Bloom/Цветение

      Гарри то и дело косится на часы — нервный жест, от которого он не в состоянии удержаться, и это замечают все. У всех Уизли нахмурены брови, а Джинни особенно — она дергает ногой вверх-вниз, изо всех сил стараясь не смотреть прямо на Гарри. Это продолжается уже какое-то время, и наконец все ему надоедает.       — Возможно, мне лучше пойти… к себе в комнату, — он резко встает, и стул громко скребет ножками по полу; лицо его искажается ужасом, когда все взгляды тут же устремляются на него, даже тех, кто до этого на него не глядел, вроде близнецов. Вот тебе и не привлекать внимание. Рон тут же вскакивает, яростно кивая. — Да, приятель, пойдем.       — Нет, Рон. Я пойду в комнату Перси. И не ходи за мной. Я хочу… побыть один. — он поворачивается ко всем и начинает подниматься по лестнице Норы, мимо комнаты Рона, где обычно спит, и взбираясь еще на этаж выше. Перси нет дома — с тех пор как в прошлом году он получил повышение, его комната практически заброшена. Сделав глубокий вдох, Гарри заходит в комнату и закрывает дверь, а затем, на всякий случай, пододвигает к ней небольшой комод, потому что он любит Уизли, но совершенно им не доверяет — не в том, что касается его личного пространства, не в эту ночь. Глубоко вздохнув, Гарри закрывает лицо обеими руками и падает на кровать; матрас жалобно скрипит при каждом его движении.       Я все равно не смогу уснуть.       На прикроватной тумбочке Перси стоит старый будильник, и Гарри быстро хватает его. Часы тикают — медленно, но неумолимо, в самый раз. По крайней мере, когда на него никто не смотрит, он может сколько угодно на них пялиться, не чувствуя себя полным идиотом. Они изо всех сил пытались его отвлечь: какое-то время играли во взрывные карты, потом просто принялись болтать. Но он взбудоражен и взвинчен до предела, и, как бы близнецы ни старались, они не смогли пробить высокую стену напряжения, стягивающую его. Всего одиннадцать вечера. Предстоит убить еще целый час.       За дверью слышится шорох, и он стонет, уткнувшись в ладони, когда узнает голос миссис Уизли. Он знает — они просто не могут удержаться. В такой большой семье личное пространство — роскошь, а не гарантированное право, и никто из живущих в этом доме никогда не чувствовал необходимости учиться уважать чужие границы, учитывая их близость. Гарри же, напротив, всегда крепко держался за свой пузырь, ведь это было единственным, что Дурсли едва-едва ему позволяли.       — Гарри, дорогой, — доносится из-за двери, приглушенно, но слова все равно звучат слишком громко в тишине третьего этажа. — Ты уверен, что хочешь побыть один? Вполне возможно… Нет, я бы даже сказала, почти наверняка, сегодня она не расцветет, — говорит она, стараясь вложить в слова всю свою надежду и заботу. Гарри не может по-настоящему сердиться на нее за вторжение в его личное пространство — она изо всех сил старается, заставляя его чувствовать себя еще одним сыном, а не чужаком в семье. И все же ее слова ранят его по-особенному, и Гарри глубоко вздыхает.       — Я уверен, миссис Уизли. Даже если она не расцветет, я все равно хочу быть один.       Он слышит, как женщина фыркает, пусть и ласково, и это вызывает у него легкую усмешку. Она не из тех, кто легко сдается.       — Гарри… Джинни исполнится семнадцать всего через несколько месяцев, и тогда ты увидишь, как твоя метка расцветет, я уверена. Так что нет причин запираться здесь.       Она так уверена — она повторяет эти же слова весь вечер, подталкивая Джинни делать то же самое. И Гарри не может их винить — любому, имеющему глаза, было бы очевидно, что Джинни в него влюблена и годами делает все, чтобы привлечь его внимание, — даже встречается с другими, чтобы вызвать хоть какую-то ревность. Не то чтобы это сработало; тем более что Гарри находит ее стратегию немного мерзкой, но как бы то ни было, он понимает, почему Уизли верят, что у них общая метка душ. Но вот он — нет.       — Я знаю, просто… оставьте меня сегодня ночью. Пожалуйста? — его голос ломается под конец, и, наконец, Молли уступает, с еще одним ласковым фырканьем: — Хорошо, но просто чтобы ты знал — после полуночи можешь выйти, мы, думаю, все равно все будем здесь, — она уходит, и под ее шагами одна за другой скрипят деревянные лестничные половицы.       Проходит всего пять минут.       Гарри скидывает кеды и подтягивает колени к груди, обнимает себя за плечи, как он часто делал у Дурслей. Затем, закрыв глаза, он начинает молиться — ну, не в том плане, в каком маглы обычно это совершают. Он всегда так делал, особенно когда был совсем маленьким, и вынужден был сидеть в полном одиночестве в чулане, не имея никаких иных источников надежды: он просил, и просил, и просил — и это заставляло его чувствовать себя менее одиноким. Он даже не знает, к кому обращается — скорее всего, просто к магии в целом.       Пожалуйста, — начинает он. — Пожалуйста, пусть это будет кто-то… нормальный, или вообще никто. Пусть я буду один, если ты не можешь дать мне кого-то нормального. Просто нормального. Хоть раз я не хочу выделяться, не хочу быть особенным. Я хочу, чтобы мой соулмейт был тихим и спокойным, чтобы он не боялся любить меня, чтобы он мог меня любить. Кто-то, кто увидит не Мальчика, Который Выжил, а просто Гарри. Кто-то, способный на доброту. Кто-то, кому я могу доверять. Пожалуйста, пусть будет так — или пусть я буду один.       У каждого есть соулмейт. Каждый рождается с точкой или линией, навсегда вытатуированной на теле, и каждый терпеливо ждет своего семнадцатого дня рождения — чтобы она расцвела, изменилась и превратилась в форму, которая будет символом души его соулмейта. Все говорят, что стоит лишь взглянуть на нее — и ты узнаешь имя своей второй половины. Это произойдет само собой, инстинктивно. Гарри проводит пальцами по линии грудины, там, где под тонкой футболкой, украденной из ящика для пожертвований, красуется чернильная линия. Он хочет, чтобы она расцвела, хочет, больше всего на свете. Гарри хочет верить, что где-то есть его идеальная пара, кто-то, созданный специально для него, способный дополнить его. И больше никогда ему не придется быть одному. Но у судьбы есть привычка все портить, и он не уверен, что она достаточно добра, чтобы по меньшей мере дать ему кого-то, с кем можно все эти несчастья разделить. Ему остается лишь закрыть глаза и надеяться.       Минуты тянутся. Покрутив будильник, он роняет его на колени и не сводит глаз с медленно движущихся стрелок, надеясь, что время пойдет быстрее, если пристально за ним следить. Конечно же, времени все равно.       Полчаса.       Гарри хватает часы и едва удерживается от того, чтобы не швырнуть их в стену. Полночь еще никогда не была так далеко — даже в те длинные ночи, когда он не спал, сверяясь с часами кузена, или считал щелчки, глухо звучащие в коридоре, которые едва доносились до его чулана, только для того, чтобы поздравить самого себя с днем рождения. Даже когда он сидел и ждал, и ждал, пока пройдет время, когда все тело болело, а сон не мог избавить его от агонии. Нет, даже тогда.       Пятнадцать минут.       А что если линия не расцветет? Если миссис Уизли права, и это Джинни? Или кто-то другой, просто младше его? Что если Гарри будет переживать эту агонию снова и снова, каждую ночь ожидая, пока татуировка примет форму — лишь бы забрать его одиночество? Однажды Гермиона рассказала ему историю о самом одиноком ките в океане, который пел на частоте, которую не мог услышать ни один другой кит. Что если Гарри — этот кит? Если его душа, такая изорванная и избитая, теперь непригодна для связи с другой — и он навсегда обречен быть один?       Лучше одному, чем с кем-то вроде… ну, не знаю, типа Драко Малфоя. Одна эта мысль вызывает у него озноб и умудряется немного рассеять тревогу. Он не может представить себя женатым на чванливом чистокровном, в огромном поместье, раздающем приказы домовикам. Но что если полюбить его настолько тяжело, что даже судьба не смогла создать кого-то, кто захотел бы его?       Я ненавижу ожидание больше, чем все остальное. Только б все поскорее закончилось!       Десять минут.       Он готов начать биться головой о стену, лишь бы получить сотрясение и перестать думать! Он уже не слышит собственного голоса, а время решает перестать, черт возьми, идти! На мгновение ему кажется, что он слышит, как кто-то поднимается по лестнице, но звук прекращается и исчезает, даже не подарив ему передышки от беспрестанного тиканья. Он обречен.       В приступе ярости он хватает часы и ставит их обратно на тумбочку, разворачивая так, чтобы не видеть циферблат, и растягивается на кровати. На кровати Перси. Он задумывается, сколько раз тот дрочил на этой кровати, а затем морщится от отвращения и заставляет себя перестать заполнять тишину навязчивыми мыслями о своей обретенной семье. Он беспокойно ворочается. Кровать скрипит. Он встает, обходит комнату по кругу и затем падает на пол. Он пытается сделать отжимания, но уже после второго решает, что слишком устал, и просто позволяет груди удариться о деревянные доски, распластавшись звездой. Он поворачивает голову. Под кроватью — коробка из-под обуви.       Тайник Перси? Чувствуя себя немного виновато, Гарри протягивает одну руку и вытаскивает коробку, вытягивая ее из укрытия на свет. Я правда это делаю? Его руки решают за него. В следующую секунду он уже сидит по-турецки и отбрасывает крышку, обнаруживая — значок старосты, еще один значок старосты… и значок старшего ученика. Смятое письмо, подписанное кем-то просто как: Твой, А. Пара карточек с шоколадными лягушками и шнурок.       Вот тебе и тайник… Стоило догадаться, Перси не из тех, кто прячет порнуху, не то что Дин или Симус. Он возвращает крышку на место и встает, пнув коробку обратно под кровать. Снова хватает часы.       