Отчет О Безумии

Беллатрикс, отхлебнув коньяк прямо из горлышка, поняла, что одного алкоголя мало. Ей требовалась кровавая месть. Она вернулась в гостиную, где на ковре лежали три источника её бед. Первым делом она растолкала Нарциссу. Та приоткрыла глаза, её взгляд был мутным и невинным. — Белла…? — прошептала она и тут же скривилась. — Ой, всё кружится… И её вырвало. Аккуратно, почти эстетично, но прямо на ковёр ручной работы стоимостью с небольшую яхту. Беллатрикс замерла, глядя на лужу. Затем, без единого слова, она развернулась и пнула ногой (в носке, не в туфле, она не варвар) по заднице Андромеды, которая как раз пыталась незаметно доползти до бара. — Куда собралась, поджигательница жизни? — За опохмелом! — бодро, но сипло ответила Андромеда, хватая первую попавшуюся бутылку. — У тебя тут, я смотрю, неплохой херес… Гермиона, лежавшая неподвижно и тихо молящаяся, чтобы её сочли частью мебели, приоткрыла один глаз. Картина была сюрреалистичной: Беллатрикс в развевающемся халате, с глазами, горящими холодным огнём; Нарцисса, сидящая в луже собственной блевотины и с интересом её разглядывающая; Андромеда, обнимающая бутылку хереса, как грудного ребёнка. Похмелье завтра будет эпическим, но до завтра ещё надо дожить. — ВСТАВАЙТЕ, ДВЕ ШЛЮХИ! — завопила Беллатрикс, теряя остатки самообладания. Она пнула Нарциссу уже не так аккуратно. — Ты! Ледяная королева разврата! И ты! Хаотическая бомба в кожанке! Вы обе стоите друг друга! Что-то щёлкнуло. Возможно, в голове у Андромеды, которая всегда воспринимала оскорбления как вызов. Она вскочила, швырнула бутылку (к счастью, в сторону дивана) и бросилась на сестру с криком: «Ах, я шлюха?! А ты кто, мамочка-садистка?!» Нарцисса, увидев драку, с тупой решимостью пьяного учёного тоже ввязалась, пытаясь ухватить Беллатрикс за халат, но попадая в основном по Андромеде. Началась гротескная, неуклюжая, медленная из-за опьянения потасовка трёх голых (или полуодетых) женщин. Стоны, шлепки, рычание Беллатрикс: «Отдай мой халат, стерва!», визг Андромеды: «Он мне сейчас больше нужен!» Гермиона поняла, что так дело не кончится. С громким стоном отчаяния она поднялась. Её тело всё ещё слабо дрожало от недавнего вынужденного оргазма, голова гудела, но чувство долга (или остатки вменяемости) заставили её действовать. Она бросилась к центру бури, пытаясь обхватить Беллатрикс за талию и оттащить. — Хватит! Белла, прекрати! Вы же сёстры! В следующий момент мир для Гермионы вспыхнул белой болью. Не рассчитав силу в пьяной ярости, Беллатрикс, пытаясь отмахнуться от Андромеды, отвела локоть назад и попала Гермионе прямо в левый глаз. Тишина. Гермиона отшатнулась, её руки отпустили Беллатрикс. Она прижала ладонь к лицу, чувствуя, как жгучая боль растекается по глазнице, а на глазах тут же наворачиваются предательские слёзы. — Ой… — только и смогла выдавить Андромеда. Беллатрикс замерла, глядя на свою собственную руку, потом на Гермиону. На её лице мелькнуло что-то похожее на шок. Но было уже поздно. Боль, унижение, весь накопившийся за эти недели хаос, стресс и абсурд прорвались наружу. Слёзы хлынули из неповреждённого глаза, смешиваясь с кровью, вероятно, потекшей из носа. — Всё, — хрипло сказала Гермиона, отступая. — Всё. Я так больше не могу. Живите втроём в своём грешном, дурном, драном доме! Наслаждайтесь! Она, не глядя на них, накинула на голое тело первый попавшийся плащ (им оказался длинный чёрный плащ Беллатрикс) и, запахнув его на одной лишь дрожащей пуговице, босиком выбежала из гостиной, хлопнув дверью, направляясь к лифту. — Стой! — крик Беллатрикс прозвучал не как приказ, а как что-то сломанное, почти отчаянное. Она бросила сестёр, оставив их в растерянной тишине, и рванула вслед, на ходу натягивая на себя то, что оказалось под рукой — а оказалась простынь с дивана, которую она в ярости швырнула в сторону, и спортивные штаны, валявшиеся на тренажёре. Она успела. Лифт только что уехал. Беллатрикс, не думая, ринулась вниз по лестнице. Двадцать этажей. Её лёгкие горели, босые ноги стучали по бетону, но она бежала, как одержимая, повторяя про себя одно: «Нет, нет, нет, только не это». Она выскочила на первом этаже как раз в тот момент, когда Гермиона, всхлипывая и прижимая плащ, направлялась к стеклянным дверям, за которыми лил холодный лондонский дождь. — Грейнджер! Гермиона обернулась. Увидела её — босую, в спортивных штанах и мятой простыне, с дико торчащими волосами и лицом, искажённым не гневом, а чем-то совершенно новым — паникой. Беллатрикс подбежала, хватая её за рукав плаща. — Стой, чёрт возьми. Выслушай. — Чего ещё? — Гермиона попыталась вырваться, её глаз уже начинал заплывать. — Чтобы получить ещё один фингал? Мне и одного хватило. Беллатрикс закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями. Когда она открыла их, в них не было привычной стали. Была усталость. И странная, неподдельная уязвимость. — Я… — она начала и запнулась, будто слова были ей в новинку. — Я в первый и последний раз в своей жизни прошу. Не уходи. Не уходи из… из моей жизни. Сёстры… — она махнула рукой в сторону верхних этажей, — …они никуда не денутся. Они как плесень. Но ты… ты другая. Она сделала шаг ближе. Дождь стучал по стеклу, за которым они стояли в пустом, освещённом лобби, как две потерпевших кораблекрушение. — Ты мне… — она снова запнулась, её горло сжалось. Она ненавидела признаваться. Но ненавидела ещё больше мысль, что эта девушка уйдёт. — Ты мне действительно нравишься. Не как актив. Не как игрушка. А так. Со всеми твоими ебнутостями, твоим борщом, твоей глупой порядочностью и твоими глазами, когда ты кончаешь. Она медленно подняла руку и взяла Гермиону за хвостик каштановых волос, который та собрала, видимо, автоматически, убегая. Не грубо. Почти нежно. И потянула её к себе, заставив встретиться взглядом. — За фингал я извиняться не буду, — сказала она твёрдо, но без прежней колючести. — Нечего было лезть в драку трёх фурий. Это наш семейный… способ коммуникации. Гермиона хотела что-то возразить, но Беллатрикс не дала. — Но, — её голос стал тише, почти шёпотом, — мазь с бадьяном у меня есть. Она помогает при синяках. И… — она наклонилась так близко, что Гермиона почувствовала её тёплое дыхание на своих губах, — …я научу тебя правильно бить на случай, если захочешь дать сдачи. А пока… И она поцеловала её. Не так, как раньше — не властно, не грубо, не с желанием подчинить. Этот поцелуй был другим. Медленным. Ищущим. Почти… извиняющимся. В нём была горечь коньяка, усталость и что-то очень хрупкое, что Беллатрикс Лестрейндж, кажется, показывала впервые в жизни. Гермиона замерла, потом её тело обмякло. Она ответила на поцелуй, её руки сами нашли талию Беллатрикс под простыней. Дождь за окном, тёплый свет лобби, их босые ноги на холодном мраморе — всё это слилось в одну сюрреалистичную, но бесконечно важную картину. Когда они наконец разъединились, Беллатрикс прижала лоб ко лбу Гермионы. — Пошли наверх. Вытрезвим этих двух идиоток, смажем тебе глаз. А потом… — она сделала паузу, и в её глазах снова мелькнул знакомый огонёк, но уже без злобы, — …потом я покажу тебе, как можно заниматься сексом без драк, счётов из баров и анальных пробок. Только… если захочешь. Гермиона, глядя в её тёмные, серьёзные глаза, поняла, что хочет. Даже с фингалом. Даже со всей этой кутерьмой. Потому что за этой броней из сарказма, гнева и контроля скрывалась женщина, которая только что пробежала двадцать этажей босиком, чтобы её остановить. И это, пожалуй, было самой безумной и самой настоящей романтикой в её жизни. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. И позволила Беллатрикс обнять себя за плечи и повести обратно к лифту, к хаосу, к сёстрам, к их странному, неправильному, но теперь уже окончательно её дому. *** Тонкий, едва уловимый звук лифта, останавливающегося на самом верхнем этаже, потонул в гуле, доносившемся из-за двери. Это не был просто шум. Это был многоголосый, вибрирующий, мерцающий ад, ворвавшийся в святая святых обитовальни Беллатрикс Лестрейндж — её безупречный, холодный пентхаус. Двери лифта разъехались, и Беллатрикс, а следом за ней — притихшая, с фингалом под глазом Гермиона, осторожно ступили в прихожую. Воздух ударил в лицо густой, сложной волной: терпкий, дорогой аромат выдержанного коньяка, сладковатый запах женского возбуждения, резковатая нота силикона и под ней — едва уловимая, но стойкая вонь пролитого дешёвого джина и чего-то ещё, очень кислого, вероятно, следы былой тошноты. Гермиона, едва бросив взгляд в сторону гостиной, резко отвернулась и прислонилась лбом к холодной стене лифта, словно пытаясь впитать в себя хоть крупицу здравомыслия. Её плечи затряслись. От смеха ли, от слёз ли — было не разобрать. Беллатрикс же замерла на пороге, как статуя. Её острый, привыкший мгновенно оценивать обстановку взгляд, медленно, с леденящей методичностью, скользил по картине, что разворачивалась в гостиной. Казалось, её мозг, этот идеальный инструмент для управления финансовыми империями, на секунду завис, пытаясь загрузить несовместимую с реальностью программу. Просторная комната, выдержанная в стиле хай-тек с элементами индустриального лофта, больше не была образцом порядка. Она превратилась в филиал самого развратного борделя, который только можно представить, причём борделя, пережившего землетрясение и нашествие пьяных художников-авангардистов. Центром композиции, как и всегда в последнее время, служил огромный ковёр. Теперь он был не просто испачкан — он был украшен. Помимо уже успевшего стать легендарным пятна от прошлой ночи, на нём красовались несколько свежих, загадочного происхождения луж, два пульта дистанционного управления, брошенная туфля на умопомрачительной шпильке, пустая коробка от пиццы (откуда она взялась — было тайной) и несколько разбросанных, похожих на конфетти, обёрток от презервативов, которых в доме Беллатрикс отродясь не водилось. На этом ковре, в позе, достойной разве что античной гетеры или очень расслабленной кошки, восседала Нарцисса. Она не просто пила. Она совершала ритуал. В одной её длинной, безупречно ухоженной руке была зажата бутылка коньяка марки, которую Беллатрикс привезла из личной поездки во Францию и берегла для особых случаев. Судя по уровню жидкости, случай был более чем особый — бутылка была опустошена на две трети. Нарцисса откинула голову, её светлые волосы растрепались и прилипли ко лбу, и позволяла густой, янтарной влаге медленно стекать ей прямо в горло, временами давясь и кашляя, но не останавливаясь. В другой руке, вытянутой в сторону с царственной небрежностью, она держала не просто вибратор. Это был розовый силиконовый осьминог с щупальцами, каждый из которых вибрировал независимо от друг от друга. И прикладывала она это чудо техники не между ног, и даже не к груди. Она прижимала его к своей высокой, бледной щеке, закрыв глаза. На её обычно холодном, бесстрастном лице играла странная, блаженно-отстранённая улыбка, будто она слушала нежную симфонию, а не гул дешёвого мотора. В трёх шагах от неё, распластавшись на спине, как морская звезда, выброшенная на берег после шторма, лежала Андромеда. Подход у неё был более… комплексный. Она, видимо, решила испытать на себе сразу весь ассортимент из той самой чёрной лакированной шкатулки, что Беллатрикс принесла вчера для игр с Гермионой. На теле Андромеды устроилась целая выставка: - Внутри, судя по лёгкому, непрекращающемуся дрожанию её бёдер, находились как минимум два вагинальных яйца, настроенных на разные частоты. - Сзади, чуть виднеясь между ягодицами, поблёскивала аккуратная анальная пробка среднего размера. - На животе, прямо над пупком, был прилеплен на присоске синий вибратор в форме извивающегося щупальца, которое яростно дёргалось из стороны в сторону. На каждой её щиколотке красовались широкие вибрирующие браслеты, мигающие синхронно. Вся эта конструкция представляла собой световое шоу: разноцветные LED-лампочки мигали вразнобой, создавая эффект новогодней ёлки в доме умалишённых. Сама Андромеда, похоже, пыталась поймать ритм этого безумия. Она что-то напевала себе под нос, беспомощно и странно двигая бёдрами в такт миганию, и время от времени её рука тянулась к пульту дистанционного управления, который вечно укатывался от её дрожащих, неточных пальцев. Но и это ещё не всё. Кто-то — и сомнений не оставалось, что это была Андромеда — нашёл чёрный перманентный маркер. На идеально белой, высокой груди Нарциссы теперь красовались загадочные иероглифы, отдалённо напоминающие падающий график биржевых котировок. А на собственном плоском животе Андромеда нарисовала ухмыляющийся смайлик с высунутым языком и подписью «YOLO» кривыми буквами. Беллатрикс стояла неподвижно. Тонкая мышца на её щеке дёргалась в такт какому-то внутреннему, яростному ритму. Казалось, она производит сложнейшие вычисления: стоимость испорченного ковра, убытки от выпитого коньяка, моральный ущерб от вида своих сестёр в таком состоянии, и всё это умножалось на коэффициент чистейшего, неразбавленного бешенства. Гермиона, выглянув из-за её спины, испустила тихий, сдавленный звук, похожий на «ыыыы», и медленно, как в замедленной съёмке, сползла по стенке лифта на пол. Она уткнулась лицом в колени, обхватив голову руками. Её тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь. Фингал под глазом ныл тупой, ироничной болью, словно подчёркивая весь сюрреализм момента. Беллатрикс наконец пошевелилась. Она сделала шаг вперёд. Её босые ноги бесшумно ступали по холодному полированному бетону пола, минуя осколки от чего-то хрустального, валявшиеся у дивана. Она не смотрела по сторонам. Её взгляд был прикован к пульту в руках у Андромеды. Она подошла к развалившейся сестре. Та, увлечённая попытками синхронизировать пение с миганием огоньков на браслетах, даже не заметила её приближения. Беллатрикс наклонилась. Её пальцы, сильные и точные, нашли не кнопку на пульте, а толстый чёрный провод, ведущий к блоку питания, спрятанному за диваном. Она дёрнула. Эффект был мгновенным и тотальным. Тишина, навалившаяся внезапно, была оглушительной. Все огоньки разом погасли. Вибрация, заполнявшая комнату низким гулом, прекратилась. Наступила мёртвая, пугающая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием Андромеды и тихим бульканьем коньяка в горле Нарциссы. Андромеда ахнула — коротко, глухо, как человек, у которого внезапно выключили кислород. Её тело, всё ещё ожидавшее привычной стимуляции, обмякло, стало вялым и беспомощным. Она закатила глаза, будто переживая мини-смерть. — А ну-ка, — прозвучал голос Беллатрикс. Он был тихим, ровным, лишённым каких бы то ни было эмоций, и оттого в тысячу раз страшнее любого крика. — Выковыривай из себя всю эту… инопланетную сперму. Прямо сейчас. Пока я не решила проверить, насколько хорошо эти штуковины работают в качестве дубинок для битья морд. Андромеда, медленно приходя в себя, моргнула мутными глазами. Она попыталась улыбнуться, но получилась лишь жалкая гримаса. — Беллочка, золотце, мы же просто… проводили стресс-тест твоего нового оборудования! — выдохнула она сипло. — Для надёжности! Чтобы с нашей Гермионой ничего не случилось! — Моё оборудование, — Беллатрикс переступила через её разбросанные ноги, направляясь к Нарциссе, — как и мой коньяк, и мой дом, предназначены для строго ограниченного круга лиц. В который вы, две конченые обезьяны, не входите. Никогда. Вы — ошибка системы, баг, который я ещё не пофиксила. Нарцисса, увидев приближение старшей сестры, сделала попытку сохранить остатки достоинства. Она неуклюже поставила бутылку на пол рядом с собой (бутылка качнулась и упала набок, последние драгоценные капли пролились на дорогой ворс ковра), и попыталась снять с щеки присохший, выключенный вибратор. Её пальцы, отяжелевшие от алкоголя, скользили по силикону. Её пальцы, отяжелевшие от алкоголя, скользили по силикону. — Ты всё неправильно интерпретируешь, Белла, — заявила она с тем ледяным, академическим спокойствием, которое не покидало её даже в состоянии полного беспамятства. — Это прибор для гимнастики лицевых мышц. Против морщин. Самое современное. Ты должна это оценить. Беллатрикс не стала тратить время на дискуссию. Она просто резким движением вырвала у сестры розового осьминога из ослабевших пальцев и, не глядя, швырнула его через всю комнату. Тот, жалко зажужжал от последних разрядов батареи, влетел в стену с глухим пластиковым стуком и разлетелся на несколько частей. — А теперь, — Беллатрикс повернулась к ним обеим, её чёрные глаза горели холодным, нечеловеческим огнём, — вы, две бесполезные, беспринципные шлюхи, чьё существование оправдано только моим невероятным, патологическим терпением, встаёте. На ноги. Берёте тряпки, ведро, самое едкое моющее средство, какое найдёте в кладовке, и начинаете отдраивать это свиное стойло. До скрипа. До блеска. До состояния, когда даже мысль о том, что здесь происходило, вызовет у меня не рвотный рефлекс, а лишь лёгкую ностальгическую грусть. Вы отмоете каждый сантиметр этого пола. Каждую каплю моего коньяка. Каждую позорную каплю ваших похотливых соков. Каждый ошмёток этого дешёвого силикона. И если через час — я ставлю таймер — я увижу, услышу или хотя бы унюхаю малейший намёк на этот всемирный позор, я сделаю единственный звонок. Матери. И расскажу ей всё. Не только про сегодня. Я расскажу, как ты, Нарцисса, в восемнадцать лет продала с аукциона её фамильные серебряные подсвечники времён Кромвеля, чтобы вложиться в стартап по производству съедобного нижнего белья, который прогорел через месяц. Я расскажу, как ты, Андромеда, в двадцать пять подделала её подпись на заявлении о психиатрической экспертизе для своей жены, чтобы быстрее получить развод. Я вывалю на неё такое ведро дерьма из нашего общего прошлого, что её хватит на три инсульта. Вам понятна перспектива? В комнате повисла тишина, настолько густая, что её можно было резать. Даже дыхание, казалось, замерло. Угроза сработала моментально и безотказно. Их мать, леди Друэлла Блэк, была единственным человеком во вселенной, перед кем испытывал животный страх даже такой титан, как Беллатрикс. И, как выяснилось, этот страх был заразным и для её младших сестёр. Андромеда и Нарцисса переглянулись. В их глазах читалась одна и та же мысль, выраженная простыми русскими словами: «Всё, пиздец». Беззвучно, с лицами, на которых смешались ужас, похмелье и глубокая, экзистенциальная усталость, они начали шевелиться. Андромеда с тихим стоном стала извлекать из себя игрушки, Нарцисса, пошатываясь, поднялась на ноги и беспомощно огляделась в поисках тряпки. Беллатрикс тем временем развернулась и направилась обратно к лифту, где на полу, в позе эмбриона, всё ещё сидела Гермиона. Она подошла, наклонилась, и её пальцы, ещё секунду назад сжимавшиеся в кулаки от ярости, неожиданно мягко коснулись подбородка девушки. Она приподняла её лицо. Фингал под левым глазом Гермионы уже разлился сочным сине-багровым пятном, красиво оттеняя бледность кожи и широко распахнутые, полные немого вопроса глаза. — Вставай, — сказала Беллатрикс, и в её голосе не осталось ни капли той леденящей ярости. Была только усталость. И что-то ещё. Что-то похожее на… бережность. — Всё кончено. Пойдём со мной. Гермиона, всё ещё не в силах вымолвить ни слова, просто кивнула, позволив Беллатрикс помочь себе подняться. Та обняла её за плечи, прижав к себе, и повела прочь из этого ада, по коридору, в сторону своей спальни, оставляя двух сестёр наедине с последствиями, вонючими тряпками и призраком материнского гнева. А в опустевшей, но всё ещё дурно пахнущей гостиной, Нарцисса, подобрав с пола пустую бутылку дорогого коньяка, меланхолично повертела её в руках и тихо, с философской интонацией произнесла: — Всё-таки, Энди, может, и правда, лучше пазлы? Тысяча деталей, замок Нойшванштайн. Тишина, покой, никаких вибраторов. Андромеда, вытирая тряпкой загадочное пятно на ковре, хрипло рассмеялась. — Заебёшься. Он же весь в этих ебучих башенках. Давай уж лучше новую игрушку Белле купим. В десять раз дороже. И тише. Это был их способ заключить перемирие. Странный, кривой, абсолютно неадекватный, но единственно возможный в их мире, где норма давно потеряла билет на обратный рейс и осталась жить на диком, тёплом, грешном острове под названием «семья». *** Сон Гермионы был тёплым и глубоким, как болото после тяжёлого дня. Её сознание медленно всплывало со дна, увлекаемое странным, настойчивым ощущением. Не боль. Не щекотка. Что-то среднее — влажное, тёплое, невероятно нежное. Оно путешествовало по её правой ступне, от ахиллова сухожилия к подъёму, задерживалось на косточке, затем опускалось к самой пятке. Там, где кожа была особенно тонкой и чувствительной, ощущение стало интенсивнее: лёгкое посасывание, кончик языка, выписывающий мелкие круги. Гермиона открыла глаза. Утренний свет, приглушённый плотными шторами, выхватывал из полумрака спальни знакомые очертания. Она лежала на боку. А у её ног, свернувшись калачиком на простынях, как большая, бледная, изящная писька, пристроилась Нарцисса. Она была обнажённой, её светлые волосы растрепались по подушке, а всё внимание было сосредоточено на пятке Гермионы. Она целовала её, лизала, иногда слегка покусывала зубами, издавая при этом тихие, удовлетворённые звуки. Это не было похоже на страсть. Это было похоже на ритуал. На тонкий, извращённый завтрак гурмана. С другого бока к Гермионе спиной прижималась Беллатрикс. Её дыхание было ровным, но когда Нарцисса чуть громче причмокнула, присасываясь к нежной коже, Беллатрикс тоже открыла глаза. Не сразу. Сначала приоткрыла один глаз, потом другой. Её чёрный, невыспавшийся взгляд упал на сестру, увлечённо ласкающую пятку их девушки. На лице Беллатрикс не было каких-либо эмоций. Было лишь медленное, ленивое понимание, смешанное с утренним любопытством. Она не сказала ни слова. Просто поднялась на локте, перегнулась через Гермиону и протянула руку. Её пальцы не грубо, но уверенно обхватили одну из упругих грудей Нарциссы, лежавшую прямо перед её лицом. Нарцисса вздрогнула от неожиданности, оторвавшись от пятки. Она встретилась взглядом с сестрой. Молчание между ними было красноречивее любых слов. Беллатрикс приподняла бровь, её большой палец провёл по уже твёрдому, розовому соску. Нарцисса замерла, потом её губы растянулись в едва уловимой, понимающей улыбке. Она не стала сопротивляться. Наоборот, она выгнула спину, подставляя грудь под ладонь сестры, и снова опустила голову к ноге Гермионы, но теперь её движения стали более откровенными, требовательными. Гермиона, зажатая между ними, только молча наблюдала, чувствуя, как по её коже бегут мурашки. Это было странно, интимно и невероятно возбуждающе. Нарцисса, не прерывая своего занятия у ног, потянулась рукой к Гермионе. Её тонкие, холодные пальцы нашли пояс её пижамных шорт, застёгнутый на пуговицу. Ловко, без суеты, она расстегнула его, затем зацепилась за резинку хлопковых трусиков и стянула оба предмета вниз, к коленям Гермионы. Прохладный воздух комнаты коснулся обнажённой кожи. Беллатрикс, тем временем, переключила внимание. Она наблюдала, как Нарцисса обнажает Гермиону, и в её глазах вспыхнул знакомый, хищный огонёк. Она поднесла собственные пальцы ко рту, медленно, с преувеличенной театральностью, облизала их, смачивая слюной. Потом её рука скользнула вниз, мимо живота Гермионы, мимо вздрагивающих бёдер Нарциссы, и нашла своё истинное назначение. Не к Гермионе. К Нарциссе. Её влажные, тёплые пальцы легко вошли в пизду сестры. Нарцисса замерла на секунду, её дыхание стало громче. Беллатрикс начала двигать пальцами — нежно, почти исследующе, сначала просто лаская, находя уже влажную, отзывчивую плоть, а потом сосредоточившись на маленьком, напряжённом бугорке клитора. Трисам начался не со взрыва, а с тихого, взаимного погружения. Не было доминирования одной над другой. Было странное, извилистое переплетение. Нарцисса, получая ласки сестры, с удвоенным рвением взялась за Гермиону. Её рот оставил пятку и двинулся выше, по икре, к внутренней поверхности бедра, оставляя влажные, горячие следы на коже. Её руки скользнули под спину Гермионы, прижимая её ближе. Гермиона, наконец найдя голос, тихо застонала, когда язык Нарциссы добрался до самой чувствительной точки на киске, в сантиметре от цели. Она повернула голову и встретилась взглядом с Беллатрикс. Та смотрела на неё сверху, её лицо было серьёзно, сосредоточено, лишь в уголках губ играла тень улыбки. Она ускорила движения пальцев между ног Нарциссы, и та в ответ зарычала что-то невнятное прямо в кожу Гермионы, её бёдра начали мелко подрагивать. А на кухне, в это самое время, на холодном каменном полу, свернувшись вокруг пустой бутылки от виски, как вокруг плюшевого мишки, крепко спала Андромеда. Её храп, тихий и прерывистый, был единственным звуком, доносившимся оттуда. Она пропускала самое интересное. Опять. Но, возможно, для её психики это было к лучшему. В спальне же троица двигалась в странном, сонном ритме. Движения были ленивыми, но точными. Нарцисса, доведённая пальцами сестры до преддверия оргазма, впилась зубами в нежную кожу внутренней поверхности бедра Гермионы, заставив её вскрикнуть, и в этот момент её собственное тело содрогнулось в первой, тихой волне наслаждения. Её стоны, приглушённые кожей Гермионы, прозвучали как далёкий, жаркий гром. Беллатрикс, чувствуя, как сестра кончает на её пальцах, не остановилась. Она вынула их, блестящие, и, не глядя, провела ими по животу Гермионы, оставляя влажный след, а затем опустила свою голову, чтобы занять место, которое так старательно