Отчет О Безумии

Я не могу делать вычитку этой главы, не смеясь, дорогие читатели. ПБ включена для ошибок, а они наверняка есть. Приятного и легкого чтения! Переезд к Беллатрикс был не обсуждён. Это был ультиматум, озвученный между третьим и четвёртым бокалом вина. «У меня больше места. И нет соседей, которым будет мешать шум», — заявила Беллатрикс, и вопрос был закрыт. Так Гермиона оказалась обитателем квартиры на вершине башни «Лестрейндж». Её скромные коробки с книгами и одним постером с Мондрианом терялись среди бетонных просторов и произведений современного искусства, которые, как казалось Гермионе, специально подобраны, чтобы вызывать чувство тревоги. Утро после первого официально совместного утра было как у них завелось, было похмельным. Гермиона, в попытке как-то обозначить своё присутствие не только как секс-игрушки, решила проявить инициативу. Она нашла в холодильнике остатки овощей и куриный бульон (вероятно, купленный кем-то из сестёр для детокса) и начала варить суп. Что-то лёгкое, наваристое, чтобы всем стало легче. Она помешивала, пробовала, добавляла соль. Чувствовала себя почти по-домашнему. Почти. Дверь на кухню с силой распахнулась. Ворвалась Беллатрикс. Не в халате, а в одном из своих чёрных шёлковых кимоно, которое было расстёгнуто так, что обнажало большую часть груди и бедра. Её волосы были собраны в небрежный пучок, лицо — бледное от похмелья и злое. — И что это за хуйня?! — завопила она, тыча пальцем в кастрюлю. Её голос прозвучал, как удар хлыста в тишине кухни. — У нас через два часа тренировка, нам нужны углеводы, белки, а не эта… эта бледная блевотина! И прежде чем Гермиона успела что-то сказать, Беллатрикс схватила ручку кастрюли и с силой швырнула её на пол. Горячий суп с картошкой и морковью разлетелся по идеально отполированному бетону, заляпав нижние шкафы и ноги самой Беллатрикс. Кастрюля с грохотом покатилась. Гермиона замерла с ложкой в руке. Удар был настолько внезапным и неспровоцированным, что сначала она не почувствовала ничего. Потом — колющую боль под рёбрами, горький комок в горле. Она разинула рот, но звук не шёл. Только глаза невероятно широко распахнулись, наполняясь влагой. В дверях появилась Нарцисса. Она была в мужской пижаме, вероятно, Беллатрикс, и выглядела ещё более хрупкой и бледной, чем обычно. — Белла, — её голос прозвучал тихо, но с металлической ноткой. — У нас в этом доме из четверых человек готовить умеет ровно один. И это не ты. И не я. Что ты делаешь? — Меда тоже умеет! — рявкнула Беллатрикс, но в её тоне уже появилась неуверенность. Она смотрела на Гермиону, на её лицо, на дрожащую ложку в её руке. — В отличие от тебя, человека, который жрёт только доставку из ресторанов с тремя мишленовскими звёздами! Твои кулинарные навыки ограничиваются выбором между утиной грудкой и трюфельным ризотто! Она фыркнула, отворачиваясь от разлитого супа, но её взгляд снова упал на Гермиону. И что-то в ней дрогнуло. Злость схлынула, оставив после себя что-то другое — досаду, раздражение и… странную неловкость. Беллатрикс сделала шаг вперёд. Резко, почти грубо, она обняла застывшую Гермиону, прижала её лицо к своему плечу. Халат Гермионы был тонким, она чувствовала тёплую кожу и запах сна. — Не стони, — буркнула Беллатрикс куда-то в её волосы. Её голос был уже не яростным, а каким-то… сдавленным. — Ещё не время для слёз. Хотя… Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть Гермионе в лицо. И вдруг, без всякого перехода, наклонилась и прижалась губами к её губам. Это не был поцелуй страсти. Это было что-то другое. Поглощение. Захват. Попытка заткнуть рот, стереть обиду, заменить одну эмоцию другой. Её язык грубо вошёл в её рот, а руки схватили её за бёдра, прижимая к кухонному столу. Нарцисса, наблюдавшая за этим, не ушла. На её лице мелькнуло что-то похожее на понимание. Она подошла сзади