Одна минута до полуночи.       Он швыряет часы на матрас и подходит к зеркалу. Оно пыльное, но ему все равно. Дрожащими пальцами Гарри хватается за край футболки, готовясь поднять ее. Адреналин бурлит в венах, заставляя все тело чуть ли не пульсировать в ожидании. Сердце бьется так громко, что он боится, что звук прокатится по Норе, как землетрясение. И вот, момент истины.       Легкое покалывание обжигает внутреннюю сторону шрама, но боль исчезает, как только Гарри это замечает — и тогда это происходит: тепло накрывает его грудь, расползаясь под кожей, и это колющее безболезненное ощущение приносит тихий покой. Гарри вдыхает. Теперь, когда это свершилось, он не уверен, что хочет увидеть свою метку. Теперь ему страшно. Он так долго ждал — его руки дрожат, пальцы сжимаются, и вот, влажной июльской ночью, он медленно стягивает футболку. На его бледной грудине, где раньше была одна прямая линия, теперь метка. Красивая, шелковистая метка переливается мерцающими чернилами, как оникс; как драконья чешуя... Как алмазная пыль, рассыпанная по морю обсидиана. У Гарри кружится голова, и он выдыхает. Змея свивается клубком, и ее треугольная голова покоится прямо над его сердцем. Гарри, глядя на себя в зеркало, поднимает палец и касается чешуи змеи — и он знает. Все его тело знает.       Том Риддл.       Он задыхается, змея расплетается и на мгновение вытягивается, становясь величественным существом, прежде чем улечься в совершенно другую форму — кельтского узла. Бесконечного, абсолютного.       О, черт возьми, — думает Гарри, не в силах отвести взгляд от змеи, Том Риддл.       Он должен чувствовать ужас. Том Риддл — убийца. Самый могущественный и ужасный Темный маг в истории, совершивший такие чудовищные преступления, что о большинстве невозможно даже спокойно говорить. Тот, кто убил его родителей — тот, кто неоднократно пытался убить его. Тот, кто превратил его жизнь в ад, тот, кто продолжал убивать и разрушать и… тот, кто является его родственной душой. Единственный человек в мире, которого Судьба сочла подходящим для него. Гарри зажимает рот, изо всех сил стараясь сдержать тошноту, даже когда желчь подступает к языку. Со слезами ему везет меньше. Они жгут глаза и катятся по щекам, горячие и злые, пока Гарри все смотрит на метку, пока зрение не становится слишком размытым, чтобы различать что-то кроме грубых форм. Единственный человек в мире, способный любить его — психопат, убийца и монстр.       Почему? Почему ты не смогла найти для меня кого-то другого? — умоляет он, но ответа не получает. Вытерев слезы, Гарри натягивает футболку обратно и падает на кровать, прижимая к себе подушку, чтобы спрятать лицо в ткани и забыться.       Он должен чувствовать ужас.       Но он не чувствует. И это пугает его больше всего. Потому что, как бы ни старался, он не может ненавидеть своего соулмейта. Он может думать о Волдеморте и его преступлениях, может даже слышать гремящий в воспоминаниях его уродливый смех, — с того самого дня, когда он пытал его на кладбище. Но то, что раньше было океаном ярости, теперь стихло, превратившись в неестественно спокойное озеро пустоты. Ничего — кроме жгучей потребности потянуться, схватить, обладать. Он хочет Волдеморта. Потому что Волдеморт — его. Его душа теперь узнала форму недостающего кусочка и жаждет, чтобы он заполнил пустоту; жаждет завершения связи.       Гарри рыдает в подушку, пока не заканчиваются слезы, и дрожит от холода даже в летней жаре. Он желает в это мгновение лишь одного: чтобы все это оказалось кошмарным сном, и рассеялось с наступлением рассвета. Как он теперь будет сражаться? Он уверен — возможно, при достаточной мотивации он смог бы поднять палочку, чтобы ранить его, если потребуется — он сможет сражаться с Волдемортом, потребуй того ситуация; он сможет, если не останется иных вариантов. Но он никогда не сможет убить его. Это было бы равносильно тому, чтобы направить палочку себе в висок и произнести Убивающее заклятие. Убить Волдеморта означало бы убить и себя. И если бы ему пришлось… он бы сделал это. Убил бы Волдеморта, а потом — себя. Но если он хочет жить, иметь шанс наконец жить, а не выживать, то никогда более не должен он поднимать палочки против этого человека. Я должен быть избранным, тем, кому суждено привести к падению Волдеморта. А теперь я его родственная душа. Я никогда не смогу исполнить свою судьбу.       Гарри проводит всю ночь без сна, думая и думая и думая, не в силах заткнуть навязчивые шепотки мыслей в своей голове. Он крутит каждую мысль так и сяк, пытаясь разглядеть каждое ребро, оценить каждый оттенок. С самой первой — вспышки, как Волдеморт убивает его мать, до последней — как Волдеморт аппарирует из Министерства с усмешкой на лице, наблюдая, как Фадж бледнеет и едва не лишается сознания от одного его вида. Вся жизнь Гарри сформирована Волдемортом. Не так уж удивительно, что даже его душа оказалась подвержена его влиянию.       Сколько всего ты отнимешь у меня, прежде чем насытишься? Мою семью, моих друзей — и теперь мой единственный шанс на любовь.       Медленно Гарри отодвигает тонкую простыню, в которую он лихорадочно кутался все это время, пытаясь убежать от правды, и, отодвинув комод от двери, идет умываться. Дом вокруг него просыпается и наполняется тихими звуками повседневной жизни: включается вода, на кухне гремят кастрюли и сковородки, лестница скрипит под чужими шагами, стоны и смех наполняют воздух. В стенах словно мерно бьется само сердце Норы: то, что делает дом живым, что делает его полным тепла. Все то, о чем Гарри мечтал годами, с самых ранних лет, и что до сих пор приносит ему успокоение. Когда он спускается с последней ступеньки, из дверного проема выглядывает Молли — улыбающаяся, любящая, готовая накормить его блинчиками, сконами или чем-нибудь еще, что уже успела испечь она с утра пораньше. И вместе с ней камин вспыхивает зеленым пламенем, являя уставшего Дамблдора, одетого в синюю мантию.       — О, Альбус, что привело вас сюда так рано? — с любопытством спрашивает матриарх Уизли. За ее спиной любопытно высовываются головы близнецов, и даже Рон выползает из кухни, тут же светлея лицом, увидев Гарри. Дамблдор, однако, выглядит не таким довольным, как обычно, и усталым жестом указывает на именинника.       — Доброе утро, Молли, всем… Боюсь, я здесь по срочному делу. Мне нужно поговорить с Гарри. — говорит он, и серьезное выражение подчеркивает, делает острее морщины, испещревшие его лицо. Молли хмурит брови.       — Ну разумеется, это может подождать до завтрака, Гарри нужно…       — Боюсь, нет, дорогая. Гарри, будь добр? Мы поговорим наедине.       — Альбус! Хоть дайте мальчику поесть, я уверена, это ничего…       Дамблдор бросает на нее строгий взгляд, а затем раскрывает руку в приглашающем жесте, и Гарри с радостью ее принимает. Сбежать — хотя бы на несколько минут — от перспективы сесть за стол со всеми этими людьми, смотрящими на него и ожидающими, что он будет счастлив, когда единственное, чего он хочет — убежать и спрятаться в каком-нибудь глухом, темном и укромном месте. Как он может сидеть за их столом, когда носит в себе вторую половину души Волдеморта? Молли фыркает и отступает на кухню, собирая детей, прежде чем закрыть дверь. Когда Гарри подходит к старому директору, Дамблдор слабо улыбается ему, затем разворачивается и ведет его по коридору в гостиную.       — Садись, я поставлю чары приватности. Мы же знаем, как близнецы любят совать нос в чужие дела, мм? — Альбус взмахивает палочкой и передвигает кресла так, чтобы они встали друг напротив друга, а затем устанавливает мерцающий купол, от которого у Гарри закладывает уши. Гарри садится, то и дело сжимая и разжимая руки, неловко ломает пальцы: тревога вновь поднимается в груди. Дамблдор знает. Конечно, он знает. Зачем бы он еще был здесь?       Мужчина садится напротив, и какое-то время они просто смотрят друг на друга — голубые глаза в зеленые. Затем он глубоко вздыхает и достает из кармана пергаментный конверт без каких-либо знаков.       — Вот, это должно объяснить причину моего визита. С днем рождения, кстати. Поздравляю, Гарри, теперь ты взрослый, — но пожелание звучит совсем пусто и как-то устало-бесцветно, и Гарри нерешительно тянется за пергаментом. Он узнает почерк, даже не глядя, просто проводя пальцами по зеленым чернилам, как проводят по телу старинного любовника, с легкостью узнавая полузабытые черты. Только никакой перед ним не возлюбленный, а всего лишь паучий, элегантный почерк Лорда Волдеморта.       Альбусу Дамблдору,       Я требую передачи мне Гарри Джеймса Поттера. Ибо мы оба знаем, что он носит в себе, и я лишь хочу вернуть то, что принадлежит мне. Если моя просьба падет на глухие уши, знайте, что через неделю я объявлю открытую войну вам и Министерству и заберу его силой — что, уверяю вас, не понравится ни одному из нас. Если с Гарри что-то случится, знайте также, что после войны я утяну за собой весь мир. Если я не могу иметь его, тогда сгорят все. Если же вы решите уступить моей просьбе, я изменю ход войны и найду более мирный способ воплотить свои идеалы. Выбирайте мудро — между миром и разрушением.       Лорд Волдеморт.       Гарри перечитывает письмо еще два раза, внимательно вникая в каждое слово, словно пытаясь вырезать их прямо на своих костях. Чтобы знать — даже если дела обернутся совсем погано — что его соулмейт хочет его. Хочет настолько, что готов изменить все, лишь бы заполучить его.       Как же одиноко, должно быть, чувствовал себя Том все эти годы? Ожидая, пока расцветет его метка душ, думая, что никто никогда не полюбит его? Я слышал… о соулмейтах, сходящих с ума в ожидании друг друга, если между ними большая разница в возрасте. Но он ждал пятьдесят лет. Пятьдесят лет — думая, что навсегда останется один. Сдерживая слезы, Гарри возвращает письмо Дамблдору и обессиленно оседает в кресле. Неудивительно, что он стал безумным психопатом. Это его не оправдывает, но делает… более человечным. Гарри не может простить его, но, возможно, он сможет научиться понимать.       — Как видишь, мой мальчик, я полагаю, Волдеморт узнал нечто, во что я не хотел верить.       — И что же? — Гарри приподнимает голову, теперь ему любопытно, потому что Альбус все еще не упомянул его метку душ.       Гарри Поттер родился мертвым.       Он был мертв, когда в первый раз оказался за порогом дома Дурслей — в ту холодную ноябрьскую ночь. Он был мертв, когда мирно спал в своей кроватке в детской в Годриковой Впадине, укачанный нежными объятиями матери. Он был мертв, когда был не более чем эмбрионом в ее чреве. Он был мертв, когда был всего лишь мыслью в головах своих родителей. Он был мертв задолго до этого — когда женщина впервые заговорила о нем в тусклой и грязной комнате паба в Хогсмиде. С того момента, как мир начал вращаться в сторону его рождения, он был мертв, рожденный как жертва, первым прикоснувшийся не к любви, а к гибели. Поэтому он совсем не удивился, когда глаза Дамблдора печально заблестели — веселый огонек исчез из ледяных голубых радужек, а сам мужчина прослезился.       — Прости меня, мой мальчик.       — Я… что? — тупо переспрашивает Гарри, и в словах звучит слабое эхо его собственной жизни. Он на мгновение задумывается: знал ли маленький Гарри — тот худой мальчишка, который смотрел на Хагрида огромными глазами, когда полувеликан обещал ему целый мир, — знал ли он, что уже мертв. Ходячий труп, просто ждущий своего часа, чтобы наконец упокоиться в земле и червях.       — Крестраж, мой мальчик.       Взгляд Гарри падает на пол — он не в силах выдержать искривленное скорбью лицо Дамблдора. Как он может скорбеть, если Гарри никогда и не был жив? Эта скорбь в Дамблдоре — многолетняя, давно пережитая и аккуратно упакованная вместе с воспоминаниями; она показывается сейчас лишь потому, что Гарри нужно ее увидеть. Нужно увидеть боль, чтобы знать: его существование не было напрасным. И все же в этой скорби нет остроты, нет режущего лезвия свежего отчаяния; она больше похожа на снисходительность, чем на искреннюю печаль.       — Так… что теперь? Теперь, когда я… — он хочет сказать: просто его кусок. Но разве это не было правдой всегда? Разве они не были частями друг друга, расколотыми в тот момент, когда судьба решила привести их в этот мир?       Дамблдор чешет длинную бороду, сдвигая очки на краешек носа.       — Я собрал все остальные крестражи, какие только смог найти, и держал их в безопасности, поскольку не был до конца уверен, как правильнее поступить с ними. Я хотел уничтожить их до того, как прийти сюда, сделав Волдеморта вновь смертным. Но… — Альбус не может даже произнести это вслух.       — Но тогда мне тоже пришлось бы умереть. Вам нужно было убить меня.       И разве не странна, разве не дурна та боль, которую он чувствует от одной лишь мысли о том, что Волдеморт станет смертным? О том, что он умрет? Гарри хочется броситься к нему, защитить его — так же отчаянно и неистово, как раньше он был готов сражаться с ним; теперь он готов сражаться за него. Гарри сглатывает. Возможно, если он умрет, так будет лучше. Единственный выход из ловушки судьбы.       — Я не… Было кое-что, на что я надеялся… Возможно, у тебя был бы шанс. Но только если бы Волдеморт убил тебя сам. Однако после того, как я получил его сову, все изменилось. Я поставил все на то, что он не знает о тебе как о крестраже. Но теперь, теперь, когда он знает, он никогда не поднимет на тебя палочку.       И тогда Гарри осознает, что Дамблдор не знает: Волдеморт предлагает мир не в обмен на крестраж, а в обмен на свою родственную душу. Мысль такая внезапная и невозможная, что Гарри чувствует, как внутри поднимается смех, и, не в силах его сдержать, он сгибается пополам, хохоча — пока смех не начинает отдавать слезами и отчаянием, и он не начинает рыдать. Просто обычная родственная душа или никто вовсе. Он просил. Как всегда, к его мольбам судьба осталась глуха.       — Мой мальчик… — Дамблдор встает и мягко поднимает Гарри, притягивает его к себе, чтобы заключить в жесткое — но теплое — объятие. Старый директор похлопывает его по спине, выводит круги между лопатками. — Я всегда слишком многого от тебя требовал. Я хотел, чтобы у тебя было нормальное детство, нормальная жизнь, но я был так слеп. Мне следовало догадаться… но я не догадался. И мне так жаль, мой мальчик. Так жаль.       Гарри кивает, уткнувшись ему в плечо, стараясь выровнять дыхание и не начать задыхаться при Дамблдоре. Спустя еще несколько секунд мужчина отпускает его, и Гарри обнаруживает, что может стоять сам. Альбус взмахивает палочкой, накладывая на щеку Гарри чары, стирает слезы и убирает красноту, и лишь слабо подмигивает. Он выглядит так, будто постарел враз на сто лет.       — Но давай говорить не только о плохом. Сегодня твой день рождения. Скажи мне, твоя метка расцвела? — директор проходит по гостиной и, на мгновение остановившись, направляет взор в окно; на лице его застывает выражение глубокой задумчивости. Оттуда видно сад, и деревья медленно качаются на утреннем ветру. Гарри отдал бы все, чтобы быть свободным, как они. Быть просто веткой, покорной воле ветров.       — Расцвела, — говорит он, и Дамблдор оборачивается, но как только это происходит, его голубые глаза вновь тускнеют, и он понимает.       — О… мой мальчик, этого не может быть…       — Может.       Дамблдор хватается за край кресла, и его костяшки белеют от усилия, с которым он удерживается на ногах. Гарри ненавидит себя за то, что причиняет ему такую боль. Мужчина вздыхает, прижимая ладонь к лицу и проводя по коже вниз, словно пытаясь снять маску.       — Он твой соулмейт. Поэтому он хочет тебя. Не из-за крестража.       — Я так и думал.       Они стоят в тишине какое-то время, пока Дамблдор наконец не опускается в кресло и не оборачивается вновь к Гарри. Теперь в его лице появляется что-то иное. Понимание.       — Мы не выбираем своих соулмейтов, Гарри. Но и отрицать их не можем. Поверь мне: я пытался… Мерлин знает, как сильно я пытался. Я надеялся… Я вижу в тебе так много от себя, мой мальчик. — Он обхватывает щеку Гарри с почти родительской любовью и нежностью. — То же упрямство, то же стремление поступать правильно. Но и тот же голод — найти место, которое можно назвать своим в этом мире. Я хотел увидеть, как ты расцветешь так, как не смог я, и идешь с высоко поднятой головой, не неся чужой груз, а разделяя его. Но мне следовало это предвидеть… Судьба заставила нас обоих нести бремя этого предназначения.       Гарри хмурится.       — Вас тоже, сэр?       Плавным движением Альбус подхватывает рукав и закатывает его, открывая бледную руку — и метку. Прекрасную, ярко-зеленую метку, движущуюся так же, как в день, когда она впервые появилась, полную жизни. Феникс поворачивается к Гарри, взмахивает крыльями и вновь свивается вокруг черепа. Затем Дамблдор закрывает ее.       — Я тоже знаю, что значит любить монстра, — говорит он. — Геллерт Гриндевальд. Темный Лорд, поставивший Европу на колени. Он убивал, пытал, разрушал — и все же я не мог… заставить себя перестать его любить. Я видел монстра, Гарри. Мы сражались. Но даже тогда… я не мог убить его, даже после всего, что видел. И он не мог убить меня. Даже если наш поединок стал легендарным… я уверен, Геллерт сдался. Я до сих пор не знаю, сделал ли он это сознательно или это было бессознательное решение, но он сделал это. Он знал, что я не причиню ему вреда.       — А теперь… где…?       — Заперт в Нурменгарде, в Швейцарии. Тюрьма… и все же, после всего, я все еще езжу к нему. Все еще нахожу время, чтобы видеться с ним; быть с ним. Ты понимаешь, Гарри? Неважно, что он сделал, неважно, что именно я его победил. Он все еще мой соулмейт, и я все еще тоскую по нему. Иными словами… — мягкими пальцами Дамблдор снова ласкает его щеку, и теплая, домашняя улыбка касается его губ, — я понимаю. Лучше, чем кто-либо другой. Я знаю, что ты тоскуешь по нему так же, как я тоскую по Геллерту. Что как бы сильно ты его ни ненавидел, ты не можешь любить его меньше. И я знаю каждый полный сомнения вопрос, который ты носишь в себе. Почему ты? Почему он? Раз твой соулмейт — монстр, то что это говорит о тебе?       Гарри чувствует, как под веками снова собираются слезы, но он отказывается плакать.       — Тогда позволь сказать вот что. Да, это правда: ты — его вторая половина, Гарри. Но никогда не забывай… он — твоя в равной мере. Так что же это говорит о нем, если его родственная душа — самый сострадательный мальчик, когда-либо живший на свете? Возможно, судьба не считает тебя настолько не достойным любви, что единственный, кто способен тебя полюбить — он. А считает его настолько трудным для любви, что только ты, способный на такую невероятную сострадательность, можешь это сделать. Ты, такой упрямый и полный любви. Может быть, ты создан для него. Чтобы изменить его, показать, что в жизни есть нечто большее, чем ненависть. И да… возможно, в конце концов, он изменит тебя, искривит и превратит в монстра, подобного себе, и нам придется столкнуться с двумя темными лордами, но, может быть, просто может быть… ты изменишь его, и он снова научится быть человеком.       Дамблдор похлопывает его по плечу, отступая, и призывает платок прямо в ладонь Гарри, чтобы тот вытер глаза. Всхлипывая, Гарри так и делает.       — Значит… мне не нужно…       — Умирать? Убивать его? Нет, мой мальчик. Я никогда не заставил бы тебя сделать такое. Я никогда не убил бы тебя, если бы не был уверен, что ты сможешь вернуться. Я никогда не загоню тебя в рамки глупого пророчества, когда сама судьба уже сделала выбор.       — Но я… я думал… — Гарри снова всхлипывает. Я думал, что именно вы, больше всех, будете подталкивать меня к борьбе. Вы ненавидите Волдеморта и можете остановить его, так почему вы этого не делаете? Он не произносит этого вслух, но знает, что Дамблдор все равно услышал. Его лицо мрачнеет.       — Твоя мать, твой отец. Ты. Братья Молли. Сириус Блэк. Родители Артура и его бабушки с дедушками. Алиса и Фрэнк Лонгботтомы… Это лишь первые имена, которые приходят мне в голову, когда я думаю обо всем, что мы потеряли из-за одного человека. Я никогда не хотел увидеть чье-то падение так сильно, как его. Он забрал у мира слишком многое, слишком много хороших людей. Но тебе не обязательно прощать его, чтобы любить. Я не прощал. — Затем его лицо снова смягчается. — Не плачь по мертвым, Гарри. У тебя есть шанс сделать что-то хорошее. Воспользуйся им.       Дамблдор отразил все его сомнения и вопросы и сумел на них ответить, оставив Гарри с чувством, что его увидели — таким, каким он был и никаким больше. Медленно выцвела в вину. Он снова опускается в кресло, жадно втягивая воздух и стирая слезы, и пытается найти хоть какое-то спокойствие. Если не в чем-то другом, то в тепле своей метки и в знании, что, даже если это и монстр, где-то в мире есть тот, кто его любит.       — Ах, думаю, этот разговор затянулся больше, чем нужно. Теперь, когда мы знаем, что делать, я предлагаю тебе… держать правду о своей метке при себе. Я могу понять тебя, но не уверен, что остальные отнесутся к этому так же. Я начну подготовку с ним, чтобы составить договор… это займет время, так что если ты хочешь провести эти последние дни в мире…       — Я буду лгать.       — Очень хорошо. — Дамблдор направляется к камину и в последний раз похлопывает Гарри по спине. — Ты был очень храбр, мой мальчик. Никогда не забывай этого. И еще раз — с днем рождения. — И он исчезает.       Гарри входит на кухню словно в тумане, и садится среди хаоса, но на самом деле не становится его частью. Он парит где-то далеко от Уизли — не слышит смех близнецов, не слышит препирательств Рона и Джинни. Он даже не замечает, как Артур возвращается с Гермионой, громко привлекая внимание. Он просто берет кусок бекона, с расфокусированным взглядом, и молча ест.       Это длится недолго.       Рон хватает его за плечо, трясет — почти орет ему в ухо:              — Эй, дружище! А как там твоя метка? — на мгновение Гарри поворачивается к нему, растерянный — что с моей меткой? Но как только он видит его счастливое лицо, его широкую улыбку, он понимает, что должен солгать. Он прикусывает внутреннюю сторону щеки так сильно, что чувствует вкус крови, и говорит:       — Она не расцвела.       Рон хлопает его по плечу, Гермиона кивает, Джинни улыбается ему — ее лицо краснеет, — а миссис Уизли сияет.       — Я же говорила, что тебе не о чем волноваться! — говорит она, накладывая ему еще бекона. Гарри изо всех сил старается кивнуть, запихивая в себя еду, прежде чем успеет сказать что-нибудь глупое, и полностью упускает взгляды, которыми обмениваются Рон и Гермиона.       — Дружище.       Рон подхватывает его слева.       — Гарри.       Гермиона хватает его справа. Прежде чем Гарри успевает что-либо сделать или сказать, они оба начинают тащить его вверх по лестнице, минуя комнату Рона и даже Перси. Они поднимаются все выше и выше, пока Рон не открывает маленькую дверь чердака и не заталкивает Гарри внутрь — затем Гермиона взмахивает палочкой, накладывая столько защитных заклинаний, сколько знает. Лишь когда дверь начинает мерцать магией и ощущается надежнее сейфа Гринготтса, она прекращает колдовать. Гарри толкают на тонкий матрас, который, по крайней мере, выглядит чистым, и оба его лучших друга садятся перед ним. Он вздыхает — это воняет вмешательством. Дамблдор, Гарри руку готов дать на отсечение, о них не подумал.       — Гарри… — начинает Гермиона, и пусть ее глаза пылают, в них теплится понимание. Он не мог не заметить, как близко она сидит к Рону. — Почему ты… солгал?       — Я не… — начинает он, но его тут же перебивают.       — Дружище, мы всегда понимаем, когда ты лжешь. Не оскорбляй нас. Так почему?       Следовало предугадать. Они никогда просто так это не спустят ему с рук…       Впервые Гарри смотрит на них. По-настоящему смотрит. Он знает их уже много лет и доверяет им свою жизнь — больше, чем жизнь. Если кому-то и можно сказать правду, так это им. Даже если правда будет стоить ему дружбы. Они заслуживают ее, после всего. Он глубоко вздыхает, игнорируя пыль в воздухе.       — Я… мой соулмейт… он не… не тот, с кем я могу… Просто…       — Это… Драко Малфой? — спрашивает Рон, и его рот уже кривится от отвращения при одной мысли о слизеринце. Гарри хмурится и фыркает.       — Что? Нет! Черт возьми, Рон, у меня есть стандарты!       — А… тогда…       — Это Волдеморт, — выпаливает Гермиона, не в силах больше сдерживаться. По крайней мере, у нее хватает приличия выглядеть пристыженной, и она быстро прикрывает рот рукой, тогда как Рон поворачивается к ней с широко распахнутыми глазами, словно олень в свете фар. Гарри приподнимает бровь. — Ну… — продолжает она медленнее, — в этом есть смысл. Есть только два человека, о которых ты стал бы скрывать правду от Уизли. И если это не Малфой…       На этот раз Рон кивает.       — Логично.       Довериться им — и позволить им раскрыть его родственную душу по столь смутной информации; и, конечно, довериться Гермионе, чтобы она связала все точки. Сказать по правде, Рон воспринял это довольно спокойно. Гарри опускает голову, не в силах выдержать их взгляды, — и это само по себе является ответом.       — Ох, Гарри.       — Вот о чем вы с Дамблдором говорили, да?       — Дамблдор был здесь?       — Заходил утром.       — Гарри, расскажи нам все.       И он рассказывает. Пересказывает большую часть разговора, опуская самые личные детали, — и даже показывает им свою метку, когда они просят. Гермиона выглядит так, будто хочет к ней прикоснуться, но сдерживается и вместо этого тем же платком, которым пользовался Гарри, вытирает слезы. Осторожно они оба обнимают его, и так они и остаются — кучей сплетенных тел на чердаке, очень, очень долго.       Три дня проходят одновременно медленно и быстро; Рон и Гермиона изо всех сил стараются отвлечь и занять его, даже поздно ночью, когда Гарри почти не может уснуть — и он видит тяжелые веки и слышит зевки друзей, — они все равно настаивают на игре во взрывающиеся карты, лишь бы помочь ему. Он не думал, что мог полюбить их сильнее, и все же любит.       Нужно также готовить свадьбу Билла и Флер. Несмотря на то что Волдеморт действительно вернулся и все это знают, Уизли все равно решили собраться и отпраздновать, «чтобы начать лето счастливо», как выразилась Молли, и Гарри с радостью помогает, насколько может. Он учит чары для установки палаток и другие — чтобы помогать на кухне, будь то чистка сковородок или посыпание свежего сахара на выпечку. Дел предостаточно: наготовить заранее и наложить на еду чары стазиса, и перепробовать разные варианты расстановки для церемонии на улице. Даже под тенью надвигающейся войны все стараются изо всех сил, и на какое-то время Гарри обманывает себя мыслью, что все будет хорошо.       Я присоединяюсь к Волдеморту ради этого — чтобы сохранить это счастье. Если мне удастся остановить войну просто оставаясь со своим соулмейтом, значит, оно того стоит.       В день свадьбы Гарри просыпается нервным. Он чувствует что-то — возможно, в воздухе, а может, в самой магии. Его инстинкт говорит ему — нет, кричит, — что сегодня что-то случится. Поэтому он собирается, принимает душ, одевается и продолжает держаться настороже, готовый принять любой удар — или взрыв — судьбы, которого наверняка уже не избежать.       Билл и Флер выбирают простую церемонию — она выглядит почти по-магловски, без ритуалов и магии, кроме единственного заклинания, которым Дамблдор скрепляет их клятвы. В каком-то смысле Гарри чувствует разочарование. Неужели у такого сложного общества, как волшебное, нет ни одного брачного ритуала?       — Это потому что их считают старомодными, — объясняет Гермиона позже, когда он спрашивает ее, прячась за цветочным горшком — Джинни ищет его, чтобы потанцевать, а Гарри честно не способен на это сегодня, не тогда, когда он видит в ней только друга, а она — нет. — Даже темными. Я немного читала об этом, и, похоже, брачные ритуалы… кровавые, если делать их правильно. Чтобы соединить тело и душу. И они неразрывны. Войны начинались и заканчивались из-за браков между соулмейтами, мир формировался вокруг меток. Нормально, что нечто столь сильное требует столь же сильного ритуала. Но ими больше никто не пользуется.       Что ж, Гарри уже может сказать, что Волдеморт совершенно точно захочет древний ритуал — и разве это не странная мысль? Выйти замуж за Волдеморта? Вообще думать о том, каким был бы их брак?       — А бывало ли… — начинает он, но затем прикусывает язык. Быстро оглянувшись через цветочный горшок, Гермиона снова оборачивается к нему и торопит, ткнув его под ребра:       — Да?       — Бывало ли так, что связь соулмейтов приходилось разрывать?       Ведьма задумывается, заводит за ухо длинную прядь волос. За ее спиной Рон наконец садится с тремя стаканами сливочного пива, обнимая Гермиону одной рукой.       — Да, такое бывало, но я не уверена…       — Что именно? — спрашивает рыжий, прячась еще глубже за горшок. Гермиона объясняет, и Рон кивает, но выглядит он уже не весело.       — Да. Но это считается преступлением, равным по тяжести убийству. Есть ритуалы… не то чтобы кто-то их еще знал, но мой папа рассказывал, что одного из наших предков попросили разорвать связь родственных душ. Он должен был жениться на каком-то Малфое, и они не хотели, чтобы соулмейт мешал. В общем, мой предок прошел через один из таких ритуалов, но прожил недолго — умер через два дня. Может, кто-то другой и выжил бы, при достаточной мотивации. Но, дружище, даже ты и… ты-знаешь-кто — не заслуживаете такой участи, даже если он совсем псих больной и все такое.       Псих больной и все такое — Гарри усмехается, потому что у его лучшего друга воистину талант к обращению со словам. Рон морщится, затем замолкает и делает большой глоток сливочного пива. К счастью, Джинни все еще несовершеннолетняя и не может использовать простое заклинание Указуй, поэтому она дважды проходит мимо цветочного горшка, не оглядываясь, и Гарри расслабляется. Он ненавидит мысль о том, что разобьет ей сердце, но она это переживет. Через год ее метка расцветет, и она забудет о Гарри. Через год она сможет жить, не скрываясь, без страха — потому что войны не будет.       В каком-то смысле Гарри все еще выполняет свою работу Избранного — просто с другой стратегией.       — А что это у нас тут? — раздается голос над их головами, и все они оборачиваются, встречаясь с мерцающими глазами Дамблдора. Старик решает надеть серое, хотя его мантия все равно блестит, будто посыпанная блестками. И все же она куда более сдержанная, чем его обычные одежды.       — Профессор, — приветствуют они его, поднимаясь из укрытия.       — Думаю, пришло время мне украсть Гарри, если вы не против, — и сердце Гарри подпрыгивает, быстро и сильно колотясь о ребра.       — Пора? — спрашивает он, и Дамблдор кивает.       — Боюсь, что да, мой мальчик.       Рон первым крепко обнимает его, хлопая по спине с такой силой, что едва ребра не проламывает, а затем приходит очередь Гермионы — она прижимается к нему и всхлипывает ему в плечо; когда она отстраняется, все еще не убирая рук, в ее глазах стоят слезы.       — Будь осторожен, Гарри, но главное… помни, что он твой соулмейт, несмотря ни на что. И что мы с тобой, хорошо? Что бы ни случилось, мы с тобой, всегда. — Теперь она плачет уже в полный голос, и, в последний раз быстро обняв его, хватает сумку и засовывает руку гораздо глубже, чем следовало бы, — вытаскивая рюкзак и его мантию-невидимку, чтобы вручить их Гарри. — Вот, я чувствовала, что этот момент приближается, так что собрала вещи. Здесь есть одежда, немного еды, книги и… ох, Гарри.       Она снова обнимает его, и Рон тоже, заключая их обоих в свои медвежьи объятия. А затем Дамблдор мягко отстраняет Гарри, и выводит его из палатки в ночь, оставляя позади Нору и чары, окружающие владение.       Оттери-Сент-Кэтчпол пуст и тих, и долина, раскинувшаяся между домами Уизли, Диггори и Лавгудами — не более чем тень. Луны нет, и лишь звезды тускло поблескивают.       — Сделай глубокий вдох; сейчас я аппарирую нас обоих к нему, — говорит директор, и Гарри вытирает слезы рукавом, прежде чем схватиться за руку мужчины. И все вокруг погружается в черноту.       Он ненавидит аппарировать. Тошнотворное ощущение растяжения и сжатия длится слишком долго, пусть на самом деле проходит меньше секунды. Гарри переводит дыхание и, пытаясь подавить рвотный позыв, сразу же оборачивается, чтобы осмотреться.       Они очутились на поляне; вокруг возвышаются огромные стволы деревьев-великанов, выделяясь на фоне ночной тьмы, а полог сосновых игл нависает над головами, словно защитная мантия. Дамблдор вынимает мантию-невидимку из его судорожной хватки и накидывает ее ему на плечи, а затем опускает капюшон, полностью скрывая Гарри от нежеланных глаз. Усмехнувшись чему-то своему, директор начинает идти вглубь леса, и вместе они пересекают поляну, и доходят до двух одинаковых стволов, стоящих, как колонны, охраняющие вход. Дамблдор взмахивает палочкой, и касается одного из стволов, и внезапно появляется проход — красивая и древняя булыжная дорога, змеящаяся прочь от поляны, с низкими бортами из белого камня. Они следуют по дороге глубоко в лес, пока перед ними не открывается другая поляна.       И там — небольшой круг камней и помост, увенчанный аркой, покрытой кустами диких роз, буйно цветущих бледными и прекрасными цветами.       — Где он? — раздается голос, и Гарри вздрагивает, потому что он внезапно оказывается слишком близко. Из тени выходит высокая фигура Волдеморта, облаченного в бархатный, темный как сама ночь, плащ. Впервые Гарри слышит его голос, не искаженный гневом или злобой, и ему он нравится — он мягок и глубок, подобно звук воды, текущей по забытому одинокому ручью. Дамблдор оглядывается раз, другой, затем похлопывает Гарри по плечу, и тот опускает капюшон.       Глаза Волдеморта вспыхивают алым, когда его взор останавливается на нем, и змееподобное лицо расслабляется. Мужчина делает шаг вперед, и затем останавливается, не уверенный, позволено ли ему подойти ближе. Но у Гарри нет таких сомнений. Теперь, когда его родственная душа здесь, перед ним, он не может себя остановить — словно кто-то щелкнул выключателем, и все его существо рвется вперед — тянуться, хватать. Он нуждается в Волдеморте и, что слаще всего, эта нужда обоюдна. Так что, затаив дыхание, Гарри сокращает расстояние между ними, пока их тела не разделяет лишь один вдох. Волдеморт поднимает руку, кладет холодную ладонь ему на щеку, и когтистый большой палец описывает круги — мягко, как перо. Волдеморт никогда раньше не был мягким с ним. Гарри выдыхает.       — Моя родственная душа наконец-то здесь, — бормочет мужчина, видя Гарри впервые, так же, как Гарри видит его. Больше нет врагов, больше нет палочки между ними.       Гарри пытается улыбнуться, даже если его губы слегка дрожат — улыбаться перед Темным Лордом он еще не привык.       — Привет, Ви, — ну отлично, он, оказывается, забыл вовремя прикусить язык. Но Волдеморт лишь усмехается, с весельем склоняя голову набок. Гарри чувствует вкус статики на языке, и воздух наполняется озоном; их магии медленно соприкасаются, расцветая узнаванием.       — Я никогда не думал, что этот день настанет. Я ждал и ждал, но спустя время позабыл о надежде. Сама мысль о родственной душе покинула меня, пока я все глубже погружался в свои планы. А потом я проснулся, и моя метка расцвела, — говорит он, шепча сокровенную тайну, предназначенную лишь для его ушей, — ты можешь представить мое удивление, когда я коснулся ее и понял — Гарри Поттер был моей судьбой обещанной половиной.       С нервным смешком Гарри кивает.       — Да, могу догадаться.       Большой палец Волдеморта скользит вниз, едва не касаясь уголка его губ, пока другой ладонью он мягко обхватывает шею Гарри. Прикосновение интимное и опасное, но Гарри впервые не чувствует угрозы. Он доверяет ему. Как может он не доверять, когда его магия так тепло обволакивает его, а душа поет?       — Теперь ты мой, и я больше никогда тебя не потеряю. Я строил планы… Сегодня ночью мы проведем церемонию. Мы свяжем себя священными узами.       Моргнув, Гарри понимает — принимает — истинный смысл этих слов. Он думал, что Волдеморт наверняка захочет жениться, но и не воображал до этого самого момента, что так скоро — и все же теперь это кажется самым правильным в мире решением. Он ведь ужасный собственник по природе своей, и после тридцати лет ожидания вполне нормально, что он хочет схватить Гарри и больше никогда не отпускать.       — А как же мир? Я просто хочу, чтобы мои друзья были в безопасности.       Темный Лорд тихо хмыкает; взгляд его алых глаз все еще направлен на губы Гарри.       — Это уже сделано. С тобой рядом, если только ты сам этого не пожелаешь, войны не будет. Я никогда не подвергну тебя опасности, и даже если мне безразличны жизни тех, кого ты называешь друзьями, я не стану рисковать нашей связью. Я получу свою революцию, но она будет бескровной — это я обещаю.       Удовлетворенный, по крайней мере пока, Гарри сокращает расстояние и обнимает старшего мужчину, впервые вдыхая его запах. Он может это сделать — он может!       — Хорошо.       Мгновение Волдеморт просто стоит, не зная, что делать, прежде чем наконец обнять его обеими руками, с благоговейным трепетом, точно величайшую драгоценность, — какой Гарри, впрочем, и является.       Гарри сидит на ступенях помоста, наблюдая, как Волдеморт — его родственная душа! — и Дамблдор неохотно работают вместе, не сдерживаясь от ядовитых замечаний и раздраженных гримас, но все же умудряясь сохранять внешнюю вежливость. Это самое странное зрелище, которое Гарри когда-либо видел, а это о многом говорит, учитывая, сколько абсурдных вещей он видел в своей жизни. Ему хочется посмеяться над ними обоими — два старика, изо всех сил старающиеся не наступить друг другу на ноги, — но один из этих стариков, если он правильно понял назначение ритуала, в данный момент уже является его женихом, так что он воздерживается. Ему вполне достаточно просто наблюдать, с любопытством гадая, в чем заключается ритуал.       — Мы проведем то, что известно под названием Dextrarum Iunctio, ритуал сплетения рук, столь же древний, как сам Хогвартс. История предполагает, что этот ритуал родился из союза древней римской традиции с нордической, когда первые волшебники-викинги прибыли сюда, в Англию, — задолго до того, что говорят книги маглов. В то время был заключен мир, пусть и хрупкий, и две культуры столкнулись — вместе с кельтской. Порожденная этим союзом древняя магия вновь вернулась на землю; та самая, которую Основатели позже использовали для возведения замка Хогвартс, — объясняет Волдеморт, не отрываясь от своего занятия, низким и мягким голосом. Когда-то, говорил Дамблдор, он хотел быть учителем, и, вероятно — глядя на него сейчас, — он и правда стал бы отличным профессором. Как ни странно, у него есть терпение.       — Ритуал требует четырех шагов, — как стороны света и как фундаментальные элементы этого мира, через которые рождается магия и входит в круг жизни. Первый — Призыв Огня, чтобы очистить нас, — на помосте Волдеморт создает большую бронзовую жаровню, искусно украшенную прекрасным барельефом, изображающим охотника, преследующего стадо гиппогрифов. Гарри не может отвести взгляд от величественной демонстрации магии, пока костяная палочка Волдеморта танцует в воздухе, и он накладывает заклинание за заклинанием, добавляя детали металлу; и вот уже охотник и гиппогрифы оживают и начинают носиться по всей поверхности. Тут возвращается Дамблдор, левитируя перед собой небольшую кучу дров, словно взятую прямо из лесной подстилки. Он быстро опускает дрова в жаровню и, удовлетворенный, спускается.       — В полночь мы начнем. Том… — Волдеморт рычит, но директор его игнорирует, — ты принес соли?       — Разумеется, старик.       Затем Альбус отходит от них обоих и, по излюбленной своей привычке, подмигивает Гарри.       — А теперь я приведу наших свидетелей. Не делайте ничего такого, чего бы я не одобрил, — и уходит с поляны, благодушно шагая по змеящейся дороге, и вскоре вовсе исчезает из виду — лес смыкается за ним. Фыркнув, Волдеморт убирает палочку и садится рядом с ним. Капюшон скрывает все его лицо, отбрасывая огромные, рваные тени. Они призывают несколько парящих огней, но их недостаточно, чтобы осветить эту безлунную ночь. И они лишь тихо сидят плечом к плечу, купаясь в тепле своих меток.       — О чем ты думаешь? — ловит себя на том, что спрашивает Гарри, глядя на деревья и едва шевеля пальцами, чтобы зацепить мизинцем пальцы Волдеморта. Темный Лорд смеется над этим жестом, но не отстраняется.       — О многом. О ритуале. О тебе. О войне. Выбирай, Гарри.       — Тогда о войне.       — Я провел так много лет своей жизни, гоняясь за ней. У меня есть планы… У меня были привилегия и бремя видеть этот мир таким, какой он есть, происходящие из… магловского воспитания. И я нашел в нем множество пороков. Дамблдор… когда он впервые увидел меня, то сказал, что воровство недопустимо, как и издевательства. Но стоило мне ступить в свой Дом, Слизерин, как я понял, что и воровство, и издевательства необходимы, чтобы выжить. И даже после ухода из Хогвартса мало что изменилось. Визенгамот? Все они избалованные, бесполезные дворяне, что считают себя вправе принимать решения за людей, не зная тягот жизни в мире, который они представляют. Министр? Коррумпированный вор, который берет и берет, принимая законы за плату. Это общество прогнило до основания, и я хотел переделать его. Изменить к лучшему… даже если ради этого мне пришлось бы убивать и разрушать. Не то чтобы это было жертвой, заметь. Я убийца, мне нравятся боль и смерть. Война мне подходит, Гарри. Но как только я почувствовал, как расцвела моя метка, я понял, что, чтобы сохранить тебя, мне нужно измениться. Как мягко выразилась Нагайна, мне нужно сбросить кожу, чтобы возродиться. Тебя это отвращает? Я не хороший человек и никогда им не стану. Я щажу мир не потому что у меня случилось прозрение. Но я щажу его ради тебя; назови это свадебным подарком, коль желаешь. Я дарю тебе мир, заковывая себя в цепи — только ради твоего комфорта.       Теперь уже крепче сжимая руку Волдеморта и положив ее себе на колени, Гарри размышляет над этими словами, позволяя им глубоко проникнуть в душу. Мягко он обводит каждую линию на его ладони, затем каждый палец и каждый заостренный коготь. Когти выглядят почти стеклянными. Как причудливые украшения, и острые, и смертельные, и в равной мере прекрасные.       — Думаю, этого достаточно. Пощадить что-то, потому что ты понимаешь, что другие видят в этом красоту. Я знаю, что… ты не хороший и никогда им не будешь. И я не могу заставить тебя быть другим, ну, кого угодно, но точно не тебя. А ты говоришь мне, что пощадишь мир ради меня, и этого… достаточно.       Это никогда не заполнит пустоту, созданную первой войной, но Гарри не может притворяться, что эти слова для него ничего не значат. Кто-то сказал бы, что он эгоист, что ничто не залечит раны, оставленные миру Волдемортом, но Гарри думает, что иногда даже самого минимума достаточно.       — Ты слишком снисходителен, Гарри. Ты должен хотеть видеть меня мертвым, — шепчет мужчина.       — Возможно, — пожимая плечами, Гарри отпускает его руку и вместо этого кладет голову ему на плечо, — но когда я почувствовал свою метку… я мог только простить тебя. Или мы оба погибли бы.       От этих слов Волдеморт напрягается, и рука собственнически обвивает его торс, притягивает ближе к себе.       — Никогда. Я никогда не позволю никому причинить тебе вред, даже тебе самому.       — Тогда вот и ответ.       Деревья снова расступаются, впуская пятерых — Дамблдора во главе, вместе с Северусом Снейпом, Люциусом Малфоем, Роном и Гермионой. Гарри светлеет, увидев их, и сразу же встает, игнорируя возмущенное ворчание Волдеморта. Подойдя к помосту, Дамблдор поглаживает бороду, игнорируя то, как остальные смотрят друг на друга с отвращением и недоумением, — или как Снейп и Малфой тут же преклоняют колени перед Волдемортом.       — Все в порядке, мой мальчик? — спрашивает он вместо этого, и Гарри кивает. — Очень хорошо. Думаю, мы готовы начать?       Первое, что делает Дамблдор — это уводит Гарри со ступеней за дерево, где трансфигурирует его одежду в то, что он называет «традиционным одеянием для сплетения рук», — что на деле оказывается красивой, но… пожалуй, слишком откровенной туникой. Белоснежная, она струится вокруг его тела, точно вода, закрепленная на плечах лишь двумя белыми кристаллами. У нее нет рукавов: его руки вместо этого покрывает тонкая сеть крошечных жемчужин. В завершение Дамблдор создает длинную вуаль и, закрепив ее на волосах серебряной диадемой, накрывает ею все тело Гарри. Он выглядит эфемерным; он, пожалуй, выглядит как настоящая невеста древних времен. Дамблдор вздыхает, разглядев его, и вынимает из просторов своей мантии небольшую шкатулку для украшений, инкрустированную драгоценными камнями и перламутром. Открыв ее, он показывает два простых кольца, покоящихся внутри, на темном бархате, как маленькие луны на небе. Он касается колец палочкой, и серебро сплавляется в одно кольцо — тонко украшенное цветами, лилиями и оленьими рогами.       — Это были кольца твоих родителей, — объясняет он тихо, — я подумал, тебе придется по вкусу идея всегда носить их с собой. Они бы гордились, Гарри.       Гарри приходится приподнять вуаль, чтобы вытереть глаза, и часто моргая сквозь слезы, он улыбается.       На помосте Волдеморт уже ждет его, одетый в богато расшитую черную мантию, но с похожей вуалью на голове, увенчанной темным венцом. Позади него Люциус держит в руках коробочку, вероятно, с его кольцом.       Дамблдор занимает место в центре помоста, как совсем недавно сделал это для Билла и Флер. Затем они все расходятся, изо всех сил стараясь игнорировать другую сторону. И в этот момент, когда Гарри выходит и становится перед своим будущим мужем, реальность происходящего обрушивается на него в полной мере. Он выходит замуж. Он смотрит в глаза Волдеморту, но не находит в них ничего, кроме полного благоговения, и, краснея, Гарри отводит взгляд.       — Ритуал начинается, — объявляет Альбус и вынимает палочку из рукава. Волдеморт протягивает правую руку, и Гарри быстро делает то же самое. Подняв правые ладони вверх, под заколдованными огнями, они оба выглядят как призраки давно забытой эпохи. Дамблдор касается обеих ладоней, и с уколом боли в центре открывается порез, из которого выступают маленькие алые капли. — Возьмите друг друга за руки, — приказывает он, и они подчиняются, сцепляя пальцы, чувствуя, как их кровь смешивается и стекает вниз, капая на черную землю. — С этого момента вы не разомкнете рук. Vulnera ligo. — С этими словами рана на ладони Гарри обжигает огнем, и он чувствует, как кожа разрывается и поднимается, сливаясь с кожей Волдеморта, — теперь соединенные, они не смогли бы разжать рук, даже если бы захотели. Затем Дамблдор накладывает еще одно заклинание, и из их крови скручивается алое кружево, и обвивает их запястья и руки, как нить Нерушимой Клятвы.       — In nomine ignis, магия рождена огнем и в пепел вернется. Теперь, без использования палочки, вы почувствуете свое внутреннее ядро. Если ваши магии совместимы, огонь загорится. Да будет это испытанием пламени.       Волдеморт направляет их свободные руки к жаровне, жестом приглашая Гарри последовать его примеру, и закрывает глаза. Его веки так тонки, что сквозь них еще проглядывает багровый отсвет — замечает Гарри, прежде чем самому погрузиться во тьму. Сначала он ощущает лишь безбрежность леса, шорохи и дыхание других. Затем в самой сердцевине своего существа находит искру. Крохотную, поблекшую искру, такую хрупкую, что ее мог бы задуть любой случайный ветерок. Вся его душа содрогнулась — невидимые руки сомкнулись вокруг искры, укрывая ее от пустоты, — и пламя начало расти. Сначала как спичечный огонек, потом как свечное пламя. Его потянуло открыть глаза, проверить, реальна ли та искра, но он подавил это желание и лишь крепче прижал ее к себе. В темноте запылали нити магии, и его собственное ядро раскрылось навстречу огню — он стал подпитывать его, сначала осторожно, а потом отпустил на волю бушующий океан, таившийся внутри. Волна за волной огонь превращался в костер, а затем — в целое пожарище. К первому пламени присоединилось второе, столь же ослепительное, и они закружились вокруг общего центра, словно две сияющие луны вокруг черной дыры, пока не соприкоснулись, и адское пламя рвануло ввысь — неистовый зверь силы, такой обжигающе-яркий, что Гарри почувствовал, как горит его кожа. Рука, сжимающая его, стиснула сильнее, и Гарри, распахнув глаза, увидел: в жаровне маленький язычок пламени уже пожирал дрова. Волдеморт усмехнулся — словно знал с самого начала, на что они способны. А Гарри мог лишь изумленно взирать на это чудо. Они сотворили это без палочек.       