Осколки хрупких истин

Винокурня «Рассвет» дышала вечерним покоем, который так ценил её хозяин. Последние лучи солнца, просачиваясь сквозь высокие окна в кабинете Дилюка, удлиняли тени и окрашивали всё в тёплые, янтарные тона. Тишину нарушал лишь равномерный скрип пера и едва слышный шелест бумаги. Отчёт о поставках в Ли Юэ был почти готов, требовалась лишь последняя проверка цифр. Дилюк отложил перо, потянулся, позволив усталости на мгновение сковать плечи. Взгляд его машинально скользнул по полке за рабочим столом. Там, в строгом порядке, стояли образцы редких сортов винограда в стеклянных колбах, несколько старинных фолиантов по виноделию и… она. Хрустальная бабочка. Небольшая, размером с ладонь, искусно вырезанная из цельного куска сине-фиолетового муранского стекла. Крылья её, испещрённые прожилками, как морозный узор, ловили любой лучик света и преломляли его в десятки холодных искр. Это был абсурдный, хрупкий и совершенно бесполезный предмет в его мире точности, расчёта и прочного дуба. И тем не менее, она стояла там много лет, пережив и ремонт кабинета, и смену интерьера, и саму дружбу, породившую её. Он редко позволял себе долго на неё смотреть. Слишком многое цеплялось за этот осколок цветного стекла. Слишком много слов, которые лучше забыть, и чувств, которые проще было похоронить под слоем ледяного безразличия. Дверь в кабинет распахнулась без стука. Дилюку даже не нужно было поднимать голову, чтобы знать, кто это. Только один человек в Мондштадте позволял себе такие вольности. — Надо же, мастер Дилюк всё ещё за работой? — раздался насмешливый, бархатный голос. — Или ты просто решил спрятаться здесь от навязчивого внимания поклонниц? Кэйа замер в дверях, изящно облокотившись о косяк. Его обычная непринуждённая улыбка играла на губах, но в синих глазах, таких же холодных, как стекло той бабочки, светился привычный вызов. — Я прячусь от неумения моих подчиненных выполнять распоряжения без лишних вопросов, — парировал Дилюк, возвращаясь к бумагам. — Если ты пришёл по делу, говори. Если нет — дверь не заперта с обеих сторон. — Какая прямолинейность, — Кэйа вошёл, лёгкой походкой подойдя к столику с графином. Не спрашивая разрешения, налил себе немного виноградного сока. — Я просто проходил мимо. Думал, может, старый друг скрасит твой одинокий вечер. — Мы не друзья, Кэйа. Мы… знакомые. — Дилюк произнёс это отточенной, безжизненной фразой, которую они оба слышали уже сотни раз. — Ох, опять эта пластинка. Не устал? — Рыцарь вздохнул с преувеличенной драматичностью, опускаясь в кресло напротив. — Ладно, ладно. Дело, так дело. Ордо Фавониус планирует небольшой благотворительный аукцион. Твоя помощь в виде, скажем, партии элитного вина была бы весьма кстати. Осветлит тёмную репутацию. Дилюк нахмурился. Он ненавидел, когда Кэйа вплетал Ордо Фавониус в их разговоры, словно пытаясь натянуть на него мундир, который Дилюк сбросил много лет назад. — Моя «тёмная репутация», как ты её называешь, вполне устраивает мой бизнес. Если Ордо нужны пожертвования, пусть составят официальное письмо. Я рассмотрю его на общих основаниях. — Всегда по делу, без души. Как робот. — Кэйа отхлебнул сок, глядя на Дилюка поверх края бокала. — Никакой сентиментальности к прошлому, никакой верности былому братству… — Не начинай, — голос Дилюка стал низким, предупреждающим. Старая рана, которую Кэйа так любил тревожить, заныла глухо и привычно. — А что? Разве не так? Ты выбросил всё, что связывало тебя с этим городом, как только появилась возможность. Мундир, долг, воспоминания… людей. — Последнее слово Кэйа произнёс чуть тише, но с убийственной чёткостью. Дилюк встал. Его движения были плавными, но в них чувствовалась пружинистая, сдерживаемая сила. — Ты знаешь причину. И ты знаешь, что лучше не копаться в этом. Уходи, Кэйа. Разговор окончен. — Причина? — Кэйа тоже поднялся, его насмешливая маска на миг сползла, обнажив что-то острое и болезненное. — Причина в том, что тебе стало слишком тяжело нести то, что другие носят с честью? Или причина в том, что ты испугался правды о своём отце и о себе самом? Тишина, воцарившаяся после этих слов, была звонкой и хрупкой, как тончайшее стекло. Дилюк почувствовал, как привычная ледяная стена внутри дала трещину, и оттуда хлынул давно сдерживаемый поток ярости, обид и боли. Ярости, направленной на этого вечно улыбающегося, вечно язвящего человека, который притворялся, что ничего не произошло. — Выйди. — Голос Дилюка был тихим, но в нём дребезжала сталь. — Или что? — Кэйа сделал шаг вперёд, его глаза горели. — Ты снова убежишь? Запрёшься здесь, в своей стеклянной башне из сожалений и дорогого вина? «Снова». Это слово стало последней каплей. Дилюк резко двинулся вперёд, не для удара, нет, он просто хотел… он сам не знал, чего хотел. Прошествовать мимо, возможно, указать на дверь. Но Кэйа, восприняв движение как угрозу, инстинктивно отступил назад, задев плечом ту самую полку. Всё произошло в долю секунды. Звон. Не просто звон, а мучительный, высокий, раздирающий слух хруст ломающегося хрусталя. Затем гулкое падение чего-то тяжёлого, и тишина, наступившая вслед, была страшнее любого звука. Дилюк замер, глядя на пол у своих ног. Кэйа медленно обернулся, следя за его взглядом. На тёмном дубовом паркете, среди разбросанных бумаг и упавшей чернильницы, лежали осколки. Десятки, сотни острых, сверкающих осколков сине-фиолетового стекла. Лучи заходящего солнца играли в них, создавая на стенах и потолке призрачный, прекрасный и абсолютно мёртвый танец света. От бабочки не осталось ничего, кроме груды битого стекла и пары более-менее целых фрагментов крыла, бессильно лежащих на боку. Дилюк не дышал. Он смотрел на осколки, и в его голове проносились обрывочные картины: смеющийся мальчик с ледяным цветком в руках на заснеженном склоне; застенчивое протягивание свёртка в синей бумаге в день его отъезда; «Это чтобы ты не забывал, что даже в самой жаркой стране бывает мороз»; годы, когда этот хрупкий кусочек стекла был единственной нитью, связывавшей его с домом, с тем, что он тогда ещё считал семьёй. А потом он поднял глаза на Кэйю. И в этом взгляде не было ни ярости, ни упрёка. Там было что-то худшее: полное, абсолютное опустошение. Лёд, в котором погас последний отсвет. Кэйа, обычно такой смуглый, стал на несколько тонов светлее. Его насмешливая ухмылка исчезла без следа, рот был слегка приоткрыт, глаза, широко раскрытые, метались от лица Дилюка к осколкам и обратно. Он видел эту бабочку каждый раз, когда был здесь. Он знал, откуда она. Он, наверное, единственный во всём Тейвате понимал, что она на самом деле значила. И что он только что сделал. — Дилюк… — его голос сорвался, осип. — Я… я не… Но Дилюк уже не слушал. Он медленно, словно автомат, опустился на колени и начал собирать осколки. Острые края впивались в подушечки пальцев, оставляя тонкие красные полосы, но он не обращал внимания. Он просто собирал их, один за другим, складывая на ладонь. Движения его были методичными, безжизненными. — Выйди, — снова произнёс Дилюк, но на этот раз это был даже не шёпот, а просто выдох, полный такого леденящего отчаяния, что Кэйа почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Дай я… помогу собрать… — Выйди! — Это уже был крик. Низкий, сдавленный, рвущийся из самой глотки. Дилюк не смотрел на него, он смотрел только на стекло в своих окровавленных руках. — Убирайся. И не возвращайся. Никогда.Кэйа стоял, парализованный. Он видел кровь на пальцах Дилюка, смешивающуюся с пылью и блеском стекла. Он видел дрожь в его широких плечах, которую тот отчаянно пытался подавить. Он видел конец чего-то, что, возможно, умерло давно, но до этого момента ещё теплилось, как огонёк в ледяной пещере. И он сам только что задул его. Не найдя слов, не найдя в себе сил даже на обычную маску безразличия, Кэйа развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. Дилюк остался на коленях посреди тишины, с кучей осколков в окровавленных ладонях. Вечернее солнце окончательно скрылось за горизонтом, и комната погрузилась в полумрак. Только стеклянные осколки продолжали слабо светиться, как слепые, мёртвые глаза.