улыбнулся он ей, — Если родственники Гона станут спрашивать… — Иди уже. Обсудим это в понедельник. Во дворе Хисоки было так много снега, что ему пришлось поработать, расчищая его, чтобы открыть дверь. Дома было тепло, но он знал, что эта иллюзия рассеется, как только он отогреется хотя бы немного. Система отопления здесь оставляла желать лучшего, и после прошлой ветренной ночи требовались дополнительные источники тепла. Хисока достал старый, работающий в полсилы обогреватель, который поставил в один угол комнаты и второй, новый и более мощный, который поставил в самый центр. После этого он пошёл в душ. Он был рад увидеть, что кожа на ногах цела и не напоминает кадры с отмершей плотью из тех самых учебных фильмов о наркотиках, но пальцы всё ещё не чувствовали ничего, кроме боли от перепадов температуры, и ему пришлось сначала отогревать их под холодной водой, постепенно добавляя горячую. Душ занял больше часа, но в конце концов он провёл благословенные минуты под водой настолько горячей, что всё вокруг заполнил пар. Потом выпил настойки, подаренной кем-то из школы на новый год как чудо-средство от всех болезней и лёг спать в согревшейся комнате, надеясь, что проснётся без температуры и саднящего горла. Было около трёх часов дня, и он собирался проспать до следующего утра, но планы оказались далеки от реальности. Он проснулся в восемь вечера, умирая от голода. Наскребя что-то в холодильнике, он поужинал. Потом вышел дочистить снег во дворе. Потом решил потренероваться, чтобы размять забившиеся после походов по сугробам мышцы. Выкурил сигарету, потренировался ещё, снова покурил — обычно он делал это только за компанию с Куроро или чтобы успокоиться, но сейчас он не был в плохом настроении. Что-то ощущалось неправильно. Сначала Хисока решил, что это обычная скука от возвращения к обычной жизни. Но она всё не проходила. И вскоре он понял, что не просто скучал, а скучал по Иллуми. Ему хотелось что-то делать, чтобы отвлечь себя от мыслей о нём, от ощущения, что он должен находиться рядом. Это было довольно неожиданное осознание. И даже немного пугающее. Вроде как он понравился Золдику. И Иллуми понравился ему, даже больше, чем просто понравился. Но можно ли было рассчитывать на что-то и следовало ли предпринимать какие-то шаги? Было ли произошедшее ночью всего лишь результатом накопившегося стресса, а общение утром — результатом усталости? Ладно, после всего случившегося он ведь имеет право на дружеский звонок завтра или послезавтра или на неделе, когда сумеет организовать подобие свидания, на которое можно было бы его позвать. Потом Хисока вспомнил, что ему следует волноваться о том, что Гон расскажет своей семье о походе и несуществующем кружке. И о том, не заболел ли кто-то из них, что могло повлечь за собой некоторые проблемы. В конце концов о том, что к урокам на следующей неделе он совершенно не готов, а осталось всего лишь одно воскресенье. Со всеми этими мыслями он принял ещё один обжигающе горячий душ и пошёл спать, когда было уже почти четыре часа ночи. Простуда уже не казалась таким уж плохим раскладом. Наверно, он попытается взять больничный, даже если не заболеет. Утром его разбудил громкий стук. Протирая глаза, Хисока выбрался из-под одеяла и пошёл открывать. Остатки сна как рукой сняло, когда он распахнул дверь. На пороге стоял Иллуми с огромным бело-розовым букетом цветов в руках. Создавалось ощущение, что он принёс их откуда-то из другого мира. — День учителя был осенью, — вырвалось у Хисоки. Даже с расстояния в несколько шагов он чувствовал свежий, немного горький аромат, чужой среди всего этого снега. — Как учитель ты этого не заслуживаешь. — А, ну да, ты же играешь в мать-одиночку и будешь осуждать меня за любое действие, даже не зная, какие уроки я веду, лишь бы найти повод