Отчет О Безумии

Ошесмляющая новость о ралли «Газель» разорвала идиллию пентхауса с силой взорвавшейся дымовой шашки Андромеды. Тишину разбил вой, достойный раненой саблезубой кошки. Этой кошкой была Беллатрикс. — КАК В ТВОЮ ЕБУЧУЮ, ВОРОБЬИНЫМИ МОЗГАМИ НАБИТУЮ ГОЛОВУ ВТЕМЯШИЛАСЬ ТАКАЯ ИДЕЯ?! — её рёв заставил содрогнуться даже кактус на подоконнике. Беллатрикс, ещё секунду назад с аристократической грацией наносившая на тост безглютеновый мармелад, теперь мчалась за сестрой, размахивая как боевым топором журналом The Economist. — ДЕВЯТЬ ДНЕЙ В ПУСТЫНЕ?! ПЕСОК В КАЖДОЙ СКЛАДКЕ МОЕГО БЕЛЬЯ ОТ «ЛА ПЕРЛА»?! СОЛНЦЕ, КОТОРОЕ СПЛАВИТ ТВОИ СИЛИКОНОВЫЕ ИГРУШКИ В ЕДИНЫЙ КОМ ДЛЯ КОЛЛЕКЦИИ УРОДЛИВЫХ СКУЛЬПТУР?! ТЫ НЕ БЕЗУМНАЯ, ТЫ — ХОДЯЧЕЕ САМОПОДЖИГАЮЩЕЕСЯ ПРЕДАТЕЛЬСТВО! — Это не песок, это золото Сахары! Не пыль, а пигмент богов! — орала в ответ Андромеда, лихо уворачиваясь от летящего в неё тома. Как гимнастка на допинге, она перекатилась через диван и рванула к спасительному балкону. — Там нет твоих графиков, Белла! Там только горизонт, ветер в уши и полная свобода от твоих ебучих кредитных свопов! — СВОБОДА?! Я ДАМ ТЕБЕ СВОБОДУ — ОТ СОБСТВЕННОЙ ШКУРЫ, КОГДА СНИМУ ЕЁ С ТЕБЯ ЗА ЖИВОТ ЗА ЭТИ АВИАБИЛЕТЫ! — Беллатрикс, скинув каблуки с таким щелчком, будто взвела курок, бросилась в погоню босиком. Андромеда, уже на балконе, с видом победителя закурила, выпуская кольца дыма прямо в разъярённое лицо сестры. — И ПРЕКРАТИ КУРИТЬ В НАШЕМ ДОМЕ, СУКА! — Беллатрикс, настигнув её, вцепилась Андромеде в оба уха, как в ручки старинного кувшина, и принялась трясти. — Ты оплатила регистрацию с моего корпоративного счёта! Под графой «тимбилдинг»! Ты знаешь, что мои бухгалтеры сейчас думают, что я санкционировала выездное мероприятие по сплочению коллектива с элементами садомазохизма в Северной Африке?! Тем временем в гостиной царила атмосфера тихого, научного ужаса. Нарцисса, получив уведомление на планшет, замерла, будто медитируя над собственным некрологом. Её лицо было белее известняковых скал, мимо которых им предстояло нестись. — Девять суток, — произнесла она голосом робота-диктора, объявляющего о ядерной зиме. — Среднесуточная температура — сорок пять градусов по Цельсию. Влажность приближается к абсолютному нулю, что ведёт к мгновенной дегидратации тканей. Вероятность встречи с ядовитой фауной — сорок процентов. Вероятность того, что наша квинтэссенциальная идиотка Энди попытается завести роман со скорпионом, приняв его за сурового, но чуткого пустынного аристократа — сто процентов. Шансы выжить, не прибегая к каннибализму… — она холодно посмотрела на визжащую на балконе Андромеду, — …резко падают. Гермиона, дочитав на своём устройстве пункт «обязательный навык: ориентирование по звёздам, так как GPS не будет», тихо пискнула и сползла на пол, обхватив голову руками. — У меня астрономия была самым слабым предметом. Я знаю курс доллара к евро на три месяца вперёд, но не могу отличить Большую Медведицу от Малой. И у меня нет прав на квадроцикл. Вообще. Никаких. С балкона донёсся новый визг, перемешанный звонкими шлепками. Беллатрикс перешла от тряски к рукоприкладству, шлёпая Андромеду по заднице, обтянутой теми самыми пренебрежительно-мужскими боксерами. — Ай-ай-ай! Прекрати, или я расскажу всем, как ты храпишь, как уставший носорог! — вопила Андромеда, но смех в её голосе выдавал своеобразное наслаждение. — Ещё одно слово, и я зашью тебе рот этими твоими банданами с черепами! После нескольких часов апокалиптических споров, во время которых Андромеда угрожала устроить инсталляцию «Плач Медузы» из заплесневевшего тофу в вентиляции, а Беллатрикс — продать её почку на чёрном рынке, чтобы покрыть убытки, квартет капитулировал. Не потому что их убедили. А потому что в какой-то момент Нарцисса, монотонно зачитывавшая статистику смертности от тепловых ударов, внезапно сказала: «Впрочем, тепловой удар вызывает галлюцинации. Было бы любопытно изучить их природу в полевых условиях». И Беллатрикс поняла, что сопротивляться безумию бесполезно. Аэропорт Хитроу превратился в театр абсурда. Андромеда явилась в кожано-сетчатом комбинезоне, увешанная карабинами, с рюкзаком, из которого торчали антенна, пакет