подготавливала Нарцисса. Её язык, опытный и безжалостный, нашёл клитор Гермионы сразу, и она принялась за работу с той же деловой эффективностью, с какой разоряла компании. Нарцисса, отдышавшись, подняла голову. Её глаза блестели. Она увидела, как её сестра поглощена другим делом, и улыбнулась. Затем она переместилась выше, к лицу Гермионы, и поцеловала её, делясь вкусом собственной кожи, солёным от пота и сладким от возбуждения. Её руки скользнули вниз, к груди Гермионы, сжимая, щипая соски, добавляя новые слои ощущений к тому вихрю, что уже кружился в её сознании. Это было не соревнование. Это был синтез. Гремучая, запретная смесь родственной близости, грубой похоти и какой-то необъяснимой, тёплой нежности, которую они позволяли себе только здесь, в утренних сумерках, пока мир за окном ещё спал, а на кухне храпела их четвёртая, вечно опаздывающая к началу, сестра. И когда Гермиона наконец сорвалась в тихий, сдавленный крик, закусив губу, чтобы не разбудить весь дом, а Беллатрикс, подняв голову, с удовлетворением облизала губы, их взгляды встретились — все трое. В них не было стыда. Было понимание. Они были сообщниками в этом прекрасном, ужасном, неправильном преступлении против всего обыденного и правильного. И оружием, и свидетелями, и судьями в нём были только они сами. *** Неделя «больничных» подходила к концу. Фингал под глазом у Гермионы из сочного баклажана превратился в бледно-жёлтое пятно, легко маскируемое тональным кремом. Беллатрикс, неожиданно проявив заботу, строго-настрого велела ей «не отсвечивать» и «привести себя в божеский вид», пока та работала над квартальным отчётом, который теперь лежал на столе в виде стопки бумаг высотой с хороший словарь. Гермиона, чувствуя приступ клаустрофобии от этих четырёх стен и тишины, нарушаемой лишь стуком клавиатуры Беллатрикс из кабинета, решила взбодриться. Она устроила кулинарный марафон. На сей раз в меню был украинский борщ «как у бабушки» (согласно рецепту от Рона, дополненному её собственными изысканиями в интернете), томящийся на медленном огне и наполнявший квартиру густым, сладковато-пряным ароматом свёклы, мяса и лаврового листа. Именно в этот момент, когда она, облизывая ложку, задумчиво смотрела на булькающую кастрюлю, в телефон пришло сообщение. От «Красивые сиськи». «Поехалиии! – было написано с неприличным количеством гласных. – Открылся потрясающий пост-апокалиптический бар в старом бомбоубежище. Полный антураж: ржавые стены, свет от керосиновых ламп, коктейли в жестяных банках. Цисси уже переоделась в что-то кожаное и безумное. Белле знать не обязательно (она скучает, как стена). Развлечёмся по-полной! Ждём у входа через час.» Гермиона вздохнула. Глубоко. Она знала, чем заканчиваются такие «развлечения». Счётами. Разгромом. Утром с угрозами от Беллатрикс. Но запах борща и тишина квартиры вдруг показались ей тюрьмой. А обещание «пост-апокалиптического» антуража, Нарциссы в кожаной одёжке и коктейлей в жестяных банках – вольным ветром приключений. Безрассудным, глупым, но таким заманчивым. Она ещё секунду колебалась, глядя на дверь кабинета, за которой царила её начальница и… что-то ещё. Не просто любовница. Нечто большее после всего с ними происходившего. Но мысль о том, чтобы снова стать «Гермионой Грейнджер, вышедшей погулять», перевесила. Она не стала ставить Беллатрикс в известность. Это было её личное, маленькое предательство. Сладкое и опасное. «Поеду», – коротко ответила она и отправила сообщение. Через сорок минут она была готова. Надела свой самый беспроигрышный чёрный костюм-фрачок, который делал её одновременно строгой и загадочной, накрутила волосы в небрежный, но элегантный пучок и, бросив последний взгляд на кастрюлю с борщом (тот тихо потрескивал, как будто одобрял её побег), вызвала такси. Адрес бара звучал как приговор: «Улица Отверженных, 13, вход через люк за заброшенной фабрикой». Бар «Ржавый люк» превзошёл все ожидания. Это было не бомбоубежище. Это была его психоделическая пародия. Стены действительно были покрыты ржавчиной и граффити, свет давали не керосиновые лампы, а светодиоды, стилизованные под них, но атмосфера была на высоте. Громкая индастриал-музыка, дым машинный (из специальной установки), и правда – все напитки подавались в