для скандала? Иллуми склонил голову на бок. — Мне уйти? — Нет, нет, извини, это мне? Проходи… Он принял цветы, отходя в сторону, чтобы впустить гостя в дом. Иллуми начал раздеваться, пока Хисока подыскивал подходящую для букета ёмкость за неимением вазы. Чтобы купить его, потребовалось съездить в город с утра. Значит до этого он ещё и откопал свою машину у горы. Иллуми вообще отдыхал? Хисока поместил букет в большой керамический чайник, бывший в этом доме с момента его заселения и ни разу не использовавшийся по назначению. Заполненный цветами, он сразу стал выглядеть как предмет искусства, а не забытая рухлядь. — Так что же всё-таки значит этот щедрый жест? — Хисока склонился над букетом, рассматривая нежные лепестки. Белые хризантемы, розовые орхидеи и розовые гвоздики. Он любил цветы, любил получать их. Последний раз это случалось на одном из его выступлений, почти три года назад. Даже на день учителя ему подарили только кружку, его это тогда немного расстроило. Особенно когда он увидел цветы, подаренные Короро Пакуноде. Но подарок, полученный им сегодня, был во всех отношениях лучше. Иллуми стоял в дверях комнаты и молчал, подбирая слова. Под его глазами были видны следы утомления, но в остальном он выглядел безупречно. — Благодарность за спасение Киллуа? — подсказал Хисока, развернувшись к нему. Он решил не переодеваться и остался в светло-розовой пижаме с коротким верхом. Верх с самого начала не доходил ему до пояса, но Хисока сам обрезал его ещё короче, до линии рёбер, и был доволен результатом. Кажется, они с Иллуми стали достаточно близки за прошедшие сутки, чтобы он тоже мог это оценить. Глаза гостя действительно несколько раз скользнули по его талии, так и норовя вернуться туда снова. — Да. — И всё? — Я просто хотел… Я извиняюсь за своё поведение. И я выражаю благодарность за оказанную помощь. — О, я был рад помочь! Что-то ещё? — Хисока ему смотрел прямо в глаза с расстояния в половину комнаты, разделявшего их. — Мне понравилось… — Что? — Гулять с тобой… проводить с тобой время… — Думаю, мне это понравилось тоже. Особенно ночь. — Да. — Тогда мы можем это повторять? — Хисока медленно двинулся в сторону Иллуми. — Да. Только не в пещерах. — Какая жалость, мне пещеры понравились… — он протянул руки, чтобы положить их Иллуми на плечи, но прежде, чем успел это сделать, Иллуми уже впился ему в губы с ещё большим желанием, чем в прошлый раз. Приобняв его и усмехнувшись, но не разрывая поцелуя, Хисока направил их в сторону кровати. На полпути он вспомнил, что все его принадлежности для секса остались в сумке, с которой он выезжал в город несколько недель назад. Они сделали петлю по комнате, лавируя между обогревателями, налетев на стол и врезавшись в шкаф, и вернулись к первоначальной точке. — У тебя ужасно организовано пространство, — проговорил Иллуми, стягивая брюки. — Блять, ты всегда найдёшь повод пожаловаться? Это просто невозможно! Твоё внимание должно быть поглощено мной, у меня в отличие от пространства, недостатков нет… — Есть, я всегда найду… Хисока собирался возразить, но вовремя остановил себя и сменил тон. — Ты накажешь меня, когда найдёшь? — Конечно… — И ты получишь от этого удовольствие? — Да… — Тебе будет хорошо, когда я начну стонать от боли? — Да… Они оба замерли на мгновенье. Хисока позволил своему взгляду потеряться в его чертах, прежде чем улыбнуться. — Прилюдии на этом можно завершить. Начинай, у меня и правда очень много недостатков, — взяв руку Иллуми, он поцеловал его в открытую ладонь, после чего положил её себе на голову, позволяя нагнуть себя и руководить каждым следующим движением. Иллуми не давил. Он делал всё с идеально выверенной точностью. Иногда слишком резкой, даже неожиданно резкой, но, хотя его хватка не ослабевала, можно было ощутить, что он хочет