Мертвые бабочки запорхали

Зевс черпает из сосудов добро и зло и посылает людям.

Гермиона чувствовала себя большим и сильным растением, по ошибке пересаженным в тесный горшок. Внетелесное существование медленно, но неумолимо меняло её: сознание вытягивалось, раздвигало границы, отступало от человеческой формы — в пространственную, почти абстрактную реальность. Мысли перестали кружиться вокруг мирского: исчезли мелкие тревоги — боль от ушибленного мизинца, чувство голода, усталость после бессонной ночи. Всё это, казалось, занимало не больше пятой части её внимания. Остальное — чистое восприятие. Фоновое знание о собственной смертности никуда не делось, но утратило остроту: страх больше не подгонял, не заставлял спешить. Исчезли и старые переживания вроде «что они обо мне подумают» или «достаточно ли хорошо я выполнила это задание». Гермиона считала себя сильной личностью, была уверена в себе, полагала, что чужое мнение её ничуть не задевает, но смерть открыла глаза на суровую реальность. Человек слаб и немощен сам по себе; как бы ни хотелось вырасти и стать сильнее, вряд ли кому-то удастся сделать это быстро и легко. Теперь она понимала, как бренное тело мешает буквально всему — например, перемещениям в пространстве и времени. Люди банально не могут исследовать вселенную из-за этого куска мяса с костями. Такие мысли стали посещать её зимой, пока она наблюдала за падающими снежинками из окна библиотеки. Позже пришло смирение — она отпустила. Призрак гриффиндорки всё ещё следовал распорядку дня. Иногда погружалась в подобие сна, но чаще просто существовала, позволяя времени течь сквозь себя. Утро сменялось вечером, библиотека пустела, шаги стихали — и она оставалась одна. Учебный год подходил к концу, последний весенний месяц доживали те, кто ещё умел ждать каникул. После отбоя она начала подниматься в башню Гриффиндора. Сидела у камина, клубясь в тепле, слушала чужие разговоры, смотрела, как живые проживают свои маленькие драмы. В эти вечера особенно навязчивым становился один вопрос: какой была бы её жизнь сейчас, останься она живой? Скорее всего, она тоже вернулась бы в Хогвартс, чтобы доучиться последний год и поступить в магическую академию Шармбатон. Ей хотелось бы развиваться в науках — например, в трансфигурации или даже нумерологии, достичь высот в академической сфере, завести семью, родить и воспитать ребёнка. Но сперва, конечно, нужно было найти родителей, восстановить их память, а потом уже жить по этому списку, плывя по течению счастливой жизни. Интересно, сколько должно пройти времени, чтобы она перестала горевать о себе? И есть ли у призрака возможность просто испариться, словно дымка в морозный день? Как же невыносимо хотелось увидеть маму с папой, своих друзей... Гермиона тяжело вздохнула и отправилась в башню Слизерина. Там обитал один белобрысый хорёк, который, сам того не ведая, ежедневно напоминал ей, что она когда-то действительно жила и общалась с людьми. Гермиона чувствовала связь с ним. Из того мира у неё остался только Малфой; лишь он странным образом успокаивал и помогал смириться с накатывающими переживаниями. Его жизнь означала и её существование. Драко стал для неё чем-то вроде маяка, на который Гермиона теперь ориентировалась — за неимением выбора, конечно же. Левитируя сквозь этажи Хогвартса, она опустилась в подземелья замка. Прошла сквозь пару стен — и вуаля, перед ней общая гостиная Слизерина. Внутри царил полумрак, свет исходил лишь от камина. Было около одиннадцати вечера, и на первый взгляд помещение было пусто, но, присмотревшись, она заметила в дальнем углу парочку. Они ютились вдвоём на маленьком кресле, обитом изумрудной тканью; откуда-то доносилась тихая музыка. Пара увлечённо обсуждала что-то шёпотом, иногда прерываясь сдержанным смешком. Они говорили прямо друг другу на ухо, отчего атмосфера казалась очень интимной. Гермиона застыла на мгновение, наблюдая за ними. Они выглядели такими счастливыми, их лица излучали радость и покой. Она давно решила для себя, что не станет подсматривать за сценами «такого рода» — это казалось ей низким, вторжением в интимные моменты между влюблёнными. Но любопытство иногда брало верх, и она задержала взгляд на паре. Гермиона попыталась представить: что бы она чувствовала, окажись на месте той девушки? Какие ощущения испытываешь, когда парень гладит ладонью кожу бедра, продвигаясь выше? Что она могла бы почувствовать и о чём подумать? Слыша тихое, но учащённое дыхание девушки, Гермиона заключила, что это, должно быть, приятно. Отогнав ненужные мысли, она решила не нарушать уединение своим присутствием и проследовала дальше по коридору, в нужную ей комнату. После смерти у неё появилась возможность оценить его непредвзято, рассмотреть со всех сторон и вынести честный вердикт: заслужил ли Драко Малфой ту неприязнь и антипатию, что она испытывала к нему при жизни? По правде сказать, заглянуть за кулисы жизни слизеринского принца поначалу казалось ей отвратительным, постыдным и неправильным, но в то же время — любопытным, притягательным и жутко интересным. Когда она вошла, Драко отжимался от пола на одной руке. Его лоб покрыла лёгкая испарина, лицо раскраснелось. Он не считал вслух, просто раздражённо опускался и поднимался. На нём была промокшая серая футболка и чёрные льняные брюки. Видимо, что-то его вывело: вокруг были разбросаны разорванные в клочья бумаги, а выражение лица выдавало глубочайшее раздражение. Гермиона вздохнула про себя и уселась по-турецки на пол, у изножья его кровати. Ей нравилась его комната — довольно уютная, с тёмными, почти чёрными оттенками зелёного, множеством подушек и стопками книг у кровати. Письменный стол стоял справа от входа, а две другие кровати располагались в дальних углах. Гермиона поджала ноги и упёрлась подбородком в колени. Пот с его лба уже капал на ковёр. Он сменил руку и весь покраснел, даже уши стали насыщенно-розового цвета, но останавливаться не собирался. Так продолжался час, после чего он сменил упражнение на скручивания. Словно беседуя с тенью давно ушедших дней, она не выдержала и заговорила вслух: — Если бы ты узнал, что я наблюдаю за тобой сейчас, наверное, проклял бы меня в ту же минуту. Да я бы и сама поступила так же, без сомнений. Но этого всё равно недостаточно, чтобы уйти отсюда. Да и куда мне идти? Гарри и Рон будто забыли о существовании Хогвартса, могли бы и профессора Макгонагалл навестить ради приличия. Вот уже почти год прошёл с моего заточения в этом замке — без тела, без друзей, без смысла. До чего же я жалка: провожу свободное время в твоей компании, даже не спросив разрешения. Он, разумеется, ничего не услышал. Зачем она продолжала это делать? Чёрт его знает. Зачем приходила и наблюдала за столь интимными моментами жизни белобрысого хорька каждый день, даже когда он оставался один? Для неё это было скорее контрпродуктивно. Без зазрения совести она позволяла себе следить, как Малфой работает над проектом в библиотеке, или ходит на лекции, которые могла бы посещать и она, останься в мире живых. Как будто она всё ещё человек, такой же студент, как и он. Но это было не так, и чтобы смириться, требовалось время. Много времени. Наверное, это и было одной из причин, почему она продолжала навещать его. А ещё — жалость, интерес и некий тайный магнетизм. Драко уже перебрался в кресло после упражнений. Отдышавшись, он высушил футболку заклинанием, выпил стакан воды, убрал беспорядок, размял шею и окинул безрадостным взглядом сначала свои руки, а потом — обстановку, словно забыв, где находится. Вздохнув и откинув волосы назад, Малфой сел, закинул ноги на стол, взял огромный фолиант и начал читать. Его брови сдвигались на особо сложных местах, а в пальцах он вертел палочку, перекатывая её по часовой стрелке в изящной ладони. Видимо, он немного успокоился, но не до конца отступившее раздражение выдавало нервное подёргивание ноги. — Знаешь, — тихо продолжила она, — иногда я скучаю по тому, как ты меня ненавидел. Тогда я была кем-то. Сейчас — просто тень. Я больше не считаю тебя врагом. Даже если ты снова назовёшь меня грязнокровкой… мне всё равно. Я уже мертва. Я не могу даже заговорить с тобой — просто не вижу в этом смысла, ведь это ничего не изменит. Просто появится один человек, который будет помнить меня не как живое воспоминание, а как умершего врага. А вот я тебя врагом уже не считаю. Даже если ты снова будешь орать мне в лицо всякие гадости, мне всё равно... Она перевела взгляд с него на книги, пытаясь отвлечься. За это время Гермиона успела изучить повадки слизеринского принца, хотя и старалась проводить с ним меньше времени. Эта зацикленность на нём щекотала нервы, в ней было что-то неправильное. Ведь это её злейший школьный враг, самый заносчивый придурок, которого она когда-либо знала, — Гермиона даже разбила ему нос на третьем курсе! А теперь, видите ли, таскается за ним по замку каждый день, наблюдает после отбоя. Малфой почти не получал писем; она пару раз видела, как он отвечал матери, иногда игнорировал её письма по несколько дней, но всё же сдавался и писал короткий ответ. Письма от Люциуса и Пэнси она видела всего пару раз за год, от Блейза — немногим чаще. Гермиона иногда задумывалась: почему она никогда не видела в его поведении ничего предосудительного? Это казалось странным — ведь она ни разу не застала его с девушкой или за самоудовлетворением, прости Мерлин. Может, это было случайным стечением обстоятельств, кто знает, но ей так не казалось. В любом случае, теперь её это абсолютно не интересовало. Просто если бы с ним был кто-то рядом, Грейнджер точно перестала бы приходить. Когда Гермиона представляла его с девушкой, её охватывало странное чувство — будто последний друг отворачивается от неё. Это было ощущение абсолютного одиночества, хотя они с Драко никогда и не были друзьями. Всё равно это ранило мёртвое сердечко Гермионы Грейнджер. Ведь разделять его тяготы стало так привычно и умиротворяюще; без этого ей было бы очень трудно. С ним она была не одна. Она начала думать, что завела себе невидимого друга. Вот только на самом деле это Драко себе его завёл, сам того не ведая. Так или иначе, её душа понимала: она перестала бы навещать его, потому что в этом больше не было бы смысла.

***

Профессор Омнитус нашёл её в Астрономической башне. Гермиона стояла у края, глядя вниз — не с высоты, а сквозь неё, словно мир под ногами был всего лишь тенью. Ночь была спокойной, звёзды — равнодушно яркими. — Вы снова слишком близко к живым, — произнёс Омнитус вместо приветствия. Голос его, как всегда, звучал так, будто он давно знал ответ на любой вопрос и потому не спешил. — Я не касаюсь их, — тихо ответила Гермиона. — Даже не говорю. — О, милая моя, — усмехнулся он. — Поверьте, для мира живых этого более чем достаточно. Она не обернулась. — Иногда мне кажется, — сказала она после паузы, — что я застряла. Ни там, ни здесь. Я наблюдаю, но не участвую. Жду… и не знаю чего. — Классическое состояние, — кивнул Омнитус. — Между прочим, куда более мучительное, чем смерть. Смерть — вещь, в сущности, очень конкретная. Гермиона наконец посмотрела на него. — Вы говорите так, будто… вам это знакомо. — Потому что так и есть, — спокойно ответил он. — Я умер трижды, прежде чем понял, что это не конец. — Трижды?.. — Первый раз — телом. Второй — когда понял, что жизнь без тела не имеет прежних правил. А третий… — он сделал паузу. — Когда отпустил надежду вернуться тем, кем был. Она молчала, жадно вслушиваясь. — Вам кажется, — продолжил Омнитус, — что вы остались ради них. Ради друзей. Ради замка. Ради памяти. Но на самом деле вы остались ради вопроса. — Какого? — прошептала она. — Кем вы теперь являетесь, если всё, чем вы были, закончилось. Эти слова ударили точнее любого заклинания. — Я не хотела умирать, — сказала Гермиона. — Я не была готова. Я… не успела. — Никто не успевает, — мягко, почти ласково ответил Омнитус. — Это один из величайших обманов жизни — мысль, что когда-нибудь будет достаточно времени. Он приблизился, завис рядом, не вторгаясь. — Смерть не отнимает смысл, мисс Грейнджер. Она отнимает оправдания. — Я не понимаю. — При жизни вы всегда могли сказать: «Потом». Потом поговорю. Потом признаюсь. Потом выберу иначе. После смерти остаётся только «сейчас». И это пугает куда сильнее. Гермиона опустила взгляд. — А если я ошиблась? Если мне следовало уйти? — Возможно, — пожал плечами Омнитус. — Я не утешаю. Я наблюдаю. Иногда уход — мудрость. Иногда — бегство. Но остаться и осознать, зачем ты осталась, — редкая смелость. — А вы? — спросила она. — Почему вы здесь? Он улыбнулся — тонко, почти устало. — Потому что мне было интересно, что будет, если я перестану быть профессором, магом, человеком… и стану просто сознанием. — И что вы узнали? — Что жизнь и смерть — это не противоположности. Это разные формы внимания. Она нахмурилась. — Живые чувствуют через тело. Мы — через смысл. Вы уже начали чувствовать иначе, — он посмотрел на неё пристально. — Вы замечаете тех, кто трещит по швам. Тех, кто стоит на границе. Это не случайно. Она сразу поняла, о ком он говорит. — Это опасно? — спросила она. — Да, — честно ответил Омнитус. — Потому что вы можете привязаться. А привязанность — единственное, что удерживает нас здесь сильнее воли. — Но вы ведь не жалеете? Он задумался. — Иногда, — признался он. — Но если бы я ушёл, я бы так и не узнал, что даже после смерти можно измениться. Гермиона почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. — Вы не обязаны решать сейчас, — добавил он мягче. — Вечность терпелива. Но помните: вы уже не та, что раньше. И чем дольше вы будете отрицать то что стали другой… тем болезненнее будет следующий шаг. — Какой? — тихо спросила она. Омнитус посмотрел вниз, туда, где в окнах горел свет. — Тот, где вы перестанете быть просто тенью. И начнёте быть.