Всё о Мадаре

— Тута он, — сказал старик и кивнул на телегу, накрытую брезентом. — Только успокоился. Видать, чует, демонюка, что на святую землю попал. — Я же говорил никого не приводить, — сказал Тобирама, счищая кожуру с картофелины. — Ну как же, отче, не привести. Один у меня сын. Токмо в возраст вошел, невесту подобрали, а его бесы одолели. Никак мне без него. Старый я уже, пропаду со своей старухой без помощи. Не гони, я тебе гостинцев привез. Старик достал мешок, быстро раскрыл и положил перед скамьей, где сидел Тобирама: внутри лежал хлеб, банка меда, льняная рубаха и травы. В отдельном тряпичном свертке угадывался контур монет. Тобирама бросил взгляд на дары и вздохнул. — Видно, правда тебе этот сын дорог, — отложил нож и картофелину, встал. — Деньги забери. За остальное спасибо. — Благослови вас бог, отче, — сказал старик, кланяясь. Тобирама потянул за край брезента. Грубая ткань неохотно поддалась, с тихим шуршанием соскальзывая на землю, и в лицо ударил тяжелый дух: застарелый пот, дорожная пыль и что-то сладковато-металлическое. Он застыл. Юноша в телеге не просто лежал — он был втиснут в неё, как загнанный зверь. Руки и ноги, стянутые за спиной жестокими «свиными путами», казались чужими. Грубая пенька впилась в запястья так глубоко, что кожа вокруг вспухла, наливаясь багровым, а пальцы, испачканные в сухой земле, мелко и ритмично подрагивали. Тобирама почувствовал, как нож в руке вдруг стал невыносимо тяжелым и скользким. На ключице, прямо сквозь лохмотья холщовой рубахи, зияла глубокая рана — края её воспалились, подсохли и покрылись серой пылью, превращая плоть в нечто, напоминающее падаль. Он уже готов был отвернуться, когда мнимая плоть в телеге ожила. Юноша дернулся — неправильно, дико, будто кости внутри переставили чужими руками. С влажным хрустом суставы встали на излом, и он вскинул голову. Грязь на лице треснула. Черные пряди, облепленные репейником, открыли лоб. Из-под слипшихся ресниц на него смотрели глаза, которые он видел в своих самых черных кошмарах. Кровавый глянец, в глубине которого медленно, как в густой смоле, ворочался черный узор. Юноша оскалился, обнажая зубы, испачканные кровью, и этот оскал был слишком широким, слишком хищным. Тобирама сделал резкий шаг назад, брезгливо отряхивая ладонь, будто сам воздух, коснувшийся этого существа, мог оставить на коже скверну. — Увози, — бросил он старику, не глядя в его сторону. — Зря привез. Тут не лечить надо, а выжигать. *** Сняв пучок чабреца и полыни, Тобирама поджег их и медленно прошелся по небольшой келье, размашисто окуривая стены и углы. Келья была теплая, пахла сухим сеном. Дым от трав тянулся к единственному окну, глядящему на восток. У двери темнел деревянный крест, под ним — грубо сбитая скамья. Дымом Тобирама перечеркнул вход, вышел на улицу и бросил травы в миску с водой. Пленник лежал на земле у самого порога. — Сколько ж ты тут один маешься, а, отче? — прохрипел он и ухмыльнулся. — Молчи, тварь. Нет у меня настроения с тобой болтать Он подцепил его за локоть и поволок в келью. Тот даже не поморщился, когда путы натянулись. Тело повалилось на пол, как мешок с мукой. Тобирама присел на корточки и достал нож. — Посидишь тут три дня, оклемаешься, — бросил Тобирама, срезая веревки. Юноша потер запястья. — Сломаешься ты, отче, — глаза одержимого сверкнули. — Как в той жизни не мог ты мимо меня спокойно пройти, так и сейчас не сможешь. Тобирама дернулся было, чтобы ударить, но сдержался. Юноша — или «враг» — рассмеялся. — Приходи ко мне ночью, монах. Тебе понравится. Это было последнее, что Тобирама услышал, перед тем как выскочить вон. *** Тобирама мерил избу шагами, сжимая четки до хруста в пальцах. Эти глаза. Эти волосы. Эта наглость. Он стал мысленно читать молитвы. Прошло уже пять лет, как