делить своё удовольствие и не собирается быть единственным, кто получает его. Он контролировал каждое движение, когда укладывал Хисоку на его же кровать, переворачивал и истощал его запасы лубрикантов. И когда пальцы Иллуми сжали его горло, в его хватке снова была безупречная выверенностью силы и продолжительности, как будто он мысленно отсчитывал секунды. Только к концу ритм перестал быть идеальным, чем сильнее Иллуми терялся в удовольствии, тем меньше координации оставалось в его движениях, пока наконец он не рухнул рядом с Хисокой, целуя его шею. Приходя в себя, Хисока решил, что они закончили, и дальше он справится сам, но в следующий миг Иллуми приподнялся и положил его руку на своё плечо. — А теперь я хочу слушаться тебя, — сказал он, кажется открывая какой-то новый запас энергии, скорее всего самый последний. Он полностью расслабился и послушно поддавался каждому импульсу, словно на несколько минут доставить Хисоке удовольствие стало его жизненным предназначением. Теперь Хисока чувствовал, как всё его существо тает от движений губ и языка Иллуми, ему казалось, что он одновременно повсюду, прислуживая его желанию, владеет каждым миллиметром его тела. Когда наконец он поднял Иллуми, обхватив его лицо ладонями, чтобы поцеловать, его глаза блестели, и этот ни на что не похожий блеск чёрных, наполненных слезами глаз, фотограммой отпечатался в душе Хисоки, как совершенная красота, к которой хотелось возвращаться снова и снова. — Мы здесь ненадолго, — печально произнёс Иллуми, когда спустя полчаса они оба лежали окончательно вымотанные на смятых простынях. Его голова покоилась на руке Хисоки, а веки всё тяжелели. — К чему ты это? — Я наверно буду по тебе скучать, когда мы уедем… — И ты даже не попытаешься позвать меня с собой? — Ты бы поехал? — Меня здесь ничто не держит… Школу скорее всего закроют в следующем году, я сам думал, куда мне дальше… — Тогда я зову тебя с собой. — Тогда я согласен. Ты ведь серьёзно это предлагаешь? — Ага. — Мы знакомы всего три дня. — Четыре. Если мы не сойдёмся, я тебя прогоню. Это будут твои проблемы, не мои. — Ну тогда всё отлично. — Ты же тоже серьёзно согласен? Я бы правда хотел взять тебя с нами. И не прогонять. — Я серьёзен как никогда. Я не собираюсь отпускать тебя, — он поднёс руку Иллуми к губам и поцеловал его запястье, — Твой брат наверно тоже хотел бы кого-нибудь позвать… Ты разрешишь ему хотя бы писать Гону письма? — Посмотрим. Я отпустил Киллуа к Гону на сегодня и завтра с ночёвкой. — Нихуя себе… — Я скорее всего заболел и не хочу, чтобы он заразился, только поэтому. Мне нужно было успеть закончить дела и съездить к тебе, пока симптомы не начали проявляться активно… Пока у меня только лёгкая температура. — Меня тебе не жалко? — Твой иммунитет может быть справится… И я подумал, что ты будешь рад поводу не ходить на работу, если всё-таки заразишься, — паузы между его фразами становились всё длиннее, он начинал засыпать. — Останешься болеть у меня? — А можно? — Конечно. Только у меня совсем не осталось еды, надо будет съездить купить что-нибудь. И лекарства тоже. Но на них ты сам дашь мне денег, если не хочешь лечиться одними целебными травами. — Я поеду с тобой. — Ты же собираешься болеть? И как я понял ты едва ли спал последние сутки. — Я поеду с тобой, — Иллуми зевнул, — Это не обсуждается… — У тебя просто невыносимый характер, знаешь? — Ты всегда найдёшь, на что пожаловаться?.. Они отправились за продуктами шесть часов спустя — оба уснули и не смогли подняться по будильнику, прозвонившему через час. Теперь они наконец медленно ехали на машине Иллуми по вечерним улицам города, решив съездить в центр, а не закупаться в местном маленьком магазинчике. Вдоль дорог повсюду лежали высокие сугробы. Город казалось стал более тесным за прошедшие ночи, но