Огонь поднимается, отбрасывая вокруг оранжевые тени.       — Огонь требует жертвы и обновления. Принесите вашу кровь.       На этот раз Волдеморт удерживает их сплетенные руки прямо над огнем, и, когда хватка становится крепче, из сцепленных ладоней падает крупная алая капля. Едва она касается пламени, вся жаровня вспыхивает ослепительным светом, а затем огонь гаснет, оставляя после себя лишь ровный слой серого пепла.       — Соль — для плоти, и чернила — для разума, — говорит Дамблдор, и из-за спины Волдеморта Северус Снейп делает шаг вперед и высыпает и то и другое в пепел.       — Теперь озвучьте ваши намерения. Согласны ли вы, лорд Волдеморт, принять Гарри Джеймса Поттера как равного и как вашу родственную душу?       — Да.       Дамблдор поворачивается к Гарри и повторяет тот же вопрос.       — Да.       — Да будет так. Эта кровь скрепит вашу связь.       Он касается края жаровни палочкой, и содержимое меняет форму, извиваясь и сплавляясь, пока не останется лишь гладкая темная жидкость, отдающая слабым ароматом благовоний. Волдеморт обмакивает в нее палец и мягко, почти невесомо, выводит руну на вуали Гарри.       Что же мне делать? Он ничего этого не знал — но все смотрели на него, чего-то ожидая. И Гарри поступил как всегда. Послушался внутреннего чутья. Указательным пальцем он зачерпнул немного смеси и, привстав на цыпочки, провел знак на вуали Волдеморта. Единственный знак, который счел верным — молнию, точно на месте своего шрама. Довольный, директор продолжил. Он призвал жидкость из жаровни и с помощью палочки направил ее на пол возвышения, выводя круг, треугольник и множество рун вокруг. Когда была нанесена последняя, круг на мгновение вспыхнул, магия улеглась, приняв их дар.       — In nomine terra, магия течет под нашими ногами и во всем, что растет. Теперь вы призовете камень, что станет основой вашей защиты; что охранит ваш дом.       Рон приблизился с корзиной, полной камней. Мальчик внимательно посмотрел на Волдеморта, сияюще улыбнулся Гарри и, не произнеся ни слова, сумел передать все одним своим выражением лица: невезуха, приятель, но я тобой горжусь. От чего Гарри покраснел и кивнул, почувствовав тепло в каждой клеточке тела при мысли, что друзья одобряют — даже теперь, когда это была уже не далекая, теоретическая возможность, а живая и дышащая реальность. Волдеморт указал на корзину и, взяв другую руку Гарри в свою, начал водить ладонью над каждым из камней. Некоторые были холодными, и Гарри почувствовал необъяснимо-острую потребность отдернуть пальцы, другие — горячими и обжигающими. Но ни один не ощущался просто правильным. Он начинал понимать, как работает весь этот ритуал.       Затем, за пару секунд до того, как Волдеморт успел отвести руку, Гарри почувствовал маленькую искру и двинул их руки к краю корзины, где под один из больших камней закатился круглый камень размером с перепелиное яйцо — камень был гладким и серым, выглядел совершенно не примечательным, но он звал Гарри, совсем как огонь до этого. Волдеморт вынул камень из общей груды, и Рон сошел вниз.       — Теперь, когда ты нашел свой камень, тебе нужно нанести на него первые две руны, на которых будет скована эта связь.       Гарри сморщил нос: он ничего не знал о рунах! Гермиона, наверное, смеется над ним сейчас, после всех тех раз, когда она пыталась его учить или хотя бы заинтересовать этим. Поэтому вместо этого Гарри посмотрел на свою половинку умоляющими глазами, подталкивая камень больше в его сторону. Он увидел, как тот закатил свои алые глаза, но в конце концов уступил и острым ногтем начертил две руны — по одной на каждой стороне камня. Руны вспыхнули зеленым.       — А теперь для третьего испытания… In nomine aqua, от вод чрева до крови в твоих жилах, магия течет вокруг нас. Быть связанными навеки означает быть сотканными из одной воды.       Люциус Малфой ступил на возвышение, неся большой золотой кубок, наполненный чем-то, похожим на воду, но пахнущим магией. Зелье… Он держал кубок между ними, под их связанными руками, все еще соединенными багряным шнуром.       — Поделитесь своей кровью, — приказал директор, и вместе и Гарри, и Волдеморт сжали ладони, позволив двум каплям упасть в кубок. Когда кровь коснулась зелья, оно немедленно вспенилось и сменило цвет с синего на зеленый, выцвело до черно-багряного.       — Испейте же.       Они подняли кубок, и каждый из них отпил. Зелье не имело вкуса, но Гарри чувствовал липкость крови на зубах; однако это отчего-то не вызвало в нем отвращения. Когда они закончили, Люциус опрокинул кубок на траву, навсегда уничтожив жидкость.       Всего один шаг, и мы…       Грохот — громкий и невозможный.       И еще один грохот — деревья содрогнулись, и сам воздух зашипел.       Дамблдор резко вдохнул, а Волдеморт обернулся, устремив глаза к лесу, всем телом прикрывая Гарри. Его голос был сравни шепоту, но в звенящей тишине он прозвучал громче крика:       — Кто-то ломает защиту.       Немедленно Снейп и Люциус схватили маски Пожирателей Смерти, надели их, и скрылись под длинными плащами. Люциус обернулся и направил свою черную палочку на Рона и Гермиону.       Блядь, он хочет… но прежде чем они смогли побежать, Люциус сотворил заклинание и создал для них тоже два плаща и две — более нейтрального вида — маски. Оу. Когда исчезла необходимость беспокоиться о защищенности личностей, его друзья схватили свои палочки, нацелив их на край поляны.       — Дамблдор, — сказал Волдеморт, не двигаясь, — Тебе придется продолжать ритуал. Что бы ни случилось, он должен быть завершен.       Гарри не знал, что случится, если этого не произойдет, но внезапно почувствовал, что не хочет знать. Нет, — если уж сам Волдеморт звучал так напугано, значит, его нужно довести до конца. Позади них, не теряя самообладания, Альбус просто произнес:       — In nomine anima… магия — это то, что делает нас людьми, то, что дарует нам душу. Для Испытания Воздуха вы должны произнести свои обеты.       Третий грохот, и сосна рухнула — и все разлетелось вдребезги. Защитные чары обрушились стеклянными брызгами, дождем алмазной пыли засыпали поляну, и разом появились пятьдесят, если не больше, волшебников. Они свои лица скрывать нужным не посчитали. У всех были наготове палочки.       — Что бы ни случилось, не покидай круг и не отпускай мою руку, — было последнее, что сказал Волдеморт, прежде чем выхватить свою палочку, и направить бело-костяной тис на вторгшихся. Гарри, чье сердце бешено колотилось, сделал то же самое, чувствуя знакомое тепло остролиста в своей левой ладони. Он никогда не сражался, используя не ведущую руку, но очень надеялся, что это ничего особо не изменит.       — Ты! — закричал один из вторгшихся, и Гарри подумал, что он смутно знаком. Он был стар и имел снобистскую осанку, и держал свою длинную и изогнутую палочку без всякого изящества. К нему присоединились другие, и, услышав сдавленный звуку, который издал Волдеморт, он вдруг понял, что тоже их узнает. Это… члены Ордена. И Пожиратели Смерти. На одно мгновение гнев Гарри обрушился на Дамблдора: он едва не поверил, что старик тайно организовал это нападение, чтобы положить конец их браку, но когда он обернулся, то увидел болезненное выражение на его лице и плохо скрытую ярость. Он все еще произносил сложное заклинание, сплетая серебряные нити внутри круга, и Гарри снова повернулся, забыв все недоверие.       Он бы никогда на это не пошел.       Волдеморт склонил голову в сторону человека, который его окликнул, и жестокая, сардоническая улыбка вновь осветила его лицо.       — Элфиас Додж, — а, так вот это кто, — и также Дедалус Диггл, и бесчисленные множество других. И, почетное упоминание: Парнас Паркинсон и Виктор Крабб. Так много моих собственных. Я… разочарован, — заключил он с шипением, и Гарри не пропустил, как многие из этих людей отступили на шаг, услышав, как лорд Волдеморт направляет на них свой гнев.       Элфиас Додж стиснул зубы, явно не имея никакого намерения отступать, и снова закричал:       — Мы должны остановить это безумие! Какое бы заклинание ни опутало тебя, заставляя верить, что вы родственные души, его необходимо разрушить сейчас же!       Первый выстрел заклинания раздался со стороны нападающих. В ночь ворвался шипящий багровый свет — Волдеморт парировал его броском Протего, но то был лишь первый удар. Мгновенно вторгшиеся обрушили на возвышение ливень заклинаний — словно мириады падающих звезд.       Позади него вскрикнула Гермиона: «Протего Максима!», и тот же возглас повторил Рон. Снейп встал сбоку от Гарри, разворачиваясь, чтобы рассеять парное зеленое проклятие, — неужели они обезумели? Пускают убивающие заклятья! — точным движением призвав на помощь каменную глыбу. Камни рухнули, опаленные смертоносной магией, но, по крайней мере, его друзья уцелели. Затем Люциус начал вращать палочку, мечущую зеленый луч за лучом, демонстрируя всю свою беспощадность — гордый Пожиратель Смерти, каковым он и был. И в исступленной жестокости он был не одинок.       Волдеморт заливался безумным хохотом, повергая одного за другим каждого, кто осмеливался скрестить с ним палочки. Даже Гермиона не церемонилась — ее мощные Ступефаи швыряли людей к деревьям, ломая кости. Гарри собрал волю и заставил тело действовать — каждая клетка горела адреналином.       Он послал Ступефай в волшебника, пытавшегося прорваться сквозь заслон Волдеморта, и Редукто в камень, чтобы осколки дождем посыпались на укрывшихся.       — Адское пламя! — проревел тот, что походил на Крэбба, и из его палочки вырвались твари с беззвучно разинутыми пастями, пока проклятый огонь пожирал все на пути. Волдеморт обернулся и произнес темное заклинание — черное столкнулось с багровым, и тяжелые цепи взметнулись, сковывая существ, все еще несущихся вперед. Темный Лорд использовал всю свою мощь — Гарри чувствовал это. Его пальцы дрожали, ища в Гарри опору, все тело готовилось к удару.       — Лорд Волдеморт! — воззвал Дамблдор. — Объявляешь ли ты свое сердце чистым в намерениях к своей родственной душе? Клянешься ли стать его истинной половиной? Примешь ли суд магии, если слова твои окажутся ложью?       Волдеморт рыкнул, и единственная капля пота скатилась по его виску.       — Клянусь именем и душой, per lovem lapidem!       Еще один волшебник рванулся к возвышению, но Рон метнул сковывающее проклятие, и тот рухнул в грязь. Затем другой послал убийственное заклятье, но Снейп призвал камень и отразил удар мерзким проклятием, от которого человек свалился с криком. Люциус с другой стороны прикончил их обоих.       — Гарри Джеймс Поттер! — продолжал Дамблдор. — Принимаешь ли ты слова своей родственной души? Обязуешься ли перед ним быть сплетенным навеки телом, разумом и душой? Примешь ли суд магии, если намерения твои нечисты?       Гарри повернулся, не разрывая контакта с Волдемортом, как раз чтобы увидеть волшебницу, целящуюся в Дамблдора.       — Сектумсемпра! — метнул он в ответ и увидел, как женщина захлебнулась кровью, прежде чем ее шея была разорвана, а брызги ударили в Гарри сквозь фату. — Клянусь именем и душой… per lovem lapidem!       — Авада Кедавра! — Волдеморт снова развернулся — адское пламя теперь под контролем — и убил еще одного, пытавшегося поразить Гарри чем-то неведомым.       — Тогда магия принимает ваши клятвы. Вы прошли испытание воздуха! Пер сангинем, пер анима, пер ментем, нунк эс унум! Отныне вы связаны в этом мире и в следующем. Люциус! Гермиона!       Они шагнули вперед плавным движением, не прекращая слать проклятия за спину. Пока другие прикрывали их, оба открыли ларец с драгоценностями — один для Гарри, другой для Волдеморта.       — Обменяйтесь кольцами!       Битва вспыхнула с новой яростью — все пытались использовать этот миг слабости, чтобы нанести удар. Волдеморт выхватил кольцо из ларца — серебряную полоску с темным камнем. Быстро натянул ее на безымянный палец Гарри.       — С этим символом я вступаю с тобой в брак, — сказал он.       Гарри сделал то же самое с кольцом, переплавленным из колец его родителей. Схватил его без изящества, и натянул на палец Волдеморта.       — С этим символом я вступаю с тобой в брак, — повторил он.       Дамблдор опустил палочку, и круг мгновенно вспыхнул ослепительным белым светом, что, казалось, бил из самой земли, прежде чем взорваться. Ударная волна прокатилась от возвышения, как от бомбы, примяв траву и сотрясая деревья. Каждый волшебник и ведьма, еще стоявшие на ногах, рухнули на землю. Гарри дышал почти судорожно, будто пытаясь заново наполнить легкие. Он чувствовал свою магию — дикую, неостановимую силу, заполняющую поляну, танцующую с магией Волдеморта, сливаясь и соединяясь в одно. Шнур, связывавший их запястья, сгорел в искрах, оставив красный тонкий шрам на всей длине руки и пальцев — навеки соединяя его с половинкой.       Вот и все. Мы женаты.       Подумал он, поднимая зеленые глаза в глаза возлюбленного, разжимая хватку только чтобы обхватить его шею обеими руками. Позади смутно слышал, как Дамблдор зовет друзей: «Нам нужно в Орден, выяснить, кто предал…», и как Люциус с Северусом делают то же. Но ему было все равно. Волдеморт держал его, их магические ядра пели в унисон, а возвышение было окружено телами. Оба были забрызганы кровью — своей и чужой. И это было совершенно.       — Волдеморт… — прошептал он.       — Гарри.       Темный Лорд схватил свою вуаль, откинул, затем сделал то же с вуалью Гарри — и они слились в поцелуе. Целовались так, будто мир перестал существовать, будто ничего не осталось, кроме этого соединения. Губы, зубы, языки, и руки повсюду, хватающие и берущие с жадностью, незнакомой прежде. Сбрасывая слои одежды на камни, устраивая ложе из собственных свадебных нарядов. Гарри оказался спиной на земле, глазами — к звездам, а Волдеморт над ним, раздвигая его ноги.       И каким же великолепным зрелищем он был — бледный, как обнаженная кость среди теней, тело напряженное, с переплетением нервов и мышц под гладкой чешуйчатой кожей. Прекрасный. Жемчужина в бархате ночи.       Гарри прикусил губу и обвил его ногами за талию. Он мелко вздрогнул, когда паучьи пальцы прошлись по мягкому изгибу его голеней и бедер, убирая ткань с его кожи. Открывая его, кусочек за кусочком.       — Прекрасен, — сказал Темный Лорд, и взгляд его вновь упал на Гарри. И он почувствовал, как краснеет под этим тяжелым взглядом, и невольно попытался сомкнуть ноги, чтобы спрятаться. Но это у него не вышло — Волдеморт протолкнул колено меж его ног, жадным взглядом скользя по его округлым ягодицам и члену, покоящегося на животе, уже наполовину возбужденному. — Ты — все, чего я всегда желал, и даже больше. Намного больше. Потому что ты мой. — Волдеморт вдохнул эти слова ему в шею, прикусывая нежную кожу горла достаточно сильно, чтобы оставить синяк, и вырывая из Гарри стон. Мягкий язык лизнул поврежденную кожу, не заботясь о крови, все еще покрывающей его, и мгновение спустя достиг его губ; они снова принялись целоваться. Медленно Волдеморт обвел основание его члена, и его сильные пальцы сомкнулись вокруг ствола, а затем ущипнули головку.       — О-ох… — снова застонал Гарри, закрывая глаза и откидывая голову на землю. Еще один щипок, острый шепот боли, а затем палец закружился у его отверстия, мягко надавливая на вход, но не проникая внутрь. — Это… это… — попытался он сказать, но найти слова было сейчас для него слишком трудной задачей. Волдеморт усмехнулся, надавливая сильнее на узкое кольцо мышц.       — Да, мой дорогой?       Жгучее ощущение было слишком сильным и слишком слабым одновременно и порождало жажду большего. Безумно застонав, он попытался насадиться на палец, но Волдеморт отстранился. С усмешкой мужчина погладил его ногу, затем поднял руку и поднес два пальца к губам Гарри.       — Откройся, дорогой, — приказал он, и Гарри тихо повиновался, распахивая рот, уже полный слюны, не желая в этот момент ничего больше, чем сосать его кончики пальцев. Волдеморт прошептал заклинание, и в следующий момент два пальца толкнулись внутрь его рта, придавливая язык и собирая всю слюну, размазывая ее по его подбородку. Гарри сосал и лизал, и когда пальцы снова убрали, то плаксиво застонал как избалованный ребенок.       Но пустота длилось недолго. Спустя мгновение они уже давили на его сжатую дырочку, раздвигая складки плоти и прокладывая путь внутрь. Гарри почувствовал дискомфорт лишь на мгновение, пока подушечки не надавили на какое-то крохотное место, и от взрыва удовольствия у него сорвалось дыхание. Все только началось, но он уже чувствовал потребность кончить; его оргазм нарастал с силой, какой он никогда не чувствовал прежде. Волдеморт растягивал его пальцами мучительно долгие несколько минут, разминая колечко мышц, делая его податливым и раскрытым. Раздвигая и трахая его пальцами, и вместе с тем призывая больше смазки, пока его дырочка не начала пульсировать от потребности быть заполненной, и не стала влажной как женское лоно, сочащейся больше с каждым движением. Гарри даже не был уверен, кончил он или нет; удовольствие было слишком сильным, чтобы различать границы своего тела, оно ослепляло его, оглушало, подавляя все прочие мысли и чувства, заставляя забыть даже свое имя. И только тогда Волдеморт наконец расстегнул свою мантию, сбросил ее, обнажая мощный торс и прекрасную, тяжелую эрекцию. Он был большим и напряженным, и Гарри хотел его — сейчас же.       — В-Ви… давай же… — взмолился он, хватая себя обеими руками за ягодицы, чтобы лучше раскрыться для своего возлюбленного.       Волдеморт смотрел на него так, словно хотел поглотить и навсегда сделать частью себя. Затем он приставил головку к его раскрытой дырочке, входя в него одним уверенным толчком, растягивая Гарри до предела — но так и не достигая его, не по-настоящему. Он трахал его так яростно, словно снова сражался — словно это была дуэль, которую он намеревался выиграть.       Возвышаясь над Гарри, Волдеморт выглядел еще прекраснее.       — Двигайся, умоляю...       Темный Лорд прижал губы к его горлу, оставляя там синяк-засос, и он начал двигаться. Толчок за толчком, Волдеморт снова и снова завладевал Гарри, формируя его внутренности так, чтобы они подходили ему и только ему. Уча его всем звукам, которые он мог издавать при невероятном ощущении того, как его член надавливает на его простату. Это было блаженство в той же мере, что и пытка, и он продолжал трахать Гарри сквозь после оргазменную негу, не позволяя наслаждению угаснуть, — и оно нарастало снова и снова. Лишь тогда, когда солнце коснулось горизонта и лес затопило даром рассвета, Волдеморт остановился — отстранился от него лишь для того, чтобы полюбоваться на то, как его семя вытекает из Гарри в месиве пота и жемчужной спермы.       Их магия улеглась, укрыв их одеялом утешения, и красные шрамы на их коже вспыхнули в последний раз, когда связь наконец закрепилась на месте. Гарри вздохнул, смертельно уставший, и перекатился в распростертые объятия Волдеморта. Он никогда не думал, что будет чувствовать себя таким счастливым, таким защищенным в объятиях своего смертельного врага — и все же каким-то невероятным, непостижимым образом чувствовал. Он коротко поцеловал уголок его рта.       Над их грудями их метки двигались вместе — змеи узнали друг друга и отныне будут цвести вечно.