Мертвые бабочки запорхали

Такое чувство, что благодаря тому, что тебя встретил, смог немножко полюбить этот мир.

День тянулся медленно и внешне едва ли отличался от остальных. Однако под привычной, размеренной оболочкой в Гермионе бушевал настоящий шторм. Мысли сталкивались, менялись местами, заставляя её снова и снова прокручивать в голове одно и то же. На Зельеварении Снейп, как всегда, был беспощаден. Сегодня объектом его внимания стал Умиротворяющий бальзам. Вопросы сыпались один за другим, и Гермиона отвечала без запинки — чётко, уверенно, почти механически. Она даже не замечала, что говорит. Всё происходило словно само собой. Кажется, именно это и удивило Снейпа сильнее всего. Он бросил на неё короткий, испытующий взгляд. Обычно мисс Грейнджер не ограничивалась сухими ответами, неизменно сопровождая их подробными объяснениями. Сегодня же она выполняла давно выученный ритуал, находясь мыслями где-то далеко. Перо выводило на пергаменте аккуратные строки, записывая пропорции и последовательность приготовления, а в голове непрерывно складывался совсем другой план. Библиотека? Нет. Там слишком много людей. Коридоры после уроков? Там вечно кто-то бродит. Нет, ей нужно место, где они смогут поговорить без посторонних глаз. Или хотя бы там, где случайные свидетели не обратят на них никакого внимания. И ещё важнее — выбрать момент, когда он останется один. Без Крэбба, без Гойла, без Забини. И вдруг её осенило. Сегодня среда. А значит, вечером у слизеринской команды первая тренировка по квиддичу. Гермиона едва заметно выдохнула. Если расчёт окажется верным, именно сегодня ей представится возможность встретиться с ним наедине. После Зельеварения они с Гарри и Роном устроились в гостиной Гриффиндора. Рон, как обычно, ворчал из-за горы домашних заданий, уверяя, что преподаватели решили окончательно извести учеников. Гарри слушал его вполуха, лениво перелистывая страницы «Продвинутой защиты от Тёмных искусств». Гермиона сидела рядом с раскрытыми конспектами. Она переворачивала страницы одну за другой, но буквы расплывались перед глазами, а мысли снова и снова возвращались к предстоящему разговору — тому самому, которого она одновременно ждала и боялась. Рон отложил перо и некоторое время молча наблюдал за ней. — Гермиона. Она подняла голову. — М-м? — Ты уже минут пять листаешь одну и ту же главу. И, по-моему, даже ни разу её не прочитала. Она опустила взгляд на учебник. Действительно, страницы были раскрыты на разделе, который она закончила ещё вчера. — Просто задумалась. — Это я заметил, — усмехнулся Рон. — Вопрос в другом: о чём? — О трансфигурации. Ответ прозвучал слишком быстро. Рон прищурился, но улыбнулся. — Интересно. Обычно, когда ты думаешь о трансфигурации, ты начинаешь спорить с учебником. А сейчас смотришь на него так, будто впервые видишь. На мгновение Гермиона растерялась, потом всё же пожала плечами. — Наверное, устала. — Возможно, — легко согласился Рон. — Просто ты сегодня какая-то… не похожая на себя. Гарри оторвался от книги и коротко посмотрел на неё поверх очков. В его взгляде читалось понимание. Он тоже заметил перемену. Но, в отличие от Рона, не стал спрашивать. Если она захочет рассказать — расскажет сама. Гермиона поймала этот взгляд и едва заметно улыбнулась. Она была благодарна им обоим: Рону — за искреннее беспокойство, Гарри — за молчание.

***

К вечеру она направилась в библиотеку. Как и ожидалось, Луна сидела у высокого окна. Перед ней лежала раскрытая книга, но куда больший интерес вызывали аккуратно разложенные на пергаменте высушенные листья и тонкие серебристые стебельки какого-то растения, которого Гермиона прежде никогда не видела — и подозревала, что в школьной программе его точно не существовало. Она опустилась на соседний стул, открыла учебник по древним рунам и несколько секунд бессмысленно смотрела на страницу. — Луна… Та подняла голову. — Да? — Ты… не хотела бы вечером немного прогуляться? До квиддичного поля. Луна моргнула. — Сегодня тренировка Слизерина. Это прозвучало не как вопрос, а как спокойная констатация факта. — Да, — тихо ответила Гермиона. — Я знаю. Повисла короткая тишина. Гермиона вдруг остро ощутила, как начинают гореть щёки. Ей показалось, что Луна видит её насквозь — все тревоги, сомнения и тщательно скрываемые намерения. Но в светлых глазах не было ни любопытства, ни насмешки. Только привычное спокойствие и какая-то удивительная мягкость. Наконец когтевранка слегка улыбнулась. — Вечером нарглы становятся гораздо смелее. Особенно после дождя. Роса делает их практически заметными. Она задумчиво посмотрела в окно. — Я как раз собиралась прогуляться. Гермиона невольно улыбнулась в ответ. Она так и не поняла, действительно ли Луна говорила о нарглах… или просто деликатно давала понять, что всё понимает и не станет задавать лишних вопросов. И, пожалуй, это было даже лучше.

***

Они устроились на самом верхнем ряду трибун, когда солнце уже коснулось верхушек Запретного леса. Небо медленно переливалось из голубого в золотистое, а затем — в нежно-розовое. Над полем гулял прохладный ветер, трепавший страницы учебника, который Гермиона раскрыла скорее для вида. На поле были только слизеринцы. Тренировка шла полным ходом. Игроки раз за разом отрабатывали одну и ту же комбинацию: квоффл стремительно переходил из рук в руки, охотники менялись местами, загонщики работали бладжерами, а над всем этим, описывая широкие круги, парил ловец. Гермиона честно пыталась вникнуть в текст, но всякий раз ловила себя на том, что глаза снова устремлены к полю. К нему. Она наблюдала, как он летает. В этом была странная, завораживающая грация — как будто он рождён для неба, как будто только там, на метле, он может быть по-настоящему собой. Девушка быстро заметила, насколько он выделяется на фоне остальных. Пока команда раз за разом повторяла одни и те же комбинации, Драко выполнял их заметно быстрее и точнее. Он редко совершал лишние движения, легко перестраивался в воздухе и будто заранее понимал, где через мгновение окажется квоффл или партнёр по команде. За последний год он стал значительно сильнее. Не талантливее — именно сильнее, шире и мощнее. Так обычно выглядел человек, который провёл сотни часов, отрабатывая одно и то же до тех пор, пока движения не стали частью его самого. — Он сегодня в хорошей форме, — неожиданно сказала Луна, не отрываясь от поля. Гермиона вздрогнула. — Мне кажется, что он просто не любит проигрывать. Луна лишь улыбнулась своей загадочной улыбкой и снова посмотрела на небо. Тренировка продолжалась ещё полтора часа. Солнце окончательно скрылось за горизонтом. Над полем сгущались сумерки, вспыхнули первые огни у замка. Игроки один за другим опустились на землю. Капитан что-то сказал команде, после чего слизеринцы начали расходиться. Уркхарт с Харпером направились к раздевалкам. Загонщики задержались у ящика с мячами, споря о каком-то моменте тренировки. Блейз Забини, проходя мимо Драко, тихо сказал ему несколько слов и кивнул в сторону замка. Драко покачал головой. — Догоню. Блейз лишь пожал плечами и ушёл. Через несколько минут поле опустело. Малфой остался один. Он стоял возле скамейки запасных, снимая перчатки и складывая их в сумку. Гермиона медленно закрыла учебник. Вот он. Тот самый момент. — Я скоро вернусь, — тихо сказала она. — Конечно, — спокойно ответила Луна. — Мне всё равно нужно проверить, не появились ли лунные тельцы. Гриффиндорка давно перестала спрашивать, существуют ли они. Она начала спускаться по деревянным ступеням. С каждым шагом сердце билось всё быстрее. Она столько раз представляла этот разговор. Продумывала каждую фразу. Но теперь в голове не осталось ни одной. Только пустота. Когда до него оставалось несколько шагов, под её ногой тихо хрустнула ветка. Драко мгновенно обернулся. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. — Грейнджер. — Малфой. Повисла пауза — слишком долгая, слишком напряжённая. Он разглядывал её с тем же выражением, что и в коридоре: настороженность, смешанная с чем-то, что он явно пытался скрыть. — Ты что здесь делаешь? — спросил он наконец. Голос прозвучал ровно, но она уловила в нём лёгкую, почти незаметную хрипотцу. — Просто... проходила мимо, — ответила она, и это было настолько очевидной ложью, что он даже не потрудился поднять бровь. — Проходила мимо квиддичного поля. После тренировки. С учебником по трансфигурации? — Я занималась на трибунах. Там хороший свет. — В сумерках? — Луна сказала, что ей требуется вечерняя роса для наблюдения за нарглами. Он фыркнул — коротко, практически беззвучно, — и отвёл глаза, качая головой. Она не хотела уходить. Он понял это, когда она не сдвинулась с места. Она стояла на ступеньке, ниже его на полголовы, и смотрела на него с той особой, упрямой смесью надежды и страха, от которой у него всё внутри переворачивалось. Он видел, как её пальцы сжимают ремень сумки — нервно, судорожно. Как она дышит — слишком часто, слишком поверхностно. И знал, что она чувствует то же, что и он. — Я