Мертвые бабочки запорхали

Как это страшно, что один — единственный человек так много значит, так много в себе воплощает.

Дорога к замку лежала через сверкающую от вечерней росы траву, над которой разливался серебристый свет луны, только-только поднявшейся над Запретным лесом. Полумна шла чуть впереди, и её светлые волосы в полумраке казались сотканными из того же лунного сияния, что мягко растекалось по склонам окрестных холмов. Гермиона молчала. Её мысли всё ещё были там — у квиддичного поля, где она стояла напротив него и чувствовала, как невысказанные слова комом застревают в горле, а сердце упрямо не желает подчиняться рассудку. Луна вдруг остановилась и наклонилась к какому-то растению, притаившемуся у самой тропинки. — Странно, — произнесла она задумчиво, — горечавка обычно закрывается к ночи. А эта — смотри — раскрыта. — Луна, — начала Гермиона, но та уже выпрямилась и посмотрела на неё своим особым, чуть рассеянным взглядом, который, однако, всегда попадал точно в цель. — Ты хочешь спросить, что я видела там, в коридоре? Когда ты не могла дышать? Гермиона замерла. Слова замерли на её губах, так и не успев сорваться. Внутренняя борьба длилась лишь мгновение, но оно показалось вечностью. Переборов себя, она всё же спросила: — Ты ведь что-то заметила? Луна не спешила с ответом. Она задумчиво посмотрела на замок, возвышавшийся вдали. Молчание стало почти осязаемым. — Заметила. И снова повисла пауза. — Он очень испугался… Гермиона непонимающе нахмурилась. — Малфой? Луна кивнула. — Его руки дрожали. Я думаю, ты не почувствовала — ты была без сознания. Но они дрожали. Она говорила спокойно, без тени удивления, словно пересказывала то, как ветер качал деревья. — Он стоял ко мне спиной, и я видела только, как он опустился перед тобой на колени. Прикасался к тебе очень осторожно. Будто боялся причинить тебе ещё больше боли. Гермиона почувствовала, как сердце пропустило удар. Луна ненадолго умолкла. — Хотя ты была без сознания, он всё время разговаривал с тобой. Она медленно подняла глаза. — Что… говорил? Луна задумалась, словно перебирая в памяти каждое слово. — Немного. Почти всё время повторял твоё имя. Гермиона прикрыла глаза. Перед внутренним взором снова вспыхнула та ночь: его лицо, склонённое над ней, осторожное прикосновение его ладони к её щеке, тепло его губ. Воспоминание было зыбким, словно сон на границе яви, но чувство, которое оно оставляло, оставалось удивительно настоящим. — Я не знаю, что это значит, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я тоже, — спокойно ответила Луна. — Но думаю, ты узнаешь. Когда будешь готова. Больше они не разговаривали. До самого замка их сопровождала тишина. Даже когда Полная Дама недовольно проворчала что-то о слишком позднем возвращении, Гермиона почти не услышала её. Даже когда в гостиной Гриффиндора кто-то окликнул её по имени, она не обернулась. Она молча поднялась в спальню, задёрнула полог кровати и долго сидела неподвижно, прижимая ладонь к груди, где всё ещё пульсировало их парное кольцо.

***

В подземельях Слизерина тем же вечером было неспокойно. Тишина здесь казалась тяжелой, вязкой, пропитанной зеленоватым сумраком, сочащимся сквозь толщу озера. Блейз Забини сидел в одном из кожаных кресел у камина, закинув ногу на ногу, и лениво перелистывал какой-то трактат по зельям, хотя уже минуты три не прочитал ни строчки. Теодор Нотт, вытянув длинные ноги к огню, казалось, дремал на диване, но его пальцы нервно постукивали по обивке, выдавая напряжение. Драко стоял у окна, глядя на колышущуюся за стеклом воду, и молчал. Он чувствовал их взгляды — даже не поворачиваясь. Чувствовал, как вопросы повисли в воздухе, горькие и неизбежные. Блейз был слишком наблюдателен, Тео — слишком умен. Оба видели, как он изнурен. Оба ждали, когда он перестанет врать. Хотя бы им. — Малфой, — голос Блейза разрушил тишину, но прозвучал нарочито небрежно. — Ты уже десять минут стоишь у окна. Я, конечно, понимаю, что вид из нашего подземелья захватывающий — рыбки, водоросли, тот же пейзаж, что и вчера, — но, может, повернешься? Посмотришь на живых людей. — Ничего не происходит, — голос Драко прозвучал ровно, но пусто, словно он читал строчку из учебника. — Врёшь, — коротко бросил Тео, даже не открывая глаз. В этом слове не было обвинения, только констатация факта. Драко медленно обернулся. В зыбком подводном свете его лицо казалось почти мраморным — осунувшимся, с залегшими тенями под глазами и глубокой, несвойственной его возрасту складкой между бровей. Он выглядел так, будто внутри него что-то медленно и неотвратимо ломалось. — Я не могу вам всего рассказать, — произнёс он наконец, и в горле у него предательски запершило. — И чем меньше вы знаете, тем лучше. Блейз закрыл книгу, отложил её в сторону — аккуратно, без стука. Поднялся. Неспешно, но в этом движении чувствовалась решимость. — Нет, Малфой. Не лучше. Он подошёл ближе — не вплотную, оставив другу право на личное пространство, но достаточно, чтобы Драко ощутил его присутствие как молчаливую поддержку. — Мы уже проходили это. Ты исчезаешь по ночам. Снейп смотрит на тебя так, будто каждую минуту ждёт плохих вестей. Ты ходишь с таким лицом, словно забыл, когда спал больше пары часов в неделю. — Он выдержал паузу, и его голос, обычно насмешливый, зазвучал низко и серьёзно. — Не держи нас за дураков. Мы тебя знаем. Драко опустил взгляд. Слова застряли где-то между желанием рассказать и липким ужасом последствий. — Объясни, — потребовал Блейз, но это требование было похоже на просьбу. — Не могу. Блейз шумно выдохнул, качая головой. Драко видел, как подрагивают желваки на скулах друга. Тот злился, но за этой злостью плескалось совсем другое — страх. Страх за него. — Это связано с Грейнджер? Вопрос упал в тишину, как камень в болото. Драко промолчал, лишь на секунду задержав дыхание. Блейз усмехнулся — без тени веселья, скорее с болью. — Молчание тоже бывает ответом. Тео распахнул глаза и теперь смотрел на Драко в упор. В его холодном, аналитическом взгляде читалось что-то новое — понимание. — Ты пытаешься защитить её… или нас? На этот раз Драко поднял глаза. В них читалась такая бездна усталости и странного, отчаянного упрямства, что Тео чуть заметно поморщился, словно от физической боли. — Всех. Этого одного слова, произнесённого почти шёпотом, хватило, чтобы в комнате стало оглушительно тихо. Теодор первым нарушил молчание. Он больше не анализировал, он делал выводы: — Значит, опасность реальна. Драко ничего не ответил, лишь его пальцы сильнее вцепились в спинку ближайшего кресла, выдавая внутреннюю дрожь. — И настолько серьёзна, что ты готов остаться с ней один, — тихо закончил Тео, и это был не вопрос. Драко устало прикрыл глаза. Веки были свинцовыми, невыносимо тяжёлыми. Он должен был молчать. Ради Гермионы, ради матери, ради самого́ будущего, которое менялось из-за его поступков каждую минуту. Но здесь, в полумраке их общей гостиной, перед лицом двух людей, которые имели право знать, почему он превращается в призрака, молчание стало бы ещё одним предательством. Я расскажу вам лишь то, что не сломает ход событий, — решил он про себя. Ни слова о том, что я пытаюсь изменить. Ни о людях, ради которых… И ни слова о ней. Ни единого. Он открыл глаза и заговорил. Глухо, словно каждое слово приходилось выдирать из груди силой: — Тёмный Лорд дал мне задание. Убить Дамблдора. Тишина стала звенящей, стеклянной. Блейз замер, забыв как дышать. Даже Тео, всегда сохранявший невозмутимость, чуть выпрямился в кресле. Пламя камина отразилось в его расширенных зрачках. — Если я не справлюсь, — продолжил Драко, чувствуя, как с каждым словом с души сдирают кожу, — он убьёт мою мать. А потом меня. Отец в Азкабане. У меня особо нет выбора. Блейз медленно подошёл к камину и встал рядом, плечом к плечу. Смотрел в ту же точку, что и Драко, не решаясь коснуться, но давая понять: я здесь. — Убить Дамблдора, — повторил он глухо. — Это же самоубийство. — Я знаю. Повисла долгая пауза. Слышно было лишь, как потрескивают дрова. — Как ты собираешься это сделать? — спросил Тео, хотя уже знал ответ. — Я не собираюсь. — Драко впервые за весь разговор повернулся и посмотрел друзьям прямо в глаза. В его взгляде не было героизма, только загнанная в угол решимость. — Я должен найти способ этого не делать. Но при этом не погибнуть сам и не подставить мать. Снейп пытается помочь. Но этого мало. Тео задумчиво постучал пальцами по подлокотнику. Он смотрел на друга — на то, как тот похудел, как заострились скулы, как подрагивают от постоянного напряжения кисти рук. — Значит, тебе нужно время. И прикрытие, — это был не вопрос, а план действий. — Да. — И, полагаю, именно поэтому ты постоянно пропадаешь в старом кабинете зельеварения, — продолжал Тео. Драко вздрогнул. Врать не было смысла. — Да. — И ты не хочешь, чтобы твой "план убийства" сработал. — Нет. Блейз переглянулся с Тео. Снова тот безмолвный диалог, полный понимания. Потом Тео встал с дивана и медленно, чуть прихрамывая — нога затекла, — подошёл к ним. Втроём они стояли у камина, глядя на огонь. — У нас есть свои причины не любить Тёмного Лорда, — произнёс Тео так тихо, что слов почти было не разобрать. — Моя семья, как и твоя, под ударом. Отец Блейза балансирует на грани. Мы в одной лодке, Драко, и она уже дала течь. — И мы не дадим тебе утонуть, — закончил Блейз просто, без пафоса, как констатировал факт погоды за окном. — Чтобы ты ни решил — мы с тобой. Прикроем. Соврём кому угодно. Отвлечём МакГонагалл, если понадобится. Вдвоём-втроём мы справимся быстрее. Драко закрыл глаза. Внутри, где уже давно поселился лишь холод, что-то дрогнуло. Не страх. Не облегчение. Благодарность. Острая, почти болезненная, как возвращение чувствительности в обмороженные пальцы. Он не был один. Он никогда не был один, просто боялся признаться в этом, боялся привести этот мрак и в их жизни тоже. — Спасибо, — выдохнул он, и голос дал предательскую трещину. — Я… я не забуду. — Ещё бы, — усмехнулся Тео, закатывая глаза к каменному потолку, чтобы скрыть повлажневшие уголки. — Забудешь — я лично напомню. За каждый пропущенный ужин и каждый случай, когда ты делал вид, что всё в порядке. — Только попробуй сдохнуть, Малфой, — бросил Блейз будто бы небрежно, возвращаясь в кресло, но в голосе его слышалась сталь. — Я не собираюсь искать нового друга, с которым можно молчать по вечерам. Это слишком хлопотно. И никто больше не знает, что я с четвёртого курса терпеть не могу близняшек Патил — они мне однажды нагадали по руке, что я погибну от удушения собственным шарфом, и теперь я вздрагиваю каждый раз, когда вижу вязаные вещи. А ещё никто не знает, что девушки мне нравятся исключительно те, что могут поддержать разговор о квиддиче и не хихикать при слове «сыворотка правды». Таких в этой школе — по пальцам одной руки, и ты единственный, кто никогда не смеялся над этим списком. Замены тебе нет, Малфой. Так что даже не думай. Драко не ответил, но уголок его губ дрогнул. Робко, неуверенно, по-мальчишески. Так, как не улыбался уже целую вечность. Тео заметил это и, проходя мимо, коротко сжал его плечо — движение, означавшее больше, чем сотни сочувственных слов. Я тебя понял. Я остаюсь. Он снова повернулся к окну, глядя на колышущуюся толщу воды, но теперь плечи его уже не казались высеченными из камня. Он всё ещё был в ловушке. Всё ещё шёл по лезвию ножа. Он по-прежнему знал, что завтра может оказаться последним днём его свободы. Но впервые за долгие месяцы он чувствовал тепло, исходившее не от камина. Чувствовал, что, если он сорвётся, ему не дадут упасть. И этого было достаточно, чтобы сделать следующий вдох.

***

Утро следующего дня встретило Хогвартс холодным, затяжным дождём. За высокими окнами Большого зала моросила мелкая сентябрьская изморось, превращая двор в размытое серо-зелёное полотно. Зачарованный потолок послушно отражал тяжёлое небо, нависшее над замком низкими свинцовыми облаками. Казалось, солнечный свет сегодня так и не сможет пробиться сквозь эту плотную пелену. Слизеринский стол, как всегда по утрам, был немноголюден: младшие курсы ещё только подтягивались, а старшие предпочитали приходить ближе к концу завтрака, чтобы не толкаться у общих блюд. Драко сидел на своём обычном месте — между Блейзом и Теодором. Перед ним медленно поднимался пар от чашки крепкого чая с молоком, рядом лежал поджаренный до золотистой корочки тост, щедро намазанный сливочным маслом. Он машинально откусывал небольшие куски, почти не ощущая их вкуса, и время от времени делал неторопливый глоток уже успевшего немного остыть чая. Напротив расположилась Пэнси. Она с привычной живостью рассказывала о новом распоряжении профессора Макгонагалл относительно школьной формы, возмущённо рассуждая о длине мантий, цвете галстуков и том, что директор, по её мнению, окончательно решила превратить Хогвартс в военную академию. Блейз изредка отпускал ленивые замечания, Теодор что-то невнятно хмыкал в ответ, но Драко не слышал ни одного слова. Мысли его были далеко — там, где холодный, лишённый всего человеческого голос Тёмного Лорда до сих пор звучал в памяти так отчётливо, словно приказ был отдан лишь несколько минут назад. Но теперь его тревожило уже не само поручение. Он слишком хорошо знал, чем должна закончиться эта история. Дамблдор умирал. Яд медленно разрушал его изнутри, превращая каждый новый день в ещё один шаг к неизбежному концу. Северус лишь сумел отсрочить смерть, выиграв для директора несколько месяцев боли. Драко крепче сжал чашку. Вопрос был в другом. Что изменится теперь? Примет ли он Метку снова? Или история уже свернула с прежнего пути настолько, что этого больше не произойдёт? Его размышления прервал взрыв хохота за столом Гриффиндора. Драко не сразу поднял глаза — сначала просто отметил этот звук как досадную помеху, как шум, отвлекающий от важных мыслей. Но смех стал громче, к нему добавились возбуждённые голоса, и он невольно прислушался. — Нет, ну вы представьте: Гермиона Грейнджер — и пьяная! — донёсся голос Симуса Финнигана, перекрывающий общий гул. — Она же после первого глотка сливочного пива начнёт цитировать «Историю Хогвартса» и доказывать, что алкоголь вредит мозговой деятельности! — подхватил Рон Уизли, и его физиономия сияла тем особенным предвкушением, какое бывает у человека, задумавшего грандиозную шалость. — Она теперь совершеннолетняя, — вставил Гарри Поттер, и в его голосе прозвучала странная смесь гордости и беспокойства. — Имеет право. Один вечер — ничего страшного. — О, это будет легендарно, — мечтательно протянул Дин Томас. — Я уже придумал, что ей подарить. Такую книгу нашёл в «Флориш и Блоттс» — ей понравится, я знаю. — Девятнадцатое сентября, — громко объявил Симус, явно обращаясь ко всем, кто ещё не был в курсе. — Готовьтесь, парни. Такой день рождения нельзя пропустить. Драко перестал жевать. Девятнадцатое сентября. Через несколько дней. Грейнджер исполнится семнадцать. Совершеннолетие в магическом мире. Взрослая ведьма. И эти придурки собираются напоить её и подарить какую-то книгу. Книгу. Как будто ей нужна ещё одна книга. Как будто это хоть что-то изменит. — Малфой, — раздался тихий голос Блейза сбоку, и Драко вздрогнул, возвращаясь к реальности. — Ты смотришь на гриффиндорский стол уже минуты три. И вилка в твоей руке... м-м... несколько изменила форму. Драко опустил взгляд. Серебряная вилка, которую он сжимал, была изогнута под неестественным углом. Он не заметил, как это произошло. Не заметил, как пальцы сами собой сжались так сильно, что металл поддался. — Тебе лучше? — спросил Блейз, и в его голосе не было ни насмешки, ни ехидства — только спокойное, понимающее участие. — Да, — отозвался Драко, аккуратно кладя испорченный прибор на стол. — Просто задумался. Блейз ничего не ответил, но его взгляд, скользнувший к гриффиндорскому столу, а затем обратно, был красноречивее любых слов. Мысли Драко снова вернулись к ней. Факт их сближения стал настолько очевидным, настолько пугающим, что отрицать его дальше было бессмысленно. Это не было просто симпатией. Это не было временным помешательством. Она проникла в него — в его кровь, в его мысли, в его проклятое магическое ядро, — и теперь он не мог ничего с этим поделать. Только принять. Только признать, что будущее, которое он знал, изменилось навсегда. Но если он не мог оттолкнуть её — а он не мог, он уже пробовал, и это было бесполезно, — значит, он должен её защитить. Не просто вытащить из одной конкретной передряги, не просто перехватить одно-единственное проклятие. Обезопасить. Дать ей то, что будет с ней всегда, — настоящую, постоянную защиту, которая не зависит от того, окажется ли он рядом в нужный момент. Ему это под силу. Амулет, впитывающий магию владельца и создающий вокруг него щит. Он мог сделать его. В этот раз у него точно получится. В этот раз — для неё. Амулет, который она сможет носить — кулон, браслет, кольцо, что угодно, — и который не даст ни одному проклятию коснуться её кожи. Это не решит всех проблем, но это будет то немногое, что он действительно может для неё сделать. И он сделает. Драко медленно разжал пальцы, перевёл дыхание и снова взял чашку с чаем. Завтрак продолжался. За окном моросил дождь. А в груди, где ещё недавно была только пустота, теперь пульсировало что-то новое — решимость, смешанная с чем-то, что он пока не решался назвать. Пути назад нет. И он больше не хочет назад.

***

В теплице стояла непривычная теснота. Из-за ремонта одной из оранжерей профессор Стебль объединила два факультета. Гриффиндорцы толпились у входа, слизеринцы заняли места ближе к длинным деревянным столам, но постепенно между ними не осталось никакого разделения — учеников было слишком много. Влажный воздух пах землёй, перегноем и чем-то терпким, почти перечным. Под самым потолком лениво покачивались подвесные кашпо, а в дальнем углу за плотной сетью защитных чар шевелилось растение, напоминавшее огромный чёрный бутон. Его лепестки едва заметно вздрагивали, будто оно дышало. — Сегодня работаем с крайне редким экземпляром, — начала профессор Стебль, дождавшись тишины. — Слушать внимательно. Любая ошибка может закончиться тяжёлым отравлением. Ученики инстинктивно придвинулись ближе. Кто-то сзади нетерпеливо протискивался вперёд. — Подвинься. — Тут и так места нет. Невилла толкнули, он задел Дина, и плотная человеческая волна сместилась. Гермиона сделала полшага влево, чтобы никому не мешать, — и в тот же миг рядом оказался Малфой. Так близко, что между ними почти не осталось пространства. Он тоже явно не рассчитывал здесь оказаться. Коротко нахмурился, но отходить было некуда: с одной стороны подпирал Забини, с другой стояли остальные слизеринцы. Толпа сжалась окончательно — их локти соприкоснулись. Совсем легко. Гермиона опустила руку ниже, и её пальцы скользнули по его кисти. Тёплая кожа. Неожиданно тёплая. Малфой замер. Не посмотрел на неё — продолжал слушать профессора так внимательно, будто сейчас обсуждалась исключительно программа экзамена. Только пальцы едва заметно напряглись. Никто из них не пытался коснуться другого специально, но и разъединиться пока не получалось. — При повреждении внешней оболочки растение выбрасывает облако спор, — говорила тем временем профессор Стебль. — Первые три секунды они практически незаметны, так что на собственную реакцию не рассчитывайте. Гермиона заставляла себя сосредоточиться. «Споры распространяются…» «Защитные очки…» «Антидот…» Слова долетали словно издалека. Слишком отчётливо ощущалась чужая ладонь — никакого движения, никакой неловкой попытки отдёрнуть руку. Только случайное соприкосновение — но почему-то именно оно чувствовалось острее всего, что происходило вокруг. Поток учеников наконец качнулся вперёд. Их руки разъединились сами собой. Малфой поправил рукав так спокойно, словно ничего не произошло. Гермиона ещё несколько мгновений ощущала на ладони чужое тепло. Потом профессор Стебль заговорила снова. И только тогда она поняла, что почти не запомнила ни одного слова инструкции.

***

Драко покинул теплицу одним из первых, едва профессор отпустила класс. Не оборачивался, не смотрел по сторонам, не отвечал на оклики Забини. Он не слышал. Всё, что он слышал, — это гул собственной крови в ушах. Её пальцы. Всего несколько минут — тёплые, почти невесомые — на его кисти. А он не мог думать ни о чём другом. Шагал по коридору, сжимая и разжимая кулак, словно пытался стереть с кожи это ощущение — или, наоборот, сохранить его как можно дольше. Он сам не знал, чего хотел. И это бесило больше всего. Окклюменция — та самая, которую он выстраивал годами, — сейчас напоминала решето. Мысли, чувства, воспоминания — всё перемешалось, всё лезло наружу, и он не мог это остановить. Не хотел. Он ускорил шаг. Подземелья встретили его привычной сыростью и холодом, но даже это не помогало. Кровь всё так же гулко стучала в висках. Пароль гостиной он произнёс, не заметив. С кем-то столкнулся в проходе — кажется, с каким-то младшекурсником , — бросил короткое «прочь с дороги» и даже не услышал ответа. Дверь в его комнату захлопнулась с глухим стуком. Он прислонился спиной к двери. Закрыл глаза. Тишина. Только сердце колотится где-то в горле. Он попытался дышать размеренно, как учил Снейп. Вдох. Выдох. Очистить сознание. Отстроить щиты. Её пальцы на его запястье. Тёплые. Чуть дрогнули. Он мотнул головой. Снова вдох. Снова попытка. Он представил каменную стену, холодную, непроницаемую. Представил, как убирает за неё всё лишнее. Она не отдёрнула руку. Она тоже чувствовала. Он знал, что чувствовала. Стена дала трещину. Он выругался сквозь зубы. Он отошёл от двери, сел на край кровати. Сжал пальцами переносицу. Попытался думать о чём угодно другом: о задании, о шкафе, о Снейпе, о предстоящем дне рождения Грейнджер... Ей исполнится семнадцать. Она будет стоять у стола Гриффиндора, улыбаться своим друзьям, принимать их глупые подарки. И он будет смотреть на неё — как смотрит всегда, украдкой, стиснув зубы, мечтая о том, чего не может быть. Он попытался снова. Окклюменция. Щиты. Пустота. Ничего не выходит. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним вставала она. Не просто картинка — ощущение. Её присутствие, тепло её кожи, запах — чернила, старая бумага, что-то цветочное. Он чувствовал её даже сейчас, даже через стены подземелий, даже через расстояние. Кольцо на пальце мягко пульсировало теплом. Он открыл глаза. В комнате было темно, только зеленоватый свет из окна ложился дрожащими полосами на пол. Он долго сидел неподвижно, глядя в одну точку. А потом сдался. Закрыл лицо ладонью. Ему казалось, что стоит лишь на мгновение перестать сопротивляться — и она заполнит собой всё его сознание, каждую мысль, каждый вдох. Он перестал бороться. Внутри, где-то внизу живота, разливалась глухая, настойчивая пустота, которую невозможно было заполнить ничем, кроме неё. Желание. Не то, что он испытывал когда-то к случайным девушкам на вечеринках. Не то, что можно было утолить парой поцелуев или быстрым прикосновением. Что-то гораздо более глубокое и тёмное. Желание, которое тянуло его к ней с такой силой, что он с трудом мог дышать. Он провёл ладонью по груди, по ключице, по тому месту на шее, где когда-то лежали её пальцы. Кожа горела от одного воспоминания. Он помнил её прикосновение — лёгкое, почти невесомое, — и каждый раз, когда он закрывал глаза, оно возвращалось. Её пальцы на его плече. Её ладонь на его груди. Её дыхание у его губ. Он представил, как она смотрит на него — не с вызовом, не с настороженностью, а с тем же желанием, что пульсировало в нём. Как её руки скользят по его плечам, по груди, как она прижимается к нему всем телом, и это тепло — не призрачное, не эфемерное, а настоящее, живое, плотское — заполняет его, заполняет всё, что было пустым. Тело отозвалось мгновенно. Жар, разлившийся где-то внизу, стал почти невыносимым. Он сжал зубы, чувствуя, как кровь пульсирует в висках, как дыхание становится частым и прерывистым. В ушах стоял шум — тот самый, который всегда появлялся, когда он терял контроль. Но сейчас он не хотел его возвращать. Не хотел снова становиться тем, кем был раньше. Он резко выдохнул, чувствуя, как напряжение пульсирует под кожей. Окклюменция больше не работала — он даже не пытался её восстановить. В этом не было смысла. Не сейчас. Не когда она была там, на границе его сознания, тёплая и живая. Он долго лежал неподвижно. Когда дыхание наконец выровнялось, в комнате было уже совсем темно. Он медленно сел. Некоторое время просто смотрел на собственные влажные ладони, словно видел их впервые. Где-то глубоко внутри осталось странное чувство облегчения. И почти сразу вслед за ним пришёл стыд. Такой, какого он не испытывал очень давно. Он резко провёл ладонью по лицу. Кольцо на пальце было тёплым. Драко замер. До этого момента он воспринимал эту связь почти как утешение. Иногда через неё приходило её спокойствие. Иногда — тревога. Иногда — едва уловимое ощущение, что где-то далеко она просто есть. Но сейчас… Он медленно перевёл взгляд на серебряный ободок. А если кольцо чувствует не только эмоции? Если хотя бы часть того, что сейчас происходило с ним, коснулась и её… Сердце болезненно сжалось. — Мерлин… — едва слышно выдохнул он. Он не знал, как работает эта древняя магия. Не знал, где заканчивается связь и начинается воображение. Но сама возможность оказалась почти невыносимой. Он очистил себя заклинанием, поднялся и подошёл к окну. За стеклом колыхалась зеленоватая вода Чёрного озера, и её неверный, призрачный свет ложился на стены дрожащими полосами. Драко долго стоял неподвижно. Потом медленно сжал кольцо так сильно, что серебро впилось в кожу. — Пожалуйста… — едва слышно прошептал он. Он сам не знал, к кому обращается. Только бы она ничего не почувствовала.