к Гермионе. Её тонкие, прохладные пальцы нашли пояс халата, развязали его. Ткань бесшумно соскользнула с плеч Гермионы на пол, оставив её стоять посреди кухни в одних только трусиках, прижатой спереди к Беллатрикс, а сзади — к Нарциссе. Нарцисса не стала ждать. Она наклонила голову и прикоснулась губами к обнажённому плечу Гермионы. Потом переместилась ниже, к ключице. Потом нашла грудь. Её поцелуи были полной противоположностью сестры — медленными, исследующими, невероятно нежными. Она взяла сосок в рот и начала ласкать его кончиком языка, по кругу, с такой тщательностью, что Гермиона, всё ещё оглушённая вспышкой гнева и этим грубым поцелуем, невольно застонала. Звук был сдавленным, полным смятения. Беллатрикс, услышав этот стон, оторвалась от её губ. Её глаза, тёмные и горящие, встретились с глазами Гермионы. Она улыбнулась — недоброй, хищной улыбкой. Одной рукой она продолжала держать её за бедро, а другой скользнула вниз. Её пальцы грубо потянули за край трусиков, а затем ладонь легла прямо на лобок, на уже влажную, возбуждённую плоть. Она не вошла внутрь. Она просто начала водить ладонью по ней, создавая сильное, тёплое трение через тонкую ткань. — Видишь? — прошептала Беллатрикс ей в ухо, в то время как Нарцисса переключалась на другую грудь, заставляя Гермиону выгибаться между ними. — Никаких слёз. Никаких обид. Только это. Ты для этого здесь. Чтобы мы могли взять тебя, когда захотим. Даже посреди кухни. Даже в луже твоего дурацкого супа. Гермиона не могла ответить. Её мир сузился до двух точек: жгучих, нежных губ Нарциссы на сосках и грубой, властной ладони Беллатрикс между ног. Обида, ярость, унижение — всё это плавилось, превращалось в тёплую, липкую волну возбуждения, которая поднималась из самого таза. Она ненавидела их в этот момент. И желала, чтобы это не кончалось. А на полу, среди осколков моркови и картофеля, медленно остывал наваристый суп, который так и не стал их общим завтраком. Зато началось нечто другое. Утренняя «гимнастика», которая, судя по всему, должна была стать новым, извращённым ритуалом их странной, неправильной совместной жизни. И судя по жадным стонам, вырывавшимся из губ Гермионы, и довольному блеску в глазах Беллатрикс, этот ритуал всем пришёлся по вкусу гораздо больше, чем любой суп на свете. *** Спустя недели совместного проживания в пентхаусе Беллатрикс воцарился хрупкий, сюрреалистичный, но на удивление прочный мир. Это была не идиллия, а скорее хорошо отлаженная система взаимного использования и странной привязанности. Как экосистема в аквариуме, где акула, мурена, рыба-клоун и… ну, скажем, настойчивая креветка-чистильщик научились делить одно пространство, не поедая друг друга с первого дня. Гермиона, вернувшись с работы (её карьера в «Лестрейндж Кэпитал» каким-то чудом не рухнула, а трансформировалась в нечто среднее между личным аналитиком Беллатрикс и объектом офисных сплетен), сбросила строгий пиджак, надела наушники и включила что-то зажигательное и абсолютно не соответствующее её прежнему образу. Под бит она начала готовить на кухне. В огромной кастрюле булькал борщ. Не тот бледный суп-размазня, что она пыталась сварить в первый раз. А настоящий, густой, тёмно-рубиновый борщ по рецепту, который ей прислал Рон Уизли, её старый университетский друг, ныне работающий где-то в логистике и странно увлекающийся «славянской кухней». «Гермиона, это священное знание, — писал он. — Главное — свекла, сало, чеснок. И водка, но это уже после». Дверь бесшумно открылась. Первой, как всегда по звериному чутью, пришла Беллатрикс. Она была уже не в костюме, а в мягких чёрных льняных штанах и просторной белой рубашке, закатанной по локти. Её нос тонко дрогнул. — И что это теперь за шаманские зелья? — спросила она, но в голосе не было прежней ярости, лишь привычное высокомерное любопытство. Она подошла сзади, обвила