в то же время более чистым и тихим. Не хотелось никуда торопиться и думать ни о каких делах. — Кстати, как ты узнал мой адрес? — спросил Хисока, когда они подъезжали к супермаркету. Он сидел, развернувшись в полоборота, снова наблюдая за Иллуми больше, чем за дорогой. — Куроро подсказал. — Вы с ним знакомы? — Он репетитор моего младшего брата по русскому и литературе. Он и меня подтягивал перед экзаменами, когда я заканчивал школу. Я был на домашнем обучении, но мой учитель до него был так себе. А он закончил за несколько лет до меня и искал подработку в городе, пока был в универе. На работу в школу он потом попал, потому что мой дед порекомендовал его Нетеро… Хотя работа ему нужна была только для прикрытия, он уже давно работает с конкурентами нашей семьи в одном бизнесе, почти руководит им, причём он познакомился с нужными людьми в нашем доме… Отец его за это сильно недолюбливает, боится, что он плохо повлияет на моего брата. Но он очень хороший репетитор, так что Каллуто продолжает с ним заниматься. Я когда-то сам отговорил родителей увольнять его. — Так вот значит какие птички напевали этой прошмандовке… — О чем ты? — Не важно. Ты пока не решил, куда хочешь переехать? — Не-а, — Иллуми парковался с нехарактерной для него осторожностью. — Тогда давай поедем куда-нибудь, где тепло? Я просто не выдержу проводить и дальше по полгода в этом ужасе. — Хорошо, но… — он остановил машину и повернулся к Хисоке. — А? — Мне тепло рядом с тобой. В любую погоду. Даже там под ветром с тобой мне было тепло, — по его тону можно было решить, что он делится малоинтересными научными фактами, а не несёт романтическую чушь. — Так вот зачем я тебе нужен, — ответил Хисока, не успев решить, что ещё сказать на это. У него всё равно вряд ли получилось бы описать словами всё, что он чувствовал, когда Иллуми был рядом. Его присутствие было приятным, как приложенный к ушибу лёд, естественным как падение снега и невероятным, как солнечный удар посреди зимы. Всё это одновременно. — Мы переедем, куда захочешь… — произнёс Иллуми тем же тоном, открывая дверь со своей стороны. Хисока вышел следом, подошёл к Иллуми и взял его за руки. Тот немного напрягся, видимо ещё не готовый проявлять какие-либо чувства при посторонних и тем более прямо на улице, но Хисока знал, что машина закрывает их достаточно и ему было всё равно. Он сделал шаг вперёд, встав так близко, как это было возможно, и продолжая сжимать его ладони в своих. — Я рад, что могу тебя согреть. Постараюсь делать это, где бы мы не оказались, — произнёс он, смотря Иллуми в глаза. Он видел там обещание доверия, которое только начинало медленно пускать свои первые ростки. Он никогда не взращивал ничего подобного прежде. Хисока наклонился и поцеловал его в щёку, ощутив жар поднимающейся температуры. — Мы переедем, куда захочешь, только мы вернёмся сюда, если что-то случится с отцом. Или когда Киллуа исполнится 18. — Он сможет один переехать, разве нет? — Ему понадобится помощь. Хотя бы первый год. Или понадобится его заставить. — Ты точно сам этого хочешь? Хоть кто-то из вас этого хочет? — Какая разница? Хисока улыбнулся. — Всё-таки не зря мне с первой встречи хотелось вправить тебе мозги. — Ты себя переоцениваешь. Надорвёшься вправлять, — Иллуми медленно заломил его мизинец. Хисока терпел несколько секунд, прежде чем высвободить руку. — Ты же сейчас не разозлился? Зачем ты это сделал? — спросил он, разминая травмированный палец. — Мне показалось, тебе этого хотелось. Действие подходило к ситуации. Разве нет? — Да, но… Мне и правда есть, чему тебя учить. Он наклонился за поцелуем, но Иллуми увернулся. — Пойдём. Я вот-вот потеряю ясность мышления. — Я только этого и жду. И они пошли за покупками. Двое случайных прохожих, нашедших друг друга среди бескрайних снегов.