Мертвые бабочки запорхали

Кто ничего не ждёт, никогда не будет разочарован.

Почему это оказалось труднее, чем он думал? Вопрос, который Драко задавал себе каждое утро, глядя в зеркало на бледное отражение с тенями под глазами. Он выстраивал план, простой и ясный, как геометрическая теорема: продержаться до экзаменов ЖАБА, дойти как до финишной черты, и исчезнуть — не только из этих проклятых стен Хогвартса, но и из чужих мыслей, из самого поля зрения мира. Плевать на всех, кто до сих пор видит в нём не человека, но всего лишь бывшего приспешника одного из самых тёмных волшебников магического мира. Живя так, можно легко стать мастером мимикрии. Драко очень надеялся, что последний год пройдёт тихо, без драм, без глупых столкновений. Но все вокруг так пристально наблюдали за ним, будто ожидали, что он вот-вот устроит кровавую резню прямо в школе — нечто сродни тому, чем промышлял Реддл, — а после этого смогут сразу упечь его в Азкабан. Взгляды преследовали его — невидимые щупальца, цепляющиеся за спину. На занятиях, в коридорах, даже в полумраке гостиной Слизерина, где воздух густел от настороженного молчания. Все наблюдали. Ученики, преподаватели, даже портреты на стенах. Исключений не было — вся эта многоглазая толпа ждала, когда же он сорвётся, когда бледная маска спадёт и явит им истинное лицо. В такие моменты ему неистово хотелось задержать дыхание, раствориться в бурлящей мгле и похоронить себя в тесной яме на опушке Запретного леса. А ведь Драко Малфой даже никого не убивал — лишь однажды пытал Круциатусом по приказу Тёмного Лорда, за что никогда не смог бы испытывать гордость. Это было самым ужасным его воспоминанием. Иногда оно прорывалось в сны, несмотря на возведённые им самые высокие стены окклюменции. Так же, как и со смертью Блейза, он отодвинул всё самое болезненное на задворки подсознания, словно похоронил это внутри себя и старался не навещать эти могилы. Это была его классическая реакция — слабак, который так и не смог измениться. Таким он считал себя. Таким ли он был на самом деле? Хотелось бы верить, что нет. Атмосфера в замке была похожа на воздух после грозы: чистый, но наэлектризованный, полный тишины, в которой слышен каждый шорох. Чистокровные студенты, прежде возвышавшиеся над другими, теперь напоминали ночных птиц: двигались бесшумно, стараясь не задеть крылом ни одну ветку внимания. Слизеринцы старались лишний раз не высовываться: вечеринок почти не устраивали, ещё сильнее разбились на мелкие группировки и довольно скромно проводили время, практически не покидая башню. Драко следовал их примеру и после занятий проводил досуг достаточно мирно. В команду по квиддичу его уже никто не взял бы, так что ему оставалось лишь летать в одиночестве. Обычно он делал это по вечерам, после уроков по уходу за магическими существами. Остальные ученики вели себя по-разному. Некоторые предпочли просто вернуться и продолжить жить и учиться без оглядки на прошлое — как и раньше, проводить время с друзьями, решать свои проблемы и невзгоды, улыбаться и радоваться каждому новому дню. Другие же не смогли пережить потери и обиды, принесённые войной, и всячески старались выместить свою боль и злость на оставшихся слабых звеньях. Малфой слышал, что сформировалась группировка из шести учеников разных факультетов, которые считали своим долгом преподать урок всем вернувшимся в замок Пожирателям смерти. Они частенько подмешивали ему всевозможные яды в еду и напитки, подстерегали после занятий и обливали зловонным киселём из конюшни Хагрида. Драко точно знал имена и факультеты каждого члена этой «банды». Первым был Майки Уокер с Когтеврана, шестой курс — высокий, с тёмными глазами и кудрявыми волосами. С ним держались двое его дружков с того же факультета: Брайан Питерсон — невысокий, но коренастый парень с соломенными волосами, и Стефан Тэйт — юноша среднего роста и телосложения с дредами. К ним примкнули двое пуффендуйцев с седьмого курса: Ричард Оуэн — рыжеватый, веснушчатый толстячок, и Дэниел Дэвис — довольно симпатичный, на первый взгляд ничем не примечательный парень с голубыми глазами и длинными тёмными волосами. Завершающим звеном оказался шестикурсник с Гриффиндора — Стэнли Мун, огромный и мощно сложенный загонщик. Эти гномы никогда не нападали в открытую. Он не мог поймать их с поличным, но точно знал — это были они. После каждого инцидента за их столом раздавался жуткий смех, и всё это представление напоминало ему стаю шакалов, пытающихся укусить раненого льва. Отнять добычу, вытеснить его из занимаемой ниши — вот что они пытались сделать? Он лишь усмехался, принимал заранее приготовленный антидот и продолжал есть. Иногда ему не удавалось полностью нейтрализовать последствия принятых ядов и настоев — тогда приходилось обращаться в больничное крыло. После этого он корректировал состав противоядий, варил новые зелья и всё глубже погружался в изучение целебных настоев. Перед едой он начал проверять блюда простыми диагностическими чарами — на наличие слюны и прочих физиологических жидкостей, а также накладывал защитные заклинания на одежду и обувь. Ему чертовски хотелось ответить этим уродам, но это означало бы проиграть. Его тут же привлекли бы к ответственности по всей строгости, а это отребье получило бы именно то, к чему так примитивно стремилось. Кто бы мог подумать, что сам Драко Люциус Малфой будет терпеть буллинг от этих недоносков? Горные тролли и то умнее. Он злился. Но ощущения были бы хуже, если бы не настой Амелии. Благодаря этому ему