Мертвые бабочки запорхали

Пропасть, в которую ты летишь.

Воздух в больничном крыле был густым и тяжёлым, как настой из сонных маков и старой боли. Он висел, словно отсыревшая марля — неподвижный, впитывавший каждый звук и запах этого места. В полуночной тишине, разорванной лишь мерным тиканьем магических хронометров мадам Помфри, застыли две бесформенные тени. — Его душа цеплялась за этот мир с таким отчаянием, — прошептал профессор Омнитус. Его голос был похож на скрип пергамента, разворачиваемого в подземелье. Гермиона не отводила взгляда от койки. Малфой лежал, словно резная фигура на саркофаге, бледный, почти прозрачный. Только слабый подъём груди под простынью выдавал в нём жизнь. Свежие шрамы на лице казались серебряными трещинами на фарфоре. — Я не понимаю, как это вообще стало возможным, — голос Гермионы дрожал, но не от слабости — от ярости. — Как вышло, что никто не защитил его… кроме призраков? Вы только вдумайтесь, профессор. Если бы меня не оказалось рядом, он бы умер. Просто истёк бы собственной кровью на холодном бетоне. Она резко взмахнула рукой. — И это — в Хогвартсе. Возмущение не просто звучало — оно висело в воздухе, тяжёлое, режущее, как натянутая струна. — О, я прекрасно это представляю, — спокойно ответил Омнитус. Его голос был сухим, почти бесцветным. — Потому что именно так мы с вами и умерли. Здесь же. В этих стенах. В собственной крови. Гермиона осеклась — всего на вдох. Этого хватило, чтобы злость сменилась болезненной, жгучей тенью. — Нет. Нет, это другое, — резко возразила она. — Вы погибли из-за несчастного случая. Как и я. Она шагнула ближе. — Если бы вы видели то, что видела я… вы бы не говорили мне успокоиться. Она металась по палате, как загнанный свет — беспокойный и резкий. Омнитус медленно перевёл взгляд на мальчишку в постели. Его тело было собрано заново. Мозг — восстановлен по частям. Крупные сосуды — заменены. Глаза — уничтожены и выращены вновь. Малфой существовал сейчас лишь потому, что магия ещё не решила, отпускать ли его окончательно. — Я не понимаю, — выдохнула Гермиона. — Как так вышло, что я… что он вдруг… Она запнулась. — …смог меня увидеть. — Ничего удивительного, — мягко произнёс Омнитус. — Магия редко ошибается, но часто следует за самым простым желанием. Он посмотрел на неё внимательно. — Ты захотела, чтобы он увидел тебя. Гермиона замерла. — Ты помнишь, как обрела привычную форму, когда к тебе вернулись воспоминания? — продолжал он. — В тот миг ты решила: никто из живых не должен тебя видеть. Удобное решение. Одиночество умеет притворяться безопасным. Он слегка наклонил голову. — Я не берусь судить, что именно подтолкнуло тебя к этому. Да это и не важно. Он сделал паузу. — Важно другое. Магия Хогвартса поддерживает искренние желания. Пока ты не хочешь быть замеченной — тебя не увидят. И если ты хочешь обратного… она тоже не станет спорить. Гермиона выслушала его молча. Потом — медленно покачала головой. — Нет. Я не думала об этом. Я говорила с ним — да. Но я не хотела, чтобы он меня увидел. Она сжала пальцы в волосах. — Что мне теперь с этим делать? — Ничего, — ответил Омнитус спокойно. — По крайней мере — пока. В его голосе появилась тень иронии. Он чуть улыбнулся. А теперь… — он вздохнул. — Расскажите мне всё с начала. Я, кажется, единственный призрак в этом замке, который умудрился проспать катастрофу. Гермиона медленно кивнула. — Это отвратительно даже вспоминать. Я не ожидала такой жестокости… Она сглотнула. — Утром я решила пойти с ним на занятие. Хотела услышать, как он будет защищать реферат по трансфигурации. Тема была… неожиданно хороша. Она рассказала о его передвижениях по школе, о коридоре и поджидавших шестерых студентах, пылающих оранжевым светом. — Всё случилось так быстро и неожиданно. Мун наложил Империус. Потом они утащили его под чарами дезиллюминации в заброшенный кабинет или скорее чулан. Было ясно — они готовились к этому уже давно. Гермиона стиснула зубы. — Когда начались пытки, я побежала за помощью. Я была в шаге от того, чтобы вмешаться самой. — Но не вмешалась, — мягко заметил Омнитус. — Потому что директор успела, — тихо ответила она. — А я… я бы не выдержала. — Мне всегда было любопытно, — задумчиво сказал он позже, — почему ты не показываешься ему? Она подняла глаза. — Это будет нечестно. Ни по отношению к нему. Ни по отношению к себе. Он слушал, не перебивая. — Ты проводишь с ним слишком много времени. — Это невозможно, — резко сказала она. — Он меня ненавидит. — Тогда зачем ты всё ещё здесь? — спросил Омнитус тихо. Пауза затянулась. — Потому что он держит меня на этом свете, — наконец призналась она. — Напоминает, что я была живой. Её голос стал почти шёпотом. — Но он к этому не готов. Омнитус кивнул. — Обычно такие люди выживают, — сказал он. — Сломанные, но не покорённые. Он уже собирался уйти, когда остановился. — И ещё одно, мисс Грейнджер. — Есть старый закон. Не прописанный в книгах, но вплетённый в саму сердцевину этих камней. Если живой, чья душа