хотела поблагодарить тебя, — произнесла она наконец. Слова вышли тихими и сбивчивыми, совсем не такими, как она планировала. — За то, что помог мне. Когда я начала задыхаться. Ты... ты мог уйти в подземелья. Но когда я отключилась, ты остался. Он дёрнул плечом — слишком резко, слишком небрежно. — Это не было чем-то особенным, — глухо произнёс он. — Ты не дышала. Я сделал то, что сделал бы кто угодно. — Но из всех это был именно ты, — сказала она. Он замер. Пальцы вцепились в ремень сумки, и на коже выступили белые костяшки, пока он боролся с собой — наружу рвалось то, чего он не желал показывать. Через кольцо просочилось эхо его эмоций — осторожное, сдержанное, приглушённое окклюменцией. Забота. Тёплая, пугающая в своей искренности. И страх — он боялся за неё? Боялся, что она снова окажется на грани. И ещё кое-что, более глубокое и тёмное: влечение, смешанное с голодом. Ему хотелось снова коснуться её. — Я хочу... — начал он, но слова застряли где-то в горле. Он сделал шаг вперёд. Небольшой, неуверенный. И всё же этого хватило, чтобы она вскинула голову, глядя на него широко открытыми глазами. В них плескалось удивление — и надежда. Слишком много надежды. Он поднёс руку к её лицу, но остановился на полпути, сжав пальцы в кулак. Прикоснуться к ней сейчас означало подвергнуть опасности их обоих. Слишком много свидетелей, слишком много риска, слишком много всего, над чем он был не властен. — Ты не обязана меня благодарить, — произнёс он, убирая руку. — Я сделал это не ради благодарности. — Я знаю, — выдохнула она. — Но я всё равно хотела. Он поднял глаза, и в них плескалось невыразимое словами чувство. Похожее на мольбу, смешанную с отчаянием. А потом уголок его губ дрогнул — в той самой смущённой, мальчишеской улыбке, которую она видела лишь однажды. — Ты невыносима, Грейнджер, — произнёс он шёпотом. — Я знаю, — эхом отозвалась она. Он изучал её, жадно, долго. Запоминал каждый жест: как она закусывает губу, пытаясь подобрать слова, как её глаза блестят в свете угасающего дня, как пальцы чуть подрагивают на ремне сумки. Она чувствовала то же, что и он. Она боялась признаться себе в этом — так же, как боялся он. Но она пришла. Несмотря на всё, что между ними было. Несмотря на годы ненависти, на косые взгляды, на её друзей и его прошлое. — Я пойду, — прошептала она. — Луна ждёт. — Грейнджер, — окликнул он, когда она уже повернулась, чтобы уйти. Она обернулась. Он так и не сказал ничего. Только продолжал глядеть — долго, пристально, — и в этом молчании было всё, для чего у него не находилось слов. — Увидимся, — произнёс он. — Увидимся, — эхом отозвалась она и, не оглядываясь, пошла обратно к трибунам. Его губы шевельнулись — он хотел сказать ещё что-то, но не решился. А когда она скрылась за поворотом, он выдохнул одно короткое, тихое слово: — Гермиона. Драко знал, что она придёт. Как только он увидел её на трибуне, его охватила паника — она не должна была здесь находиться. Ей следовало сидеть в своей башне, читать книги и делать вид, что ничего не было. Он остался у скамейки, провожая глазами её удаляющуюся фигуру, пока та не исчезла за деревянными перекрытиями трибун, и чувствовал, как внутри отпускает напряжение. Сумка с перчатками всё ещё висела на плече. Он не торопился уходить. Вместо этого сел на скамейку запасных — ту самую, где минуту назад стояла она, — и уставился в темнеющее небо. Над Запретным лесом уже зажглись первые звёзды. Он поднял руку и взглянул на кольцо, тускло поблёскивающее в темноте. Тёплое. Тихое. Её присутствие отзывалось в нём едва уловимой, но несомненной вибрацией. Она волновалась. И улыбалась. Где-то глубоко, под слоями усталости и страха, шевельнулось новое, незнакомое ощущение. То, от чего мир на секунду перестал казаться кромешным адом. Он закрыл глаза и позволил себе на мгновение представить, чем всё это может закончиться. Он не знал, что будет завтра. Не знал, сможет ли сдержать данное себе обещание, изменить то, что должно измениться, спасти тех, кого нужно спасти. Но в этот момент он просто сидел на холодной скамейке, смотрел на звёзды и позволял себе верить, что все будет хорошо.