с цветными дымовыми шашками и целая коробка презервативов. Именно последний предмет стал яблоком раздора. — Зачем тебе сто двадцать презервативов на девять дней?! — зашипела Беллатрикс на досмотре, когда коробку извлекли на свет. — Ты планируешь открыть бордель в палатке? Или давать мастер-классы по выживанию? — Это многофункциональный ресурс! — парировала Андромеда, хватая упаковку. — В них можно хранить воду! Защищать документы от песка! Использовать как жгут или сигнальный поплавок! Или… знаешь, для прямого назначения, если встретим отчаянных бедуинов! Это же ралли для взрослых! — Если ты хоть раз протянешь бедуину презерватив со словами «это для твоей верблюдицы», — голос Беллатрикс стал тише и страшнее, — я закопаю тебя в песке по шею и буду поливать тебя дорогим виски, наблюдая, как муравьи тебя обгладывают. Тем временем Нарцисса предъявила офицеру таможни справку от частной клиники на тридцати страницах, обосновывающую необходимость провоза пятнадцати килограммов медикаментов, включая экспериментальный антидот от укуса фаланги. Офицер, полистав документы, просто махнул рукой и отпустил её с видом человека, увидевшего всё на свете. Гермиона прошла контроль быстрее всех, потому что её рюкзак, набитый энергетическими батончиками, пачками влажных салфеток и инструкцией по выживанию в пустыне, выглядел на фоне остальных как образец кристальной чистоты и здравомыслия. Встреча в Марокко была сюрреалистичной. Организаторы ралли, увидев в списке участниц «Лестрейндж Кэпитал» и пробежав глазами по суммам пожертвований, которые Андромеда щедро наобещала от имени сестры, решили, что к ним едут не спортсменки, а меценатки с обострённым чувством экстрима. Их встречали не на общем автобусе, а на четырёх отдельных внедорожниках с водителями. — Мы просим называть нашу команду «Безумные Газели»! — крикнула Андромеда растерянному координатору с плакатом, едва выйдя из машины. Координатор, француз с обветренным лицом, посмотрел на Беллатрикс в белом льняном костюме, на Нарциссу, дезинфицирующую руки салфеткой, на Гермиону, судорожно сжимающую карту, и на саму Андромеду, уже надевшую очки в стиле киберпанк. Он вздохнул и кивнул: — D'accord, Les Gazelles Folles. Bienvenue en enfer. (Ладно, Безумные Газели. Добро пожаловать в ад.) Палаточный лагерь и шопинг. Выяснилось, что квадроциклы предоставляются организаторами, но всё остальное — личное дело команд. Их «личное дело» превратилось в хаотичный рейд по магазинам Марракеша. — Нам нужна палатка на четверых, — заявила Беллатрикс продавцу в туристическом магазине. — Самая большая. С системой кондиционирования, если такое существует. — Кондиционирования? — переспросил продавец. — Есть очень хорошая модель с двойными стенками и москитной сеткой… — Не то кондиционирование! — перебила его Нарцисса, тыкая пальцем в брошюру. — Я говорю о теплоизоляции, отражающих свойствах материала и наличии тамбура для минимизации попадания абразивных частиц внутрь жилого отсека. Покажите мне сертификаты пожарной безопасности. Пока сёстры спорили о палатке, Гермиона методично скупала всё необходимое из списка: фляги, фильтры для воды, складную лопату, компас. Андромеда же исчезла и вернулась с тележкой, доверху заваленной абсолютно бесполезным, но эффектным скарбом: неоновые банданы, светящиеся в темноте браслеты, портативная колонка в бронекорпусе и ещё одна упаковка презервативов, на этот раз разноцветных. — Белла, смотри! Радуга! Для моральной поддержки! — Если ты сейчас же не вернёшь эту мерзость… — Всё, всё, не кипятись, ледяная королева. Оставлю для особого случая. Их палатка, когда её наконец собрали на краю общего бивака, напоминала не убежище, а странный гибрид полевого штаба и будуара. Внутри царил идеальный порядок, наведённый Нарциссой: аптечка была разложена по алфавиту, бутылки с водой выстроены в линию, а личные вещи аккуратно размещены по углам. Снаружи же к палатке была привязана гирлянда из светодиодных фонарей, которую Андромеда назвала «маяком для потерянных душ и пьяных бедуинов». Рядом стояли их выданные организаторами квадроциклы — обычные, зелёные, утилитарные машины, которые Андромеда уже пыталась украсить наклейками с черепами. На них смотрели остальные участницы — поджарые, загорелые, в потрёпанной практичной одежде. Шёпот был красноречивее крика. — Regardez-moi ça… On dirait qu'elles se sont perdues en route pour le défilé de mode. (Вы только посмотрите на это… Похоже, они заблудились по дороге на модный показ.) — La blonde en blanc… elle a l'air de vouloir parler au manager du désert. (Блондинка в белом… похоже, хочет поговорить с менеджером пустыни.) — Celle avec les dreads va se faire bouffer par un scorpion. Je parie. (Та, с косами, скорпионами позавтракает. Бьюсь об заклад.) Андромеда, игнорируя шепот, вскарабкалась на сиденье своего квадроцикла, завела двигатель с диким рёвом, заглушив на секунду все разговоры в лагере. Она вскинула руку с неоново-зелёной банданой и проорала на ломаном французском, смешанном с английским, так, что её было слышно на другом конце бивака: — LE STRANGE CAPITAL! LES GAZELLES FOLLES! ЗАРЯЖАЕМ СВОИ КВАДРИКИ И ЗАВТРА СМОЕМ ЭТУ ПУСТЫНЮ В УНИТАЗ ИСТОРИИ! YAHOOOO! Рёв двигателя смолк. В наступившей тишине было слышно лишь потрескивание костра и тяжёлый, полный смертельной усталости вздох Беллатрикс. Нарцисса, не отрываясь, протирала линзы своих солнцезащитных очков дезинфицирующей салфеткой. Гермиона просто закрыла глаза, мысленно повторяя мантру: «Девять дней. Всего девять дней. Я пережила их плетку, их шокер и их утку. Переживу и это». Завтра — старт. Девять дней в аду. И их квартет, этот великолепный, уродливый, грешный спаянный комок противоречий, был готов к старту. Или нет. Но стартовый выстрел прозвучит в любом случае. И назад дороги не было. Только вперёд — в жаркое, пыльное, ослепительно-яркое и абсолютно безумное никуда под аккомпанемент рёва моторов и безудержного смеха Андромеды Тонкс. *** Ночь перед стартом. В огромной, техничной палатке царил странный полумрак, нарушаемый лишь мерцанием светодиодной гирлянды снаружи и светом луны, проникающим сквозь светоотражающую ткань. Воздух был густым от запаха нового нейлона, дорогого солнцезащитного крема и напряжения. На двух соединённых вместе надувных матрасах, в самом центре этого временного убежища, переплелись две фигуры. Гермиона и Беллатрикс. Это не была яростная схватка за власть, не наказание и не похабный стёб. Это было что-то редкое — медленная, почти нежная взаимность, рождённая от совместного страха перед завтрашним днём. Беллатрикс лежала на спине, её чёрные волосы растрепались по белой наволочке походной подушки. Гермиона, пристроившись на боку рядом, целовала её. Сначала в уголок губ, потом глубже, её язык скользил с почти исследующей нежностью. Её рука, обычно такая уверенная за клавиатурой, теперь неуверенно, но настойчиво скользнула под свободную футболку Беллатрикс. Пальцы нашли тёплую кожу живота, ребра, скользнули выше, к груди. Беллатрикс вздохнула — тихо, сдавленно — и приоткрыла рот под её поцелуем, её собственная рука вцепилась в каштановые волосы Гермионы, но не чтобы дёрнуть, а чтобы притянуть ближе. — Ты вся дрожишь, — прошептала Беллатрикс, отрываясь на секунду. В её голосе не было насмешки, только констатация. Её собственные пальцы опустились к поясу спортивных шорт Гермионы, нашли пуговицу. — От тебя, — солгала Гермиона, чувствуя, как расстёгивается её ширинка. На самом деле это был страх. Перед пустыней. Перед неудачей. Перед тем, что завтра всё это жалкое подобие контроля рассыплется в пыль. Беллатрикс, кажется, поняла. Она не стала спорить. Вместо этого она перевернулась, прижав Гермиону к матрасу, и взяла инициативу на себя. Её поцелуй стал властнее, но в нём была странная, успокаивающая уверенность. Её рука, тёплая и сухая, скользнула вниз, в открывшиеся шорты, миновала край хлопковых трусиков и нашла влажную, вздрагивающую готовность. Она вошла двумя пальцами сразу — не грубо, но с той самой фирменной, не оставляющей пространства для сомнений, прямотой. Гермиона ахнула в её рот, её бёдра сами подались навстречу. Это был якорь. Боль, удовольствие, близость — всё, что отвлекало от мыслей о завтрашнем пекле. Она в ответ засунула руку в штаны Беллатрикс, нащупала горячую, гладкую плоть и начала водить пальцами по тому же влажному, знакомому пути. Они двигались в тихом, синхронном ритме, заглушая шёпотом и стонами далёкий вой шакала где-то в барханах. Казалось, на эти несколько минут ад пустыни отступил, оставив их в своём маленьком, шатком, наполненном взаимным спасением мирке. И именно в этот момент, когда дыхание Гермионы участилось, а пальцы Беллатрикс внутри неё нашли особо чувствительную точку, раздался рык. Низкий, недовольный, из угла палатки. — Охренеть, девочки, завтра в пять утра выезд, а вы тут устроили прелюдию к «Любовнику пустыни». Андромеда, спавшая в спальнике в двух метрах от них, приподнялась на локте. Её глаза блестели в полумраке как у хищницы, разбуженной не в час ужина. Она зевнула, обнажив зубы, и ткнула ногой в спящий рядом комок — Нарциссу. — Цисси, проснись. У нас тут живые картины. Белла у Гермионы в штанах копается. Ну, или наоборот. Темно, хуй разберёшь. Нарцисса, которой снился сон об идеально сбалансированной таблице влажности, открыла один глаз. Увидела сцену. Вздохнула. Закрыла глаз. — Не моя смена дежурства по наблюдению за вашими примитивными гормональными выбросами, — прошептала она в подушку. — И уберите этот влажный звук. Он нарушает акустический комфорт. Беллатрикс, не вынимая пальцев из Гермионы, повернула голову. Её лицо в лунном свете было похоже на маску разъярённой богини, прерванной на самом интересном месте. — Андромеда, — прозвучало тихо и смертоносно. — Если ты сейчас же не свернёшься калачиком и не притворишься мёртвым сусликом, я использую твою бандану, чтобы придушить тебя твоими же презервативами. — Ладно, ладно, не кипятись, — фыркнула Андромеда, но не ложась. Она с интересом наблюдала. — Просто хочу убедиться, что у вас силы на завтра останутся. А то вы там кончите, а утром в обморок упадёте от истощения. Я же за вас отвечаю, я капитан. — Ты капитан тонущего корабля из говна и палок, — выдавила Беллатрикс, но её ритм движений пальцами сбился. Магия момента была безвозвратно разрушена. Гермиона, сгорая от стыда, желания и дикого смеха, который предательски подкатывал к горлу, уткнулась лицом в шею Беллатрикс. — Всё, — простонала она. — Всё, давай спать. Утро наступило с безжалостной яркостью африканского солнца. Старт первого дня ралли напоминал сборы армии перед Ватерлоо, если бы армию набирали в сумасшедшем доме и выдавали ей квадроциклы. «Безумные Газели» предстали во всём своём великолепии: Андромеда в своём кожано-сетчатом комбинезоне, с неоново-розовой банданой и презервативами, торчащими из нагрудного кармана. Беллатрикс в безупречном, но уже слегка помятом белом комплекте, с лицом, на котором за ночь высеклось ещё три новые морщины гнева. Нарцисса в стерильном белом костюме с головы до ног, в трёх парах очков и с планшетом в руках, куда она заносила показатели атмосферного давления. Гермиона в простой практичной одежде, но с глазами, полными тихого ужаса. Стартовый выстрел прозвучал. Рёв десятков двигателей взметнул в воздух облака рыжей пыли. Их квартет, после пяти минут спора о том, кто за кем едет, рванул вперёд. Вернее, рванули трое. Нарцисса тронулась с места с такой осторожностью, будто вела не квадроцикл, а тележку с хрусталём по неровному полу. Первые километры были хаосом. Андромеда неслась впереди, оставляя за собой шлейф пыли и восторженные вопли. Беллатрикс ехала за ней, яростно ругаясь каждый раз, когда та сворачивала не туда, куда показывала карта. Гермиона пыталась держаться посередине, постоянно оглядываясь на отстававшую Нарциссу, которая двигалась строго по прямой, игнорируя кочки и стараясь не развивать скорость выше двадцати километров в час. Именно во время одной из таких вынужденных остановок, когда Нарцисса в очередной раз тормозила, чтобы «скорректировать курс по азимуту», а Беллатрикс и Гермиона подъехали к ней, и случилось это. Из-за ближайшей дюны, словно воплощение всех страхов Беллатрикс, появился он. Бедуин. Не молодой и отчаянный, а пожилой, с умными, смеющимися глазами на обветренном лице. Он ехал на утёсанном временем ослике и вёз вязанку хвороста. На голове у него была повязана традиционная куфия — шерстяной платок, защищающий от солнца и песка. Андромеда, увидев его, замерла на месте. Её глаза, скрытые очками в стиле «Безумного Макса», загорелись таким знакомым, опасным огнём научного и культурного интереса. Она заглушила двигатель. — Белла, смотри! — прошептала она, но так, что было слышно всем. — Настоящий! Как из тех романов! — Сиди, не двигайся, — сквозь зубы прошипела Беллатрикс, но было уже поздно. Андромеда соскочила с квадроцикла и, широко улыбаясь, направилась к бедуину. Мужчина остановил ослика, с интересом глядя на эту диковинную женщину в блестящем комбинезоне, поднимающую клубы пыли посреди ничего. — Салам алейкум! — крикнула Андромеда своим громким, радостным голосом. — Hello! Peace! Friendship! Бедуин, явно сбитый с толку, но вежливо кивнул: «Алейкум ассалем». И тут Андромеда совершила роковой жест. Её рука потянулась к нагрудному карману. Беллатрикс, поняв, что сейчас произойдёт, застыла в ужасе, как в замедленной съёмке. — Gift! For you! — Андромеда торжествующе вытащила оттуда один из своих разноцветных презервативов. Радужный, в яркой упаковке. Она протянула его бедуину. — For… for your camel! Protection! Very good! Наступила мертвая тишина. Даже ветер, казалось, затих. Бедуин посмотрел на упаковку в протянутой руке. Он медленно, очень медленно, поднял взгляд на сияющее лицо Андромеды. Потом его взгляд скользнул к трем другим окаменевшим женщинам. И затем, к всеобщему изумлению, его лицо озарила широкая, почти беззубая улыбка. Он рассмеялся — тихим, раскатистым, искренним смехом. Он что-то быстро сказал на арабском, явно шутливого и доброжелательного свойства, и сделал широкий жест рукой в сторону дальних дюн, явно приглашая всю эту безумную кавалькаду к себе. — Видишь?! — восторженно прошептала Андромеда, обернувшись к сестре. — Он зовёт нас в гости! Это же культурный обмен! Настоящий диалог! В этот момент время для Беллатрикс снова пошло. Она сорвалась с места, покрывая за три шага расстояние между своим квадроциклом и сестрой. Её рука, сильная как тиски, впилась в запястье Андромеды, вырывая радужный презерватив из её пальцев и швыряя его в песок. — ТЫ СОВСЕМ ОХРЕНЕЛА?! — её крик перекрыл даже далёкий рёв моторов других участников. — ТЫ ТОЛЬКО ЧТО ПРЕДЛОЖИЛА НЕЗНАКОМОМУ МУЖЧИНЕ В ПУСТЫНЕ ПРЕЗЕРВАТИВ ДЛЯ ЕГО ВЕРБЛЮДА?! КАКУЮ ЧАСТЬ «МЫ ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ ВЫЖИТЬ, А НЕ ЗАВОДИТЬ ПЕН-ПАЛОВ» ТЫ НЕ ПОНЯЛА?! Бедуин, наблюдая за этой сценой, продолжал смеяться, явно получив лучшее развлечение за последний месяц. — Белла, отпусти! Он же добрый! Он оценил мой жест! — ОН ОЦЕНИЛ ТЕБЯ КАК ХОДЯЧЕЕ ЦИРКОВОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ! А НУ БЫСТРО НА СВОЙ КВАДРИК! БЕГОМ! ЕСЛИ ТЫ ЕЩЁ РАЗ СЛЕЗЕШЬ С НЕГО БЕЗ МОЕЙ КОМАНДЫ, Я ПРИВЯЖУ ТЕБЯ К БАГАЖНИКУ И БУДУ ТАЩИТЬ ЗА СОБОЙ КАК СИГНАЛЬНЫЙ ФЛАГ! Андромеда, потирая запястье, с гримасой обиды поплелась к своему квадроциклу. Бедуин, махнув им на прощание рукой, поехал дальше, всё ещё тихо посмеиваясь. Нарцисса, наблюдая за этим с высоты своего седла, холодно констатировала: — Моя первоначальная оценка вероятности инцидента с местным населением была занижена на тридцать семь процентов. Вносим коррективы. Отныне Энди считается фактором повышенной биологической и дипломатической опасности. Гермиона просто опустила голову на руль и тихо застонала. Первый день. Они проехали всего пятнадцать километров. А впереди ещё восемь с половиной дней самого сюрреалистичного, самого позорного и, черт возьми, самого веселого ада на колёсах, который только можно было вообразить. И где-то в песке валялся радужный презерватив, как памятник их безумию. *** День второй. Пустыня сменила гнев на милость, или просто решила дать им ложное чувство уверенности. Бесконечное море барханов сменилось каменистым плато, простиравшимся до самого горизонта, где воздух дрожал от марева, сливая землю с небом в ослепительной, серебристой дымке. Солнце было не просто горячим — оно было тираническим, всепоглощающим диктатором, выжигающим все тени и мысли, кроме одной: «Вперёд». И они неслись вперёд. К их всеобщему изумлению, особенно Нарциссы, к концу второго дня они не просто не заблудились и не сломались — они лидировали в своём зачёте. Секрет оказался в неожиданном синтезе их безумия. — Андромеда, как и предсказывала, неслась первой. Её метод навигации был прост: «Куда красивее? Туда! Где больше пространства для безумного заноса? Туда!». Она была живым, шумным зондом, прокладывающим траекторию чистой интуицией и удачей озорника. — Беллатрикс ехала следом, её взгляд был прикован не к пейзажу, а к карте и треку на GPS, который естественно не работал. Она яростно корректировала курс, крича в рацию на Андромеду: «Левее, идиотка! Не в ту расщелину! Там геологическая аномалия, мы потеряем время!». Она превратила гонку в финансовый аудит местности, выискивая оптимальные «логистические коридоры». — Гермиона стала связующим звеном. Она слушала Беллатрикс, пыталась предугадать манёвры Андромеды и постоянно оглядывалась на четвёртую участницу, ставшую главной сенсацией. — Нарцисса. Да, именно Нарцисса. Преодолев первоначальный ужас, её аналитический мозг воспринял квадроцикл как сложную, но познаваемую систему. Она рассчитала оптимальный угол наклона корпуса на поворотах, идеальные обороты двигателя для разных типов грунта и выработала алгоритм дыхания для минимизации попадания пыли в лёгкие. К полудню второго дня она уже не ползла. Она ехала. Чётко, ровно, без суеты, развивая под восемьдесят километров в час по прямой, обгоняя на каменистых участках даже лихую Андромеду, которой мешали кочки. Она превратила адское ралли в решаемую научную задачу, и это было одновременно восхитительно и пугающе. Когда они, покрытые слоем рыжей и серой пыли, как призраки из иного мира, достигли отмеченного на карте места для ночёвки первыми, даже Беллатрикс позволила себе короткое, хриплое «Хм. Неплохо». Но триумф длился ровно до тех пор, пока не заглохли двигатели. Наступила тишина, оглушительная после часов рёва. И в этой тишине всплыл насущный, бытовой вопрос: ночлег. Посреди каменной равнины, под начинающим темнеть небом, усеянным миллиардами невиданных в Лондоне звёзд, развернулась новая битва. — Так, — сказала Андромеда, сбрасывая шлем и тряся спутанными волосами. — Я сегодня лидер по очкам стиля и вкладчик в общую скорость. Значит, я сегодня не дежурная по установке этого нейлонового ада. Моя смена — завтра. — Ничего подобного, — холодно парировала Беллатрикс, вытирая лицо безупречно белым, а теперь уже навсегда рыжим платком. — Ты же капитан? Капитан отвечает за всё. Значит, и за палатку. А я сегодня отвечала за навигацию и предотвращение столкновений с кактусами. Моя работа сделана. — Пусть Цисса устанавливает. Она же у нас всё умеет, — кивнула Андромеда в сторону сестры, которая уже расставляла по периметру будущего лагеря датчики движения, купленные неизвестно когда и где. Нарцисса, услышав своё имя, подняла голову. На её лице, под слоем пыли, было подлинное, почти человеческое выражение растерянности. — Я не знаю, как её устанавливать, — произнесла она чистым, ясным тоном, в котором не было стыда, только констатация пробела в знаниях. — Я изучала климатические сопротивления, аэродинамику и стресс-факторы для техники. Конструкция временного укрытия не входила в область моих исследований. Это нерациональное использование интеллектуальных ресурсов. Гермиона, видя, как у Беллатрикс начинает дёргаться глаз, а у Андромеды загорается огонёк нового скандала, вздохнула и сделала шаг вперёд. — Ладно. Я попробую, — тихо сказала она. — Я в детстве в походы ездила. Вроде бы помню. Андромеда торжествующе хлопнула её по плечу. — Вот и умница! А мы пока костёр организуем. У меня как раз идея родилась! Пока Гермиона, краснея от всеобщего внимания, пыталась разобрать тюк с палаткой и понять, какой конец куда вставляется, Андромеда с важным видом извлекла из своего бездонного рюкзака крошечный, блестящий титановый котелок, купленный ею в Лондоне «на всякий случай». — Видите? Говорила же, что пригодится! — объявила она, торжественно ставя котелок на сложенные в пирамидку камни. — Сегодня у нас будет ужин как у настоящих путешественников! Картошка, тушёная на огне пустыни! Она достала несколько картофелин, которые Гермиона предусмотрительно упаковала в сетку. Дело пошло. Даже Беллатрикс, скрепя сердцем, начала собирать сухой бурьян для костра. А потом Андромеда, с таинственным видом, вытащила из внутреннего кармана пакетик. — И для витаминов… — с нажимом сказала она, высыпая в котелок поверх картошки горсть мелкой, ярко-розовой… редиски. Той самой, купленной в эко-лавке в Лондоне за неделю до отъезда и чудом сохранившейся. Воцарилось молчание. — Это… это редиска? — недоверчиво спросила Гермиона. — Ты протащила её через пол-Африки? — прошептала Нарцисса, смотря на котелок как на биологическую диверсию. — Андромеда, — голос Беллатрикс был тихим и очень-очень медленным, — ты сейчас в наш единственный за день горячий ужин, в условиях экстремального дефицита калорий и воды, положила… редиску. Которая на 95% состоит из воды, которой у нас и так нет. Которая сгниёт через час в этой жаре. И которая на вкус, как ты сама говорила, напоминает «землю с перцем». — Это символ! — парировала Андромеда, уже защитно прикрывая котелок телом. — Символ связи с домом! С цивилизацией! С… с зелёным! Они ссорились, ругались, Беллатрикс требовала выкинуть «эту розовую мерзость», но в итоге редиска так и сварилась вместе с картошкой. И когда они, уставшие до костей, сидели вокруг костра, уплетая странное на вкус, но горячее варево, глядя на невероятный, сияющий звёздный купол над головой, это уже не казалось такой глупостью. Это было просто их общей, ещё одной, абсурдной деталью. А палатку тем временем устанавливала Беллатрикс. Потому что Гермиона, как выяснилось, тоже не помнила, как с ней обращаться, и чуть не сломала одну из упругих карбоновых стоек. И Беллатрикс, чертыхаясь, с лицом, выражавшим величайшее презрение ко всей ситуации, взяла дело в свои руки. Под её властными, точными руками нейлон и карбон послушно складывались в знакомую форму. Не идеально, но надёжно. И когда они наконец залезли внутрь, сбились в кучу на матрасах, пахнущие дымом, пылью, варёной картошкой и редиской, над ними сияли звёзды, а где-то вдалеке выл шакал, они чувствовали не только усталость. Они чувствовали что-то вроде дикого, нелепого, но непобедимого братства. И даже ворчание Беллатрикс: «Завтра, Энди, если я увижу в еде хоть один непредусмотренный протоколом ингредиент, я буду использовать твои дымовые шашки не по назначению», — звучало почти по-семейному. День третий. Их везение, казалось, достигло апогея. После нескольких часов бешеной гонки по раскалённому плато, когда даже Нарцисса перестала сверяться с термометром, просто чтобы не видеть цифры за +50°C, они наткнулись на чудо. Между двумя скальными выступами, в глубокой расщелине, прятался оазис. Небольшой, но настоящий. Несколько низкорослых, изогнутых ветром пальм, скудная зелёная поросль у воды и сам источник — небольшой, но удивительно живой ручей, вытекавший из-под скалы и тут же терявшийся в песке. Вода в нём была прохладной, прозрачной и, как позже подтвердила Нарцисса своим портативным анализатором, «условно пригодной для контакта с кожей при отсутствии открытых ран». Это был подарок богов, шейхов или просто слепой удачи «Безумных Газелей». Они заглушили двигатели и замерли в немом благоговении. Потом, не сговариваясь, как по команде, начали сбрасывать с себя одежду. Это не был стриптиз. Это было освобождение. Стягивали потные, прилипшие к телу, пропахшие бензином и пылью комбинезоны, спортивные топы, шорты, бельё. Всё летело на горячие камни — дорогое бельё «La Perla» Беллатрикс, практичный хлопок Гермионы, боксеры и сетчатый топ Андромеды, стерильный комплект Нарциссы. Они скинули с себя не просто ткань, а три дня напряжения, страха, ярости и безумного драйва. Первой в воду, с диким воплем, прыгнула Андромеда. Вода оказалась по пояс. Она окунулась с головой, а потом встала, отряхиваясь, как собака, сверкая на солнце мокрой кожей, усеянной татуировками и свежими царапинами. За ней, с более сдержанным, но не менее жадным вздохом облегчения, вошли остальные. Вода была божественной. Она смывала не только грязь, но и границы, иерархию, остатки стыда. Они были просто четырьмя женщинами — уставшими, сильными, выжившими и на удивление лидирующими в этой безумной гонке. Гермиона, стоя по грудь в воде, с наслаждением поливала себе голову, когда к ней подплыла Нарцисса. Блондинка была похожа на русалку из античного мифа — бледная кожа, светлые волосы, прилипшие к щекам и плечам. Её синие глаза, обычно такие холодные, сейчас отражали бирюзу неба и воду. Она не сказала ни слова. Просто подплыла вплотную, обвила руками шею Гермионы и прижалась к ней всем телом. Их мокрые груди соприкоснулись, кожа к коже. Гермиона вздрогнула — не от холода, от неожиданности и этой внезапной, молчаливой нежности. Нарцисса наклонилась и поцеловала её. Медленно, глубоко, с той же исследующей тщательностью, с какой она изучала карту. Её язык скользнул между губ Гермионы, её мокрые руки скользнули по её спине, вниз, к пояснице, прижимая ближе. Это была не страсть, а утверждение. Утверждение связи, странной и прочной, что возникла между ними в этом аду. В нескольких метрах от них, на мелководье у самого берега, разворачивалась иная сцена. Беллатрикс, её чёрные волосы, распущенные и мокрые, падали на плечи, прижала Андромеду спиной к гладкому валуну. В её руках была не плеть и не шокер, а чёрный, матовый страпон, часть той самой «полевой экипировки», которую они взяли с собой — на всякий случай, как шутила Андромеда. — Ты сегодня слишком много кричала в рацию, — прошептала Беллатрикс, смазывая силикон слюной, её губы были в сантиметре от уха сестры. — И свернула не туда на шестом километре. Это штраф. — Ой, только не это… — застонала Андромеда, но её тело выгнулось навстречу, а руки вцепились в скользкий камень. — Именно это, — властно сказала Беллатрикс и вошла в неё одним резким, глубоким движением. Андромеда вскрикнула — не от боли, а от этого грубого, властного заполнения здесь, на открытом воздухе, под палящим солнцем, в прохладной воде. Беллатрикс начала двигаться, её бёдра бились о ягодицы сестры, разбрызгивая воду. Её руки обхватили Андромеду за талию, держа её в железной хватке. Это был не секс утех. Это был ритуал доминирования, выяснение отношений через плоть, смесь наказания и поощрения, понятная только им двоим. Им было наплевать, увидят их или нет. В этот момент они были властительницами этого оазиса, этого дня, этой пустыни. А Гермиона и Нарцисса, слившиеся в поцелуе, лишь изредка прерывали его, чтобы перевести дыхание и наблюдать краем глаза за бурной сценой рядом. И в этом не было ревности. Было странное, полное принятие. Такова была их дикая, неправильная норма. Когда страсти улеглись, и все четверо, тяжело дыша, просто стояли в воде, обмываясь, случилось ещё одно чудо. Вернее, его сотворила Андромеда. Выбравшись на берег и отряхиваясь, она вдруг ахнула и рванула к одной из пальм. — Смотрите! — крикнула она, указывая на неприметные кусты с мелкими листьями у её подножия. — Каперсы! Настоящие, дикие! Она, не боясь колючек, набрала пригоршню мелких, тёмно-зелёных бутонов. — Ты хочешь сказать, что ты, человек, который путает кинзу с петрушкой, узнала в пустыне каперсы? — недоверчиво спросила Беллатрикс, уже натягивая штаны. — Я же художник! Я чувствую форму, цвет, потенциал! — парировала Андромеда, сияя. — И я читала путеводитель в самолёте! Там была глава «Съедобные дары пустыни»! Это они! Они снова собрались у котелка, который Андромеда с гордостью поставила на новый, сложенный Гермионой очаг. В кипящую воду полетела тушёнка из аварийного запаса, немного риса и — как триумфальный венец — горсть тех самых каперсов. Нарцисса, скептически изучив один бутон, признала: «Да, это скорее всего "Capparis spinosa". Уровень алкалоидов, вероятно, безопасен после термообработки». Аромат тушёнки с дикими травами пополз над оазисом. Они сидели вокруг костра, уже одетые, но ещё с влажными волосами, с кожи которых испарялась прохлада воды. Они ели из одного котелка, передавая друг другу, их тела легко соприкасались — колено к колену, плечо к плечу. Пустыня вокруг была безмолвной и безжалостной. Но здесь, у этого крошечного ручья, под пальмами, среди скал, кипела странная, грешная, невероятно живая жизнь. Они были грязные, уставшие, слегка безумные и абсолютно счастливые. И их ждала ещё половина пути. Но сейчас, в этот вечер третьего дня, они чувствовали себя не просто командой. Они чувствовали себя чем-то большим. Семьёй. Самой безумной семьёй на свете, сварганенной из похоти, ярости, абсурда и этой невероятной, дикой, вольной близости где-то на краю света.