зацепилась за мёртвого, призовёт его по имени четырежды — с полной силой веры, с кровной необходимостью — молчание будет разорвано. Невидимое станет явным. Тень обретёт голос для диалога. В палате похолодело ещё сильнее. Гермиона почувствовала это всем своим нематериальным существом — вакуум, затягивающий её суть. — Он не сделает этого, — заявила она, но в её тоне впервые прозвучала трещина. — Он презирает меня. Моё имя для него — символ всего, что его раздражало, просто очередная грязнокровка. — Ты следила за ним весь этот год, — напомнил Омнитус, и его слова падали, как капли ледяной смолы. — Теперь ты очень хорошо знаешь его. Звук его шагов в пустом коридоре. Оттенок досады в голосе, когда он спорит сам с собой над свитком. Ты собрала всю информацию о нём по кусочкам, как сложную мозаику. Разве коллекционер не привязан к своей коллекции? Разве наблюдатель не влюбляется в объект своего наблюдения? И разве объект, почуяв чужой взгляд, не начинает… подозревать? — Это было исследование! — вспыхнула она, и вокруг неё воздух завихрился, увлекая за собой пылинки. — Чтобы понять! Чтобы доказать самой себе, что… Она замолчала. — Что что, мисс Грейнджер? — тихо спросил профессор. — Что под маской врага скрывалась родственная душа? Что его одиночество резонировало с твоим? Ты умерла, но не исчезла. Ты выбрала якорем не место, не воспоминание… а его. Самый нестабильный, непредсказуемый элемент в этой вселенной. Зачем? Долгая пауза. Тиканье часов звучало громко, как удары сердца. — Потому что он сражается, — наконец выдавила из себя Гермиона. Её голос стал тише, уязвимее. — Все его битвы — глупые, жестокие, проигранные — но он сражается. Даже когда сломлен. Даже когда загнан в угол. В его глазах… нет капитуляции. Только перегруппировка сил. Я восхищалась этим. Завидовала этой ярости к жизни. Мне её так не хватало. — И вот теперь, — медленно произнёс Омнитус, — его следующая битва может быть против тебя. Вернее, против твоего молчания. Он может начать искать объяснение тому проблеску. Его разум, даже травмированный, будет складывать пазл. Обрывок памяти здесь… смутное ощущение присутствия там… Запах пергамента и чернил, которого не было в комнате… Он будет искать. А магия Хогвартса обожает тех, кто ищет. Она подкидывает ключи. Намёки. И однажды, в минуту крайнего отчаяния, ярости или, что страшнее, ясности… он использует самое прямое заклинание из всех. Имя. — Четыре раза, — прошептала Гермиона, и это было похоже на приговор. — Четыре, — подтвердил Омнитус. — И когда прозвучит последний… дверь откроется. Не для него. Для тебя. Тебе придётся выйти из тени. И дать ответ. Не на вопрос «почему ты здесь?». А на вопрос «что ты со мной сделала?». Ты вторглась в его одиночество, Грейнджер. Нарушила священную границу. Рано или поздно придётся платить по счёту. Он начал растворяться, его суть втягивалась в холодный камень стены. — Будь готова. Магия уже взвешивает твои намерения на своих древних весах. Она ждёт его хода. И помни: в этой игре нет победителей. Только правда. А правда, как известно, чаще всего ранит. Призрак исчез, оставив после себя лишь ощущение пустоты и леденящее предчувствие. Гермиона осталась наедине с тишиной и спящим слизеринцем. Она подплыла ближе, преодолевая сопротивление сгустившегося воздуха. Её рука — призрак руки — протянулась, чтобы коснуться его щеки, но остановилась в миллиметре от кожи. Она чувствовала исходящее от него тепло. Это было невыносимо. Это было всё, чего она лишилась. — Не зови меня, Драко, — мысленно взмолилась она, вкладывая в эту просьбу всю силу своей воли, всю магию своего призрачного состояния. — Пожалуйста. Оставь меня в покое. Оставь нас обоих в наших клетках. В ту же секунду все огни пламени в больничном крыле взмыли вверх, вытянувшись в тонкие, синие, бездымные иглы. На одно мгновение. Затем рухнули обратно, замигали тревожно и беспокойно. Магия не приняла её мольбу. Она её зарегистрировала — как регистрирует вызов. И в этот самый миг, под действием регенерационных чар, зрачки Малфоя под сомкнутыми веками совершили быстрое движение — REM-фаза. Он что-то видел. Сон? Воспоминание? Его губы дрогнули. Не сложились в слово. Но в уголке рта появилось едва уловимое напряжение — то самое, которое Гермиона научилась распознавать за год наблюдений. Выражение упрямого, несгибаемого вопроса. Он начал искать. Ужас, холодный и ясный, как алмаз, пронзил её призрачную суть. Это не был страх разоблачения. Это был ужас перед неотвратимостью. Процесс запущен. Магия взяла их обоих в свою многовековую руку. И теперь будет сводить, как две части разбитого зеркала, до тех пор, пока они не увидят друг друга — не мимолётно, а пристально и бесповоротно. Она отплыла в самый тёмный угол, стараясь слиться с тьмой, стать меньше, тише, незаметнее. Но было поздно. Закон приведён в движение. Ожидает лишь первого слова. И где-то в глубине его израненного сознания, среди обрывков боли и синих вспышек, уже формировался слог. Её имя. Ждущее своего часа.