Мерзко

      

***

Ритмичные движения, резкие толчки У девочки Алёны разбиваются очки Разорванная юбка, и течёт немножко кровь Вот такая быстрая первая любовь

"О том, как девочка Алёна стала женщиной" – GSPD

      Мерзко.       Эрик внимательно рассматривает себя в отражении зеркала, касаясь рёбер, словно их трогал некто иной. Перед глазами на мгновение проступают лиловые пятна, которые моментально растворяются, стоит моргнуть.       Ничего нет.       Но Эрик будто бы помнит, что кто-то лапал его, кто-то дышал ему в ухо, кто-то ласково шептал, насколько ценит «наше доверие». Но мозг не может нарисовать даже приблизительный образ того человека. Наверное, кто-то просто вырезал целый пласт прошлого, оставив и в сердце, и в голове пустоту, что периодически гноится и неприятно пульсирует.       Туманно.       Эрик старается вспомнить, напрягает для этого все силы, но не может. Кто-то вмешался в голову. Можно сказать, просто намеренно оставил дыру. Если бы Эрик кому-то заикнулся об этом – ему бы не поверили. Не существует мутантов-телепатов. Если они и есть – ни один бы не стал тратить время, силы и нервы на кого-то вроде Эрика.       Да и где он мог встретить телепатов?       Кому он нужен?       Он даже себе не особо-то и нужен, а тут речь про сильного мутанта, способного едва ли не провести другому человеку лоботомию. Такие суперсилы нужно использовать, чтобы занимать ведущие места в правительстве. А Эрик наверняка просто накручивает себя, никто его не трогал, никогда и нигде. Просто мозг опять играет злую шутка из-за недосыпа.       Мигрень после удара головой об асфальт разыгралась, начала сдавливать виски, словно стремясь превратить мозг в кашу. Болит всё, начиная от затылка, заканчивая глазами, а тело то и дело содрогается под ложным ощущением чужих прикосновений, пока барабанные перепонки царапает иллюзия ласкового шёпота. Голос кажется слишком далёким, слова разобрать не удаётся, пусть и во сне они будто бы отчётливо звучат. Но то наверняка игры воспалённого воображения. Оно гниёт. Оно уже давно барахлит. Оно не может дарить нормальные сны.       Но эти кажутся слишком реальными.       Будто бы кто-то правда мог трогать.       - Я никому не интересен.       Говорит себе Эрик, стараясь успокоиться, унять нарастающее в груди сердцебиение. Паника накатывает неприятной волной, окутывая лёгкие, сдавливая их и нагоняя в голову дурные образы смутного силуэта с широкой улыбкой.       Никто в окружении Эрика так не улыбался.       Это всё его гнилое воображение.       Он устало прислоняется лбом к холодному зеркалу и пытается выровнять дыхание, пока в ушах что-то неприятно пульсирует. Главное, чтобы снова не началась мигрень. Таблеток для её «глушки» не осталось, последние Эрик съел ещё вчера перед сном. До аптеки он в случае приступа вряд ли сможет дойти. Стоит, наверное, обратиться к врачу, но там вряд ли скажут что-то полезное, просто попросят не драматизировать и помнить, что кому-то хуже.       Помощи ждать не от куда.       К этому удалось привыкнуть, но в последнее время одиночество особенно сильно давит, загоняя в угол и вынуждая «вспоминать» мерзкие прикосновения, оставляющие лиловые синяки на коже. Не было никогда такого. Да, Эрик дрался в приюте, но никогда и никто не лапал его. Все в основном били в челюсть, нос и солнечное сплетение.       Об ухаживаниях со стороны альф заикаться не стоит: пока не нашлось такого извращенца, которого хоть сколько бы то привлекал запах железа. Всем подавай омег с нежными ароматами, а Эрик глубоко сломанный и неправильный, оставленный и выброшенный всеми. Его никто не мог лапать. Он бы точно не смог никого возбудить.       Но плохо ему так, словно чужие руки спускались с рёбер на бёдра и на пах. Эти властные прикосновения чувствуются где-то подсознательно, от чего в горле клубится ком тошноты. А, может быть, виновата и подступающая мигрень. Она всегда накатывает, стоит Эрику подумать о смутном образе больше, чем на пару секунд.       