он очнулся в теле монаха и, видимо, как неприкаянная душа, которой не место среди живых, притягивал к себе всякую нечисть. Где бы он ни был, встречал проклятых, одержимых, заложных покойников, духов и мелких пакостливых тварей. Но перерождение встречал впервые. Он опустился на колени перед иконами и начал молиться о ниспослании ему силы духа, смирения и кротости, чтобы пережить это испытание, но, стоило ему забыться, как в памяти вспыхивал взгляд юноши — пугающе, до озноба напоминавший взгляд Мадары. Ночь первая. Вода в лохани быстро потемнела, стала ржавой. Тобирама дышал через раз, боясь вдохнуть запах, тянувшийся от парня. Тот не сопротивлялся — лежал на соломе, подставив монаху израненную грудь, его хриплое дыхание обжигало лицо. Когда мокрая тряпица коснулась глубокого пореза, юноша резко выдохнул и выгнулся навстречу руке. Тобирама замер. Грязь сходила слоями, обнажая крепкие мышцы. Он помнил это тело другим — в багряных доспехах, сияющим от чакры. Сейчас же, в неверном свете свечи, под пальцами была лишь голая плоть. — На какое имя откликаешься? — Тобирама потянулся за чистой льняной рубахой. — Матвей, — юноша сел. — Мадара. Как тебе больше нравится? Лечебную мазь Тобирама втер быстрым, грубым движением, натянул рубаху и сел на скамейку. — Дальше сам, — он бросил в юношу скомканные штаны. Мадара, пошатываясь, встал. Рубаха висела на нем мешком, но когда он потянулся к поясу старых штанов, Тобирама невольно напрягся. Ткань, отяжелевшая от грязи, со шуршанием сползла к щиколоткам. В тусклом свете лампады мелькнула полоска бледной кожи бёдер. Тобирама резко отвел взгляд к распятию. — Хаширама всегда был мягкосердечен, — голос Мадары разрезал тишину кельи. — Даже когда пронзал мне сердце, он плакал. А ты... ты ведь всегда хотел быть тем, кто нанесет последний удар, верно, Тобирама? Монах не ответил. Он встал, взял чашу с заговоренной водой и начал медленно обходить келью, читая слова заклятия. Его голос, низкий и вибрирующий, наполнял пространство силой. Воздух в комнате стал плотным, вязким. Демон в теле юноши задрожал, прижимаясь к стене. Тобирама видел его беспомощность — скованные чарами движения, прерывистое дыхание, обнаженную шею, и чем больше власти он ощущал над этим существом, тем сильнее внутри поднималась мутная волна.. Тобирама оборвал молитву на полуслове. Тишина оглушила. Мадара сполз по стене, глядя на него снизу вверх. В багровых глазах не было страха. — Ну же... — прошептал демон. — Продолжай... Тобирама взял тяжелую Псалтирь. Кожаный переплет, напитавшийся запахом ладана, привычно лег в ладонь. Он встал в центре кельи, возвышаясь над скорченным у стены существом, и начал читать. Голос его, глубокий и ровный, заполнил пространство. — Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небесного водворится... Мадара дернулся, словно от удара бичом. Его пальцы, впившиеся в щели между половицами, побелели. Демон в нем не выл — он захлебывался. Из уголка рта потянулась тонкая, ярко-алая струйка, пачкая подбородок и ворот чистой рубахи. — Еще... — прохрипел он. — Читай еще, святоша... Тобирама прибавил силы, вкладывая в каждое слово волю воина. Воздух в келье раскалился. От тела юноши пошел жар, как от печи. Мадара задыхался. Резким рывком он вцепился в ворот рубахи и рванул её вниз. Дешевый холст лопнул, пуговицы разлетелись по полу. Тобирама запнулся. Перед ним было тело воина. Мышцы перекатывались от судорог, по ним крупными каплями катился пот, поблескивая в свете свечи. Рана на ключице вздулась, пульсируя в такт рваному дыханию. Этот мучился иначе. Каждое движение, каждый хрип казались ритуальными. Он выгибался на соломе, запрокидывая голову, и его длинная шея казалась приглашением — к удару или к касанию. Голос Тобирамы дрогнул. Мадара вскинул голову. Спутанные