помятых жестяных банках из-под бобов или ананасов. Андромеда и Нарцисса уже были там. Андромеда – в кожаном комбинезоне на бретелях, с начёсом, достойным рок-звезды восьмидесятых. Нарцисса – в узкой кожаной юбке, высоких сапогах и авиаторских очках, которые она не снимала даже в полумраке. Увидев Гермиону, они встретили её радостными криками. — Наша деловая женщина выбралась! — проревела Андромеда, обнимая её и тут же сунув ей в руку жестяную банку с чем-то зелёным и дымящимся. — Пей! Это «Радиационный мутант»! Вкус — просто пиздец, но сносит башню моментально! Нарцисса молча кивнула в знак приветствия, потягивая свой «Коктейль Молотова» (судя по всему, просто виски с подожжённой ложкой сахара) через трубочку. Её вид говорил: «Я здесь исключительно для антропологического исследования субкультурных тенденций в условиях смоделированного коллапса». Гермиона выпила. На вкус это было похоже на жидкость для мытья посуды с добавлением мятного ликёра и бензина. Эффект, однако, не заставил себя ждать. Через пятнадцать минут мир стал мягче, музыка — громче, а Андромеда и Нарцисса — самыми остроумными и прекрасными спутницами на свете. Они пили. «Мутанта» сменила «Ударная волна», потом «Осколочная граната». Гермиона, раскрепостившись, рассказывала о своём борще. Андромеда делилась планами новой инсталляции из разбитых банок и неоновых трубок. Нарцисса, слегка наклонив очки, читала им лекцию о экономической несостоятельности концепции постапокалипсиса как такового. А потом началось. С лёгкой руки Андромеды, которая решила, что «здесь не хватает динамики». Она начала танцевать на небольшом возвышении, служившем импровизированной сценой. Её движения были резкими, порывистыми, и в один прекрасный момент её нога зацепилась за провод от одной из «керосиновых» ламп. Та, с треском оторвавшись от стены, полетела в сторону стойки бара. Это был сигнал. Нарцисса, увидев летящий светильник, ахнула не от страха, а от какого-то научного восторга и, пытаясь увернуться, опрокинула высокий стол, заваленный пустыми жестяными банками. Те с грохотом покатились по полу. Гермиона, захлёбываясь смехом, попыталась помочь Андромеде слезть со сцены, но поскользнулась на пролитом «Мутанте» и потянула её за собой. Они рухнули на пол, и их падение пришлось на низкий столик, сделанный из старого автомобильного капота. Под ними что-то хрустнуло, капот прогнулся, а они, сплетённые в нелепых позах, лежали и хохотали, не в силах подняться. Нарцисса, тем временем, вдохновлённая хаосом, решила «добавить эстетики». Она схватила банку с каким-то липким коктейлем и с силой швырнула её в стену, где висел арт-объект из ржавых шестерёнок. Банка, конечно, промахнулась, попала в полку с запасом жестяной посуды, и та с оглушительным грохотом посыпались вниз, как металлический град. В баре воцарилась минута оглушительного гула, смешанного с их безудержным, истерическим смехом. Они лежали и сидели среди руин, облитые разноцветными жидкостями, в одежде, испачканной ржавчиной и бог знает чем ещё. Именно в этот момент главная, бронированная дверь в стиле бункера с скрипом отворилась. В проёме, заливаясь холодным светом уличного фонаря, стояла Беллатрикс Лестрейндж. Она была в своём обычном чёрном костюме, но на её лице была не холодная яроть, а что-то более страшное — ледяное, безэмоциональное спокойствие. В одной руке она держала не сумку, а длинную, строгую, чёрную кожаную плетку. Кончик её мягко покачивался, касаясь пола. Её чёрные глаза медленно обвели бар: опрокинутые столы, разбитые светильники, море жестяных банок, три её сожительницы, развалившиеся среди этого пейзажа как после битвы. Взгляд остановился на Гермионе и Андромеде, которые, увидев её, замерли в середине неуклюжего поцелуя, их губы всё ещё были в сантиметре друг от друга. Тишина стала абсолютной. Даже музыка, кажется, выключилась сама собой от ужаса. — Ну что ж, — прозвучал голос Беллатрикс. Он был тихим, ровным и наэлектризовал воздух лучше любого обнажённого провода в этом «убежище». — Похоже, больничный пора заканчивать, Грейнджер. И начинать… трудовую терапию. Особенно для двух других участниц этого прекрасного перформанса. Она сделала шаг вперёг, и лёгкий щелчок плетки о бетонный пол прозвучал громче любого взрыва.