удавалось держать себя в руках, задирать подбородок и презрительно смотреть на шайку гиен. Если бы рядом был Блейз, всё было бы не так паршиво. Он часто думал об этом, сидя в полном одиночестве в тёмном закоулке библиотеки, где обычно переводил дух после занятий, особенно остро ощущая, как скучает по лучшему другу. Блейз обязательно придумал бы пару-тройку мерзких способов поставить этих болванов на место, подбодрил бы нужными словами — и всё сразу стало бы проще. Но его рядом не было. Это причиняло боль и не давало думать ни о чём другом. Скорбь отнимала слишком много душевных сил. Многие начали встречаться. К нему тоже пару раз пытались подступиться девочки с Когтеврана и одна слизеринка, на два года младше. Ему это казалось насмешкой — а может, и вовсе чьим-то спором. Последний раз секс у него был три года назад, и он почти забыл, каково это. Когда мысли случайно забредали в ту сторону, он лишь понимал, что пока не встретил ту, кто смог бы ему помочь. Да и как её вообще встретить, если он ни с кем не общается? Ему было не по себе. Получался замкнутый круг — змея, пожирающая собственный хвост. Вот что сделал Люциус со своим сыном. Не стоило принимать эти капли без жены — во всех преданиях после прапрадеда у испытуемого обязательно была супруга. Люциус тоже принимал Амелию, но всего год и уже будучи женатым. Затем ему пришлось уехать по работе и сосредоточиться на чрезвычайно важном деле для молодого Тёмного Лорда, поэтому он и достал семейный рецепт. Вероятно, он даже помыслить не мог, что его сын не захочет выходить из-под действия зелья после окончания войны. Возможно, Люциус считал, что у Драко с Пенси что-то серьёзное — сильная симпатия, которая приведёт их прямиком под венец. Но это было не так. Она помогла ему лишиться девственности, а потом какое-то время они просто удовлетворяли потребности друг друга — не более. Как личность она не смогла бы привлечь его ни при каких обстоятельствах. Ему нравились умные девушки, способные постоять за себя, с хорошей самооценкой. Он ценил верность — ему было важно быть уверенным в партнёрше так же, как в себе. Нарцисса всегда была предана отцу: что бы ни случилось, она шла за ним, и Люциус никогда не сомневался в ней. Это была та роскошь, о которой грезил и сам Драко. Он хотел, чтобы его душа принадлежала только ей, как и его тело. Возможно, это убеждение укоренилось в нём под действием Амелии Аурелии, ведь он не чувствовал даже платонического влечения к другим девушкам. Всё, на что он был способен, — иногда размышлять о «той самой»: какой она должна быть, на что в первую очередь стоит обратить внимание, чтобы не упустить шанс выйти из-под действия зелья. Отец и мать регулярно писали ему, сообщая о намерении женить его сразу после окончания учёбы — на совершенно незнакомой аристократке с французскими корнями. Драко никак это не комментировал. Ему было, откровенно говоря, всё равно — лишь бы они не трогали его и не мешали заниматься собственными делами. Мысли о создании зелья крутились в его голове, словно заевшая пластинка. Размышлять об этом он начал ещё тогда, регулярно наблюдая за пытками Пожирателей смерти. Воздействие тёмной магии было частым — и для него самого, и для его родителей. Когда его собственное тело выворачивало наизнанку чужое заклинание, когда боль стирала границу между «я» и «не-я», оставалось лишь одно желание — прекратить быть. Стать неживым, нечувствующим. А потом, в липкой тишине после пытки, рождался вопрос: а что, если можно не прекращать быть, а просто… приглушить? Создать щит для разума? Исцелить душу? Возможно ли создать противоядие от Непростительного заклятия? Когда невыносимая боль лишает возможности дышать и ясно мыслить, она отнимает даже желание жить, полностью опустошает и истощает тело и душу. В такие мгновения Драко больше всего хотелось стать бесчувственным куском безжизненной субстанции. Можно ли притупить или хотя бы минимизировать боль от Круциатуса? Возможно ли создать действительно работающее зелье, борющееся с последствиями нанесённого организму вреда? Реально ли исцелить когда-то повреждённый разум волшебников, подвергавшихся этим пыткам? Эта теория полностью захватила его мысли. Он начал посвящать изучению этого вопроса всё своё свободное время в Хогвартсе. Родители Лонгботтома почти всю жизнь провели в больнице Святого Мунго из-за тётушки Беллатрисы — на них ему было чрезвычайно интересно взглянуть и проанализировать результаты увиденного. Он понимал, что ему необходимы хотя бы базовые навыки колдомедицины, чтобы лучше разбираться в том, как функционирует тело и какими способами на него эффективнее всего воздействовать. Драко подумывал обратиться к Помфри, чтобы расширить свой кругозор в лекарственных настоях и отварах — возможно, там же ему удастся прокачать навыки целительства. По правде говоря, это не вызывало у него особого интереса, но для достижения выбранной цели было необходимо овладеть этими знаниями и умениями. Проблема заключалась лишь в том, как это воспримут окружающие: пустит ли Помфри его в больничное крыло, не взбунтуются ли студенты, узнав, что он будет готовить для них зелья и присутствовать при лечении. Он начал черновой набросок письма Макгонагалл. Каждое слово в нём было минным полем. Ему предстояло объяснить нераскаявшемуся грешнику, почему ему нужно допущение к святая святых исцеления. А дальше уже не имело смысла загадывать реакцию общественности. Пусть будет что будет. Драко Малфой, вопреки всему, всё ещё мог выбирать — не как жить, а зачем.

***

Воздух в заброшенном классе зелий был неподвижным и спёртым, пахнущим пылью и ушедшими годами. Драко ставил тигель на столешницу, и звук — глухой, слишком громкий в этой тишине — отозвался эхом в пустоте. Он приготовился к долгой, одинокой работе, к привычному диалогу с ингредиентами и своими мыслями. На мгновение он замер, палочка застыла в полуподнятой руке. Драко показалось, что тишина стала другой. Как будто кто-то только что появился, и воздух ещё колышется, не успев сомкнуться. Ничего не изменилось. Ни скрипа двери, ни шагов. Он медленно выдохнул и попытался сосредоточиться. Заговор на измельчение паучьих лапок сорвался на полуслове. Его язык запнулся о внезапную, иррациональную уверенность: здесь что-то есть. Невидимое. Незваное. Присутствующее. Он повернулся. Никого. Только длинные тени от высоких окон ложились на каменный пол. Но одна из них — у третьего ряда столов — казалась чуть плотнее, чуть осознаннее. В ней не было ничего угрожающего. Было ожидание. Тихий, ненавязчивый интерес. — Кто здесь? — его голос прозвучал хрипло, нарушая заклятие тишины. Ответа не последовало. Но в воздухе, прямо перед его лицом, запахло не пылью, а чем-то неуловимо знакомым. Старыми книгами, высушенными травами и чистым, озонным послевкусием молнии. Запахом библиотеки и грозы. Это так отчётливо напомнило ему гриффиндорскую заучку. Сердце Драко упало, а потом забилось с такой силой, что он почувствовал пульсацию в висках. Он сделал шаг к той тени. Температура упала на пару градусов, но холод был не леденящим, а… внимательным. Как будто невидимый взгляд скользнул по его лицу. — Грейнджер, — прошептал он, и имя, сорвавшись с губ, обрело физическую плотность, зависло между ними. Его передернуло от того что он сказал это вслух. Ведь это просто запах, наваждение. Внезапно он почувствовал, как знакомая, язвительная логика, чужая и прекрасная, начала выстраиваться в его собственной голове. Незаконченные мысли сами собой додумывались до стройных умозаключений. Кристально ясное понимание пропорций в рецепте зелья, которое он бился решить неделю. Оно пришло не как озарение, а как подсказка. Как если бы кто-то молча взял его руку и провёл ею по нужной строке в невидимой книге. Он протянул руку, чтобы коснуться пустого пространства у третьего стола. Пальцы не встретили ничего, кроме прохладного воздуха, но кожа на тыльной стороне ладони запылала. Не жжением, а призрачным ощущением чужого касания, отголоском, дошедшим через годы и пропасть между мирами. Это было так необычно и ужасающе. Он будто бы ощутил её алгоритм. Это был стройный, неумолимый порядок, наведённый в хаосе его мыслей. Беспокойство улеглось, сменившись странной, болезненной ясностью. Драко прошептал, обращаясь к пустоте, или к своей фантазии: — Ты всегда была лучше в этом. В ответ — легкое движение воздуха, едва уловимое колебание пламени свечи. Словно вздох. Словно подтверждение. И тогда он понял одну вещь. Возможность встретить её призрак не пугала его. Он знал, что она могла остаться и гадал, это была игра его разума или правда. В этой мысли о её присутствии было больше близости, чем он испытывал когда-либо с живыми людьми. Он вернулся к тигелю. Руки не дрожали. Мысли текли, как отточенное лезвие по пергаменту. Он работал, и воображал, что в комнате их было двое: он — с его плотью, болью и тигелем, и она — с её незримым, безжалостным, исцеляющим порядком. Драко Малфой готовил зелье, и на этот раз чувствовал себя чуть меньше — монстром, и чуть больше — человеком.