Гермиону руками за талию и прижала губы к её макушке, оставив там лёгкий, почти нежный поцелуй. — Белла, тебе понравится, — уверенно заявила Гермиона, не отрываясь от процесса, и, взяв целую головку чеснока, стала с силой давить её плоской стороной ножа. Звучный хруст наполнил кухню. — Это борщ. Русский. Говорят, от него сила богатырская и характер нордический. Тебе второй пункт явно пригодится. — Хм, — фыркнула Беллатрикс, но не отпустила её. Её взгляд скользнул по пустой кухне. — А где две остальные рукоблудницы? Энди и наша ледяная принцесса? Не притаились, чтобы снова что-нибудь поджечь? — Они… поехали в бар, — сказала Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально, пока крошила укроп. Беллатрикс замерла. Гермиона почувствовала, как мышцы на её руках напряглись. — В бар, — повторила Беллатрикс без интонации. Она медленно отпустила Гермиону и повернулась к ней. Её лицо стало белым, как мрамор её же столешниц. — В какой бар. — Ну… Энди сказала, что-то про «Ностальгию»… — Гермиона почуяла неладное. — «Ностальгия», — прошептала Беллатрикс. В её глазах вспыхнули знакомые чёрные молнии. — Тот самый, владелец которого выставил мне счёт за… за инсталляцию из разбитых бутылок на потолочном вентиляторе? — Кажется, да… — Если мне ещё раз пришлют счёт за их похождения, — голос Беллатрикс стал тихим, ледяным и очень, очень опасным, — я их придушу. Собственными руками. Начну с Энди. Она хоть подавится, будет драматично. Нарциссу заморожу в одном из моих криокамер для вина. Гермиона невольно улыбнулась. Угрозы звучали чудовищно, но в них была такая знакомая, почти бытовая нота. — Успокойся. Они взрослые женщины. Может, просто выпьют по коктейлю и уедут. — Ты их не знаешь, — мрачно констатировала Беллатрикс. Она ещё секунду постояла, явно представляя себе сцены погрома, потом махнула рукой, как бы отгоняя дурные мысли. Её взгляд снова упал на кастрюлю. — Ладно. А теперь давай накладывай свою… пиздоебню, как ты это называешь. И чтобы сметана была. Жирная. Может, мне и правда понравится. «Пиздоебня» — это было новое ласковое прозвище для её кулинарных экспериментов, придуманное Андромедой и подхваченное всеми. Гермиона, скрывая улыбку, налила борщ в глубокую керамическую миску, щедро положила ложку густой сметаны, посыпала укропом и подала Беллатрикс вместе с куском чёрного хлеба. — Прошу любить и жаловать. Беллатрикс, скептически хмыкнув, взяла ложку. Попробовала. Замерла. Её брови поползли вверх. — Чёрт возьми, — выдохнула она после паузы. — Это… на удивление съедобно. Даже хорошо. — Видишь? — торжествующе сказала Гермиона, наливая себе. — А ты хотела выбросить. — Я много чего хотела выбросить, включая тебя в первый день, — парировала Беллатрикс, но в её тоне не было злобы. Она сделала ещё один жадный глоток. — Но, кажется, я ошиблась. В обоих случаях. Они ели молча, плечом к плечу у кухонного острова, под мерное бульканье борща на плите. За окном садился лондонский вечер, заливая бетонные стены алым светом. Было тепло, сытно и… почти по-домашнему. Если не считать, что «дом» был пентхаусом психопатки-миллиардерши, а в любой момент могли ввалиться две других сестрички, покрытые блёстками и с новым счётом за ущерб. Но в этот момент, с ложкой прекрасного борща в руке и с тёплым боком Беллатрикс, прижавшимся к её боку, Гермионе было на это плевать. Она поймала себя на мысли, что улыбается. Глупо, широко, как инфантилка. *** Кухня с борщом оказалась лишь затишьем перед бурей. Бурей, которая традиционно начиналась с Беллатрикс и Гермионы, пытавшихся провести «культурный» вечер наедине. На этот раз эксперименты зашли дальше привычных ролей и грубых ласк. Беллатрикс, с присущей ей деловой хваткой, заказала набор «для расширения сенсорного опыта». На роскошном ковре в гостиной, при свете одной лишь напольной лампы, лежал целый арсенал: вибрирующие яйца, анальные пробки разного калибра (от «скромного» до «вызывающего вопросы о пределах человеческого тела»), вагинальные стимуляторы сложной геометрии и тюбик смазки с охлаждающим эффектом. — Сегодня, Грейнджер, мы не просто трахаемся, — объявила Беллатрикс, сбрасывая с себя рубашку. — Мы проводим полевые испытания. Собираем данные. Гермиона, уже привыкшая к такому подходу, лишь кивнула, лёжа на спине и чувствуя, как её клитор пульсирует в предвкушении. Первым делом Беллатрикс ввела ей вибрирующее яйцо, настроив его на низкую, глубокую частоту. Потом, не без борьбы и щедрой порции смазки, вставила анальную пробку среднего размера. Ощущение двойного заполнения, внутренней вибрации и лёгкого, постоянного давления было на грани сюрреалистичным. — Отчёт о состоянии, — потребовала Беллатрикс, опускаясь между её ног и проводя языком по уже взбудораженному клитору. — Всё… всё работает, — выдавила Гермиона, её бёдра сами затряслись. — «Всё работает» — это не отчёт, это констатация факта. Опиши ощущения. Детально. Гермиона пыталась, запинаясь, описывать волны тепла, странную полноту, как вибрация от яйца отдаётся где-то в глубине живота… Беллатрикс слушала, причём слушала внимательно, поправляя её: «Не «где-то», а в районе крестца. Или матки? Уточни». И всё это — не прекращая работать языком, доводя Гермиону до предоргазменной дрожи. Именно в этот момент, когда Гермиона уже была на грани, а Беллатрикс собиралась добавить в уравнение клиторальный стимулятор в форме щупальца, дверь в квартиру с грохотом распахнулась. В зал ввалились, вернее, вплыли на волне холода, дорогих духов и дешёвого джина, две фигуры. Нарцисса шла первой. Вернее, её вносило. Её обычно безупречное платье было помято, один каблук от лабутена отсутствовал, поэтому она передвигалась, приволакивая ногу, как раненый фламинго. Её светлые волосы выбились из пучка. Увидев свет и фигуры на ковре, она замерла, тупо уставившись, потом медленно, с торжественным видом, скинула на пол мокрый плащ и тут же последовала за ним, мягко и бесшумно рухнув в кучку шелка и конечностей. Андромеда, шедшая следом, не удержалась от хохота при виде падения сестры. Она хохотала так искренне и громко, что пошатнулась, сделала неверный шаг и с грохотом шлёпнулась на пол сама, примерно в метре от Нарциссы. Она лежала на спине и продолжала смеяться, брыкая ногами в такт своему веселью. Наступила мёртвая тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием вибраторов и прерывистым дыханием Гермионы. Беллатрикс медленно, как робот, подняла голову от пизды Гермионы. Её лицо, обычно бледное, пылало гневом. В глазах плескалась чистая, беспримесная ярость. Она осторожно, с ледяным самообладанием, вынула стимулятор, отложила его в сторону и встала, совершенно обнажённая и величественная в своём бешенстве. — Так, сестры, — прошипела она так тихо, что стало страшнее крика. — Я сейчас. Кого-то. Убью. Она прошла по комнате, не обращая внимания на разбросанные игрушки, и остановилась над Нарциссой. Та лежала, уткнувшись лицом в ковёр, и тихо, мелодично посапывала. Беллатрикс наклонилась, впилась руками в бока сестры и с силой подняла её, как мешок с костями. Нарцисса беспомощно повисла в её руках, её голова запрокинулась. — Если мне завтра, — Беллатрикс трясла её, — придёт хоть один счёт, Цисса, хоть одна квитанция из этой или любой другой богодельни, которую вы посетили… — Она придвинула своё лицо к лицу бесчувственной сестры. — Получишь первой. Ты. Поняла? Я тебя отскребу со стен, высушу и выставлю в своей коллекции современного искусства как инсталляцию «Последствия дегенерации»! Нарцисса, в полубреду, попыталась что-то сказать, но издала лишь звук, похожий на «бульк». — Ах, она не виновата! — с пола раздался голос Андромеды. Она перевернулась на живот и, подпирая голову руками, с пьяной ухмылкой смотрела на сестру. — Мы всего-то… опрокинули пару колонок. Ну, и стойку с бокалами. И… может, дверь в туалет немного… отделилась от петель. Ничего серьёзного! Беллатрикс медленно повернула голову в её сторону. Ярость на её лице достигла критической массы. — В-с-е-г-о-т-о колонки? — она произнесла каждую букву отдельно, с леденящей чёткостью. — ВСЕГО ТО КОЛОНКИ?! АНДРОМЕДА ТОНКС, Я ТЕБЕ СЕЙЧАС ПОКАЖУ, ЧТО ЗНАЧИТ «ВСЕГО ТО»! Она бросила Нарциссу обратно на ковёр (та мягко «уфкнула») и сделала шаг к смеющейся сестре. Андромеда, увидев её лицо, наконец перестала смеяться. Она попыталась отползти, но Беллатрикс была уже рядом. Гермиона, всё ещё лежащая на ковре с яйцом и пробкой внутри, наблюдала за этой сценой, застыв в немом шоке. Похоть моментально улетучилась, сменившись чистым, первобытным инстинктом выживания. Она видела, как Беллатрикс хватает Андромеду за лодыжку и начинает тащить её, несмотря на крики и попытки уцепиться за ножку дивана. — Белла, прости! Я заплачу! Я… я нарисую тебе фреску! Украшу весь пентхаус! — Ты его уже украсила! Своим присутствием! В этот момент Нарцисса на ковре снова зашевелилась. Она приподнялась на локтях, её мутный взгляд упал на лежащую рядом Гермиону, на её обнажённое тело, на странные провода, торчащие из неё. Нарцисса моргнула. Потом медленно, с видом учёного, обнаружившего новый вид бактерий, потянулась к пульту от вибраторов, валявшемуся рядом. Она не глядя нажала кнопку. Яйцо внутри Гермионы, до этого тихо жужжавшее на низкой частоте, вдруг взревело, переключившись на максимальную мощность и какой-то бешеный пульсирующий режим. Гермиона взвыла. Её тело выгнулось дугой, совершенно непроизвольный, сокрушительный оргазм вырвался из неё, спровоцированный не ласками, а пьяной случайностью. Она забилась в конвульсиях, забыв про всё на свете — про скандал, про счёта, про разгневанную Беллатрикс. Все замерли. Беллатрикс, тащившая Андромеду, остановилась. Андромеда перестала вырываться. Беллатрикс обернулась и увидела бьющееся в экстазе тело Гермионы и Нарциссу рядом с ней, которая смотрела на пульт с искренним научным интересом, как будто только что открыла закон всемирного тяготения. В наступившей тишине было слышно лишь бешеное жужжание и сдавленные стоны Гермионы. Беллатрикс медленно отпустила ногу Андромеды. Она провела рукой по лицу. — Боже мой, — произнесла она с ледяным, безнадёжным спокойствием. — Я живу в сумасшедшем доме. И я — главная сумасшедшая. Андромеда, лежа на полу, фыркнула, а потом начала смеяться снова — тихо, истерически. Нарцисса улыбнулась своей призрачной, пьяной улыбкой и потянулась, чтобы снова нажать на кнопку, но Беллатрикс быстрым шагом подошла и вырвала у неё пульт. — Всем. Молчать. Лежать. Не двигаться, — скомандовала она, выключая вибратор. Стон Гермионы сменился тихим всхлипом опустошения. — Завтра утром… — Беллатрикс посмотрела на разгром в гостиной, на двух пьяных сестёр, на одну перевозбуждённую и почти без сознания любовницу, — …завтра утром мы всё обсудим. А сейчас… сейчас я пойду и выпью весь свой коньяк. В одиночестве. И если кто-то из вас посмеет издать хоть звук, я использую самую большую пробку не по назначению. Всем понятно? В ответ раздалось лишь тихое посапывание Нарциссы, которая снова отключилась, и сдавленная икота смеха от Андромеды. Беллатрикс, драматично вздохнув, накинула на себя первый попавшийся халат (оказалось, это был халат Гермионы) и направилась к бару, оставляя за собой поле битвы, усеянное телами, секс-игрушками и обломками её когда-то безупречного спокойствия. Вечер, начавшийся как научный эксперимент, закончился как абсурдистская комедия. И что самое страшное — Гермиона, отходя от шока и судорожных сокращений, поймала себя на мысли, что ни за что на свете не променяла бы этот безумный, грешный, смешной ад на свою прежнюю, одинокую и правильную жизнь.