Мозг словно пытается его защитить, намекая, что не стоит лезть в смердящее болото, пока оно точно не засосало в трясину. Не стоит делать то, что причиняет боль, а Эрик упёрто продолжает и продолжает пытаться разглядеть черты в силуэте и хотя бы примерно прикинуть, где, чисто теоретически, могла бы произойти встреча.       Это невозможно.       Эрик никому не нужен был и в детстве.       Но почему-то в голове всплывает школа, где все притворно улыбались, а потом плевались за спиной. Отправили туда из-за сверхсил, сказали, что помогут. Пообещали. В итоге никто не помог, просто отправили…       А к кому отправили?       И был ли этот кто-то?       Будто бы нет, будто бы Эрик всё выдумывает, пытаясь найти оправдание своему одиночеству, провоцирующему острую боль. Тут нет сторонних людей, которые были бы ответственны за страдания Эрика.       Он просто изначально родился бракованным.       Сломанным.       Ненужным.       А воспалённый мозг всё рисует и рисует силуэт, опускающий руки с рёбер на талию, приговаривающий, как ему нравится юношеская худоба, как прекрасно молодое тело, как красив Эрик, будучи таким уязвимым и «чистым».       Он стискивает зубы едва ли не до скрежета, пока пульсирующая боль усиливается в геометрической прогрессии. Что-то произошло в школе. Просто вспомнить нормально не удаётся, а чёртовы ледяные пальцы будто снова блуждают по коже.       Мурашки табуном несутся по телу.       Тело будто пронзает током.       Больно.       Эрик пытается взять себя в руки и прекратить попытки вспомнить то, чего не было. Нельзя дальше напрягаться: идти в аптеку за таблетками по-прежнему некому, к тому же завтра нужно выходить на работу. Это у других омег есть те, кто готовы их содержать и носить на руках. Эрик один. Он должен сам о себе заботиться, а пока только отчаянно колупает старые раны, пуская кровь и гной. Болит. Тело невероятно болит и ноет.       В ушах звенит противный шёпот, а живот будто оказывается прижат другим телом к холодной поверхности стола. Горячее дыхание неприятно щекочет уши, а живот крутит от глупого животного страха. В мгновение на Эрика накатывается волна беспомощности, побуждающая беспомощно кричать до сорванных связок и унизительно плакать.       Орать не выходит: горло сдавливает тошнота, а вот слёзы крупными каплями катятся из глаз. Снова больно и страшно, как много лет назад. Образ становится всё отчётливее, в нос ударяет «элегантный» запах, от которого, однако, лёгкие будто разрывает изнутри. Их пронизывает сотня мелких иголок, пускающих кровь, что бурлит в глотке и не позволяет вздохнуть. Из горло вырываются беспомощные хрипы, а слёзы не прекращают литься градом.       Зрелище жалкое.       Правда, шёпот утверждает, что оно прекрасно, обворожительно и должно сохраниться в памяти навечно. Но слушать бред не стоит, он навязчив, он наверняка возник из-за недосыпа, стресса и предстоящей течки, которую вновь суждено провести в одиночестве, свернувшись клубком на постели и кусая губы от непрерывных спазмов в животе.       Ничего нового.       Повторяющийся из года в год сценарий.       Проблемы с «омежьим» здоровьем с годами не ушли, а только усилились, начав сдавливать внутренности. Но чувство, что они не всегда были, а начались в школе для мутантов. Самое роковое и проклятое место в жизни Эрика.       Внутренняя его часть свято уверена – тогда случилось нечто ужасное. Пусть это и невозможно. Эрик не нужен был никому в качестве омеги: он слишком громоздкий, дурно пахнет, а в добавок ко всему остаётся парнем. С такими обычно либо просто заигрывают, чтобы посмеяться, либо банально игнорируют. С Эриком всегда случался второй сценарий. Не самый худший. В той школе ничего не могло от него отклониться. Ничего.       Так ведь?       «Эрик, милый, не стоит плакать, у тебя будут болеть твои прекрасные глаза. А я не хочу, чтобы тебе было больно».       Ему нравилась голубая радужка. Эрику хочется залить глаза красными чернилами, лишь бы исправить это немедленно.       Он не хочет ему по-прежнему нравиться.       Правда, непонятно, кому именно.       Голова трещит по швам. Руки сводит. А Эрик всё рыдает и рыдает, задыхаясь в слезах и тотальной слабости, будучи не в силах отлипнуть от зеркала, успевшего нагреться от температуры тела. Железо в комнате неприятно дребезжит. Эрик не может это контролировать, потому всё гнётся, извивается, стрекочет, создавая невыносимый шум.       «Эрик, тише, мы же не хотим сломать всю школу?»       Школа давно в прошлом.       А вот боль в настоящем.       Крутит.       На позвонки словно властно давят чьи-то ледяные пальцы.       Кости словно с мгновения на мгновение треснут.       «Какой же ты хороший мальчик, Эрик, но ты вынуждаешь меня снова копаться у тебя в голове. Это некрасиво, не находишь?»       Дрожь усиливается, ноги подкашиваются, а в голове всплывает прилизанное имя «Чарльз». Но кто этот Чарльз, яснее не становится. Его образ расплывчатый, а само имя сжимает череп, усиливая мигрень. Завтра будет отвратительный день.       А пока Эрику страшно, будто он снова стал долговязым неуклюжим подростком из приюта, что оказался в школе для «одарённых детей». Снова немощность пронизывает мышцы, наливая в них свинец. Больше не получится за себя постоять.       Чарльз.       Чарльз.       Знакомое и страшное имя.       Эрику дурно.       Он беспомощно падает на пол, пока фантомные прикосновения продолжают россыпью проходиться по его телу. Чувствуются резкие толчки. Больно. Как же больно. Хочется кричать. Что-то сковало горло, обвив его колючим кольцом.       Больно.       На шею будто опускается рука Чарльза (почему именно его? Откуда эта железобетонная уверенность?), сжимая, перекрывая доступ к кислороду, пока ритмичные грубые толчки продолжаются. От них по телу пробегает болезненный ток, а желание содрать с себя кожу увеличивается в геометрической прогрессии. Особенно от того, как рьяно мозг верит, что Чарльз наклонился к уху и принялся его облизывать, кусать, обсасывать и шептать:       «Ты хороший мальчик, Эрик, какой же ты хороший».       В истеричном отчаянии Эрик закрывает уши ладонями, беззвучно воет, а «Чарльз» не отпускает, продолжая вдавливать, толкаться, шептать, кусать и целовать. Кожу будто обдаёт огнём, сердце не может уняться. Страшно и грязно.       - Хватит…       Еле выдавливает из себя Эрик, пока Чарльз (почему снова это имя? В школе никогда не было никаких Чарльзов) копошится в голове, подтирая «лишнее», смакуя воспоминания и издеваясь над тем, насколько глупая драма у маленького Эрика: сирота, переживший сперва смерть отца, а потом – и матери, попадание в приют, где не принимали, измывались, а потом и в школу, где вспышки гнева и «озлобленность» никому не нравились, а потом был…       А что было потом?       Что-то важное.       Голову разрывает от боли, попыток вспомнить, унижения, толчков, которых нет, страха и целой спеси других эмоций.       Мигрень не щадит.       Но Эрик продолжает и продолжает пытаться вспомнить, что же было «потом». Он вечно забывает нечто важное, то, из-за чего возвращался в свою комнату с готовностью сигануть в окно, с тотальным отвращением к своему телу.       Был кто-то.       Был Чарльз.       Но кем он был?       На пол падает упаковка жвачки. Мятной. Мятой пах Чарльз. Чёртова мята. От неё вечно тошнит, к ней вечно тянет, потому что Чарльз. Потому что он и был этим «потом». Школьный психолог. Эрика заставили ходить к школьному психологу, чтобы «исправить».       Школьный психолог копался в его теле и мозгах.       Школьный психолог Чарльз Ксавьер.       «Я сделаю, чтобы об этом никто не узнал. Даже ты, Эрик, только не плачь».       А Эрик узнал.       Он беспомощно поджимает ноги к груди и издаёт протяжный всхлип, не переставая рыдать. Он грязный. Как же грязно и больно.       Запах мяты проникает в лёгкие.       Тошно.       Эрик не может успокоиться.       Его использовали. Его заставили забыть. Его сломали. Ему снова напомнили, что за человека его не считают.       И никто другой наверняка и не вспомнит никакого Чарльза Ксавьера.       Эрику жить с этим в одиночку.

***