волосы прилипли к вискам. В кровавых глазах промелькнуло нечто такое, от чего у Тобирамы во рту стало горько. Демон улыбнулся. — Ты пропустил третью строчку, отче. Зачитался? — выдохнул он, вызывающе облизывая губы. Тобирама захлопнул книгу. Его сила работала против него, превращая экзорцизм в акт истязания, от которого по его собственным жилам разливался пугающий жар. Он резко развернулся и вышел вон. Холод предрассветного часа ударил в грудь. Тобирама стоял на крыльце, сжимая книгу, и жадно глотал ледяной воздух, пытаясь смыть запах полыни и разгоряченной плоти. Ночь вторая. Дождь зарядил с вечера, и Тобираме пришлось пробираться по скользкой траве к келье. Внутри было сухо, тихо. Зажённая свеча озарила силуэт Мадары, сидящего у стены. — Я тосковал по тебе, — сказал юноша, поднимаясь навстречу Тобираме. Тот стряхнул воду с плеч и прошел в середину кельи, на ходу доставая псалтирь. — Боже, в помощь мою вонми..._ — начал он. Мадара фыркнул, посмотрел на Тобираму со скукой во взгляде, закатил глаза и стал ходить из одного конца кельи в другой, эхом повторяя слова псалтири. — Как же раздражает твоя правильность, — сказал он, наконец, остановившись напротив Тобирамы. Мадара опустился на колени. Тобирама продолжил читать, стараясь смотреть только на псалтирную вязь слов и пожелтевшие страницы — это самое главное. Надо читать, и тогда бес выйдет. Читать. Читать и не обращать внимания на чужие ладони на бедрах. — Господи, помощи ми потщися...— Тобирама сжал переплет книги. Мадара прижался лбом к его животу. Хриплое, жаркое дыхание демона прошило ткань, обожгло низ живота. Тобирама почувствовал, как по телу прошла волна. Его плоть, предав своего хозяина, отозвалась мгновенно — тяжелым, мучительным точком. Демон не спешил. Его руки медленно скользили вверх, сминая холст рясы, оглаживая напряженные мышцы. Он издевался, заставляя монаха чувствовать каждый миг этого трения. — Твои псалмы холодные, как лед на реке. А под этой тканью всё горит. — прошептал Мадара, и этот шепот вибрировал прямо в паху монаха. — Не сбивайся, отче. Ты ведь на службе. Расскажи мне еще раз про «спасение души»... Тобирама заставил себя вдохнуть. Воздух в келье стал невыносимо густым. Он закрыл глаза, вызывая в памяти образ Хаширамы, образ долга, но видел только багровый узор Шарингана. — Да постыдятся и посрамятся ищущии душу мою... — прогремел он, вкладывая в слова ярость и всё свое отчаяние. Он чувствовал, как Мадара сквозь ткань ловит его губами, как зубы юноши едва заметно прикусывают твердеющую плоть. Это было кощунство, от которого в глазах темнело. Тобирама продолжал читать, чеканя каждое слово, превращая молитву в непрерывный поток силы. С каждым псалмом давление молитвы росло. Воздух вокруг них начал гудеть. Мадара хрипел, его пальцы судорожно вцеплялись в бедра Тобирамы, оставляя синяки, но он не отпускал. — Да возвратятся абие стыдящеся... Внезапно Мадару отбросило. Он согнулся пополам, заходясь в тяжелом кашле. Прямо на солому выплеснулась густая темная кровь. Демон заскулил — на этот раз по-настоящему — и рухнул ничком. Тобирама смолк. Стоял, тяжело переводя дух; едкий пот заливал глаза. Греховный жар в паху не унимался, кожа всё еще горела, помня каждое касание. Он победил. Но во рту осталась лишь сухая горечь, будто он жевал пепел собственной веры. Он читал до самого рассвета, пока первый луч солнца не упал на лик спящего юноши. Матвей спал глубоко, по-детски подложив ладонь под щеку. В его лице больше не было ничего демонического — только бледность и следы запекшейся крови у губ. Ночь третья. Гроза снаружи безумствовала, но внутри кельи воцарилась противоестественная тишина. Тобирама вошел, сжимая Псалтирь обеими руками. Он не произнес ни слова приветствия. Раскрыл книгу и начал: — Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его... Мадара, сидевший на скамье в распахнутой рубахе, поднял руку. Тьма вокруг его пальцев сгустилась, и в следующее мгновение Псалтирь вспыхнула. Пламя не было привычным, желто-красным — оно было мертвенно-синим, лишенным тепла, но жадно пожирающим пергамент. Тобирама не выпустил книгу. Он смотрел, как обугливаются страницы, как пепел оседает на пальцы, и продолжал чеканить каждое слово по памяти. — ...яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня... Мадара оскалился. С тихим, вкрадчивым рыком он сорвался со скамьи. Он не бил. Он врезался в Тобираму, опрокидывая его на пол, и его тело — обжигающе горячее — прижалось к монаху. Демон осел на него всем весом, притиснув коленями его бедра к полу. Монах продолжал читать, но голос его, еще недавно гремевший под сводами, теперь стал сухим, надтреснутым. Демон ухмыльнулся, глядя Тобираме прямо в глаза, и его ладони медленно, почти лениво накрыли пах. Грубое полотно исподнего смялось под этим нажимом; по позвоночнику, точно молния, ударил резкий всполох жара. Мадара не рвал одежду. Он медленно, круговыми движениями оглаживал напряженную плоть, заставляя холст тереть воспаленную кожу. — Сколько раз в день ты перебираешь эти четки, Тобирама? Сто? Двести? Пальцы уже в мозолях... а всё равно дрожат. — Яко исчезает дым... да исчезнут... — Тобирама зажмурился, впиваясь пальцами в солому, но каждое слово Псалтири теперь выходило с мучительным усилием. Пальцы сомкнулись на затвердевшем члене монаха, ощупывая его сквозь с хищным любопытством. — Интересно, что наступит раньше: ты дочитаешь канон или эта дешевая ткань на твоих бедрах просто вспыхнет от того, как сильно ты пытаешься не шевелиться? Тобирама выгнулся, пытаясь сбросить врага, но Мадара только плотнее прижался к нему. Демон продолжал свою пытку, ритмично сжимая и потирая его через одежду. Тобирама чувствовал, как исподнее становится влажным и тесным, как каждое движение Мадары стирает из памяти остатки псалмов, оставляя лишь горячий, бьющийся центр боли и наслаждения. — Ты проигрываешь, Тобирама, — прошептал Мадара, наклонился к его лицу и провел языком по нижней губе. Тобирама с силой рванулся в сторону, отбрасывая демона. Мадара со смехом отлетел на солому, но монах уже не смотрел на него. Он бросился туда, где мгновение назад был выход. Пальцы, испачканные в пепле сожженной Псалтири, судорожно заскребли по дереву. Двери не было. Там, где дубовые доски должны были открыться в спасительный холод ночи, теперь тянулась глухая преграда — черное, сочащееся смолой дерево, охваченное призрачным синим огнем. Тобирама ударил по нему плечом раз, другой, но стена даже не вздрогнула. Келья превратилась в каменный мешок, в утробу, решившую переварить его заживо. — Ищешь выход, отче? — Голос Мадары прозвучал над самым ухом. В нем сквозило такое ледяное торжество, что у Тобирамы волосы встали дыбом. Прежде чем он успел обернуться, враг врезался в него. Сильный удар в спину впечатал Тобираму лицом в дерево. На скуле мгновенно лопнула кожа, во рту разлился вкус крови и трухи. Демон навалился сверху, прижимая его всем весом к стене; правую руку рывком заломили за спину. Сустав хрустнул, отдаваясь острой вспышкой боли. — Ты всегда ненавидел меня, — прошептал Мадара, вжимаясь пахом в бедра монаха. Сквозь слои рясы и влажного исподнего Тобирама ощутил это — твердое, раскаленное, как клеймо, желание. Мадара начал медленно, с тягучим напором тереться о него, заставляя грубую ткань рясы еще глубже впиваться в измученную плоть. Монах зарычал, пытаясь вырваться, но Мадара лишь сильнее вдавил его лицом в древесину, не давая вздохнуть. Ненависть вскипела в Тобираме — та самая, выкованная в десятилетиях войн, когда один взгляд на Учиху заставлял хвататься за меч. Но сейчас, в этой огненной ловушке, ненависть предательски плавилась. Тобирама чувствовал, как плоть бьется от каждого движения демона, и острое желание податься назад, навстречу этому трению. Мадара низко, гортанно рассмеялся и прикусил край его уха. Острая боль на мгновение ослепила, но следом за ней пришел жар. — Ты не сбежишь, — прошипел демон, обжигая ухо своим дыханием. — Теперь здесь только ты и я. И твой Бог нас не видит. Внутри что-то щелкнуло, возвращая ледяную ясность. Мутный туман, застилавший разум последние ночи, кристаллизовался в одну мысль: Матвея больше нет. То, что дышало в ухо и пачкало его бедра, было лишь паразитом, обживающим мертвый дом. Спасти юношу было невозможно, но можно было выжечь это позорное соседство. Ненависть, смешанная с темным восторгом, выплеснулась в один выверенный удар. Тобирама резко подался вперед и, не пытаясь отстраниться, навалился на демона всем весом. Он ударил затылком назад, в лицо врага. Раздался отчетливый хруст хряща. Пользуясь мгновением, Тобирама крутанулся в чужой хватке. Сустав заломленной руки взвыл, но он не заметил этой боли. Он уже не был монахом — он снова стал тенью, воином, привыкшим убивать в тесноте и полумраке. Пальцы сомкнулись на рукояти ножа, упавшего в солому. Холодная сталь обожгла ладонь, возвращая миру вес и четкость. Рык Мадары завибрировал в досках пола. Он рванулся хищной тенью, но Тобирама, помнящий тысячи битв, ушел с линии удара. В этом мире плоть была слабой, подчиняясь лишь тяжести и хватке. Точный удар под колено — Мадара рухнул, и Тобирама навалился сверху, пригвождая его к земле. Они повалились на пол. Синее пламя взметнулось до потолка. Мадара извивался, его когти рвали рясу, оставляя на груди борозды, но монах стоял насмерть. Он прижал острие ножа к кадыку врага. Тонкая сталь прогнула кожу, и на белой шее выступила багровая капля. Тяжело дыша, Тобирама навис над ним. Лицо Матвея, искаженное маской Мадары, было совсем рядом. Шаринган пытался отыскать брешь в воле монаха, но Тобирама смотрел сквозь этот взгляд. — Твое время вышло, — прохрипел он. Голос был мертвым и сухим, как кладбищенская земля. Тобирама вдавил лезвие в горло, ожидая хрипа, но демон вдруг обмяк. Мадара широко раскинул руки, подставляя беззащитную грудь, и в его глазах вспыхнуло пугающее, почти нежное узнавание. — Ну же... — выдохнул он, и кадык толкнул сталь. — Ты ведь мастер коротких ударов, Сенджу. Рука помнит? Один рывок — и ты снова чист. Ни демона, ни искушения... только еще один труп в твоем послужном списке. Назовешь это «высшим благом». Ты ведь всегда умел подбирать красивые слова для своих убийств. Тобирама не отшатнулся. Напротив, он навалился на Мадару всем весом, и острие ножа вошло в мягкую кожу шеи. Темная горячая кровь мазнула по стали, пачкая пальцы монаха. — Заткнись, — выдохнул Тобирама. Голос был сухим как зола. — Ты не демон, Мадара. Ты просто жалкий дух, не нашедший в себе сил сгореть до конца. Нищий, вломившийся в чужой дом, потому что свой превратил в пепелище. Мадара замер. На мгновение в багровых глазах промелькнула боль человека, потерявшего всё, но уже через секунду он оскалился. — Остро, — прохрипел он. — Но ты забыл одно, Сенджу. Этот дом открыл мне двери сам. Он хотел умереть, а я его спас — и ты сразу это почуял, отче. Дух самоубийцы. Ты не спасешь его, и тебя это бесит. А то, что я вижу твои желания, бесит ещё больше. Мадара резко подался бедрами вверх — мощно, лишенным всякого стыда движением. Сквозь слои влажного холста Тобирама ощутил мучительное, раскаленное давление. Демон не просто коснулся его; он с тягучим напором потерся о вставшую плоть монаха, выбивая из того короткий, рваный выдох. — Сталь холодная, отче. А там, где мы соприкасаемся... — выдохнул он прямо в губы Тобирамы, обжигая их дыханием. — Ты прижал меня к полу, чтобы убить? Или чтобы наконец перестать притворяться, что эта ряса тебе не жмет в паху? Ты ведь не нож во мне хочешь оставить, Тобирама. Совсем не нож. И я чувствую, как ты тянешься мне навстречу... с каждым моим вдохом. Тобирама почувствовал, как внутри всё выгорает, оставляя лишь обугленный костяк его веры. Сталь со звоном, показавшимся оглушительным в этой мертвой тишине, выскользнула из пальцев и исчезла в соломе. Монах не отстранился. С рычанием, в котором не осталось ничего человеческого, он вцепился пальцами в густые, спутанные волосы врага. Рванул голову назад, обнажая горло, где всё еще сочилась тонкая полоска крови. — Замолчи... — прохрипел Тобирама. Жесткие пряди пахли полынью и дымом. Мадара оскалился в экстатическом восторге. Его рука, хищная и свободная, скользнула вниз, под разорванную рясу. Тобирама вздрогнул, выгибаясь дугой: раскаленные пальцы сомкнулись на плоти, бившейся от невыносимого давления. Демон двигал ладонью с пугающим знанием. Тобирама задыхался. Он всё еще держал Мадару за волосы, но с каждым новым движением, с каждым скольжением кожи о кожу, его голова опускалась ниже. В багровых глазах отражалось синее пламя, как в зеркалах ада. Тобирама рассыпался в прах: бедра сами, вопреки воли, толкались навстречу этой умелой ласке. Из горла вырвался рваный, влажный стон; монах безуспешно пытался подавить его, кусая губы до крови. Пальцы, минуту назад мертвой хваткой вцепившиеся в волосы, начали судорожно разжиматься. Жесткие пряди скользили сквозь ладонь. Мадара замер. Его рука продолжала свое медленное, сводящее с ума движение, но взгляд изменился. В кровавых глазах больше не было издевки — только пугающая, темная глубина. Он подался вперед. Первое касание пришлось в уголок губ — мимолетное, почти невесомое, влажное и теплое. Тобирама судорожно вдохнул. Когда губы Мадары окончательно накрыли его собственные, последняя стена внутри рухнула, поднимая облако пыли из забытых псалмов. Мадара целовал его глубоко и тягуче, заполняя рот жарким дыханием. Тобирама ответил — резко, отчаянно, с той же яростью, с какой мгновение назад пытался убить. Во рту смешались вкус крови, греха и сладкого падения. Тобирама больше не боролся. Когда Мадара, не разрывая поцелуя, рывком опрокинул его на солому, монах лишь глухо застонал. Всё, что он выстраивал пять лет — посты, молитвы, каждый удар четок, — теперь казалось далеким и бессмысленным. Мадара навалился сверху, вжимая его в пол. Он рванул остатки рясы, и грубое сукно с треском разошлось, обнажая бледную, влажную кожу. Тобирама вздрогнул от резкого столкновения ледяного воздуха кельи и лихорадочного жара собственного тела. Синее пламя взметнулось выше, с гулом пожирая бревна. Дерево трещало, и келья словно расширилась, превращаясь в пылающую бездну. — Теперь ты видишь... — прошептал Мадара, спускаясь поцелуями к шее. — Никакого спасения нет. Есть только этот огонь. И я. Тобирама выгнулся навстречу его рукам. Внутри всё дрожало от невыносимого, сладкого напряжения. Святость вымывалась из жил, заменяясь греховной жаждой. Мадара избавился от одежды одним движением, и когда их нагая кожа соприкоснулась, Тобирама едва не потерял сознание. Пламя на стенах вдруг сменило ритм. Оно больше не стремилось уничтожить дерево — оно потянулось к ним, к их сплетенным телам, превращаясь в живые, бьющиеся ленты чистого света. Огненные петли, послушные воле демона, по-змеиному скользнули по соломе. Тобирама затаил дыхание, когда ощутил первое прикосновение к лодыжкам. Огонь не обжигал — он ласкал, разливаясь по коже острым, колючим теплом. Синие языки поползли вверх, обвивая бедра, мягко разводя их в стороны. Один из них, тонкий и вкрадчивый, обвил шею, а Мадара, прижимая ладонь к щеке Тобирамы, провел большим пальцем по его губам. Монах открыл рот шире. Пламя просачивалось сквозь остатки одежды, обвивало его грудь и живот, поднималось по бедрам к ягодицам, пока, наконец, не коснулось его входа. По позвоночнику прошла волна острой, неземной сладости, и Тобирама застонал, слегка прикусывая палец Мадары. Вторжение было мягкое, почти невесомое — огонь затекал внутрь него, заполняя, согревая и растягивая. Мадара ловил каждый вздох монаха, глядя, как тот плавится и медленно терся своим разгоряченным членом о его. Светящиеся жгуты сделались плотными, почти осязаемыми, и с тяжелым, мерным напором пошли вглубь. Тобирама выгнулся, вжимаясь затылком в солому. Это не было болью — это было бесстыдное давление, заставлявшее мышцы судорожно сжиматься, пытаясь обхватить бьющийся внутри свет. Огонь растягивал его изнутри, и каждый новый толчок выбивал из легких рваный хрип. Мадара медленно вытянул палец изо рта Тобирамы, оставляя на губах влажный след. Монах жадно ловил воздух, пока перед глазами всё плыло, но демон снова накрыл его губы своими. Поцелуй был тяжелым, со вкусом железа; Мадара впивался в него, заглушая стоны. Трение внизу стало невыносимым, а огненные ленты внутри, повинуясь воле демона, расширялись еще сильнее. Тобирама судорожно вцепился в плечи Мадары. Бедра мелко дрожали под каждым новым толчком. Синий свет под кожей вспыхивал всё чаще, выжигая мысли, превращая монаха в одну натянутую, звенящую струну. Рывок был внезапным. Мадара перехватил его за бедра и перевернул. Лицо вжалось в солому, колючие стебли оцарапали скулу, а ноздри забило горьким духом ладана и прели. Синее пламя теперь плясало прямо перед глазами. Мадара навалился сверху сразу, без пауз, впечатывая его грудью в пол. Тяжесть была лихорадочной, осязаемой; коленом он развел бедра Тобирамы, заставляя таз подняться навстречу. Туда, где секунду назад пульсировала невесомая энергия, теперь мучительно медленно входил твердый член Мадары. Тобирама глухо вскрикнул в пол, его пальцы судорожно заскребли по дереву, ногти с хрустом впились в щели между половицами. Мадара толкнулся — первым, глубоким выпадом. Тобирама чувствовал, как содрогание пола передается в его кости. Демон нагнулся ниже, обжигая потную спину дыханием, и резко прикусил кожу между лопатками, закрепляя право на этот влажный, надрывный хрип, который монах больше не пытался сдерживать. Пока Мадара вколачивал себя в него с утробными, размеренными стонами, один из лазурных жгутов пламени, извиваясь, проскользнул под живот Тобирамы. Огонь не обжигал — он ощущался как влажная, наэлектризованная плоть, которая обхватила его возбуждение тугим кольцом. Тобирама забился в этой хватке, вжимаясь лицом в доски, когда жгучая ласка огня внизу совпала с очередным глубоким толчком Мадары сзади. Это было двойное, раздирающее пополам воздействие: сзади его планомерно и грубо ломала реальная тяжесть демона, а спереди изводило призрачное, липкое томление огня, вылизывающее кожу до самых бедер. Тобирама чувствовал, как его «я» плавится в этом ритме. Слюна стекала с приоткрытых губ на солому, пальцы в слепом порыве скребли дерево, пытаясь оттолкнуться, но лишь сильнее подставляя таз под встречное движение. Мадара не давал передышки. Он вцепился зубами в загривок Тобирамы, притягивая его к себе, и монах чувствовал, как синий свет под закрытыми веками взрывается с каждым новым ударом. Воздух в келье стал вязким. Тело Тобирамы становилось продолжением синего огня — послушным, выгнутым и совершенно пустым, способным лишь принимать этот лихорадочный поток. Мадара не просто двигался — он вбивал Тобираму в доски пола. Каждый удар отзывался в теле монаха сокрушительным эхом. Раскаленная плоть внутри сжималась, заходясь в тяжелом биении, и Тобирама, окончательно теряя себя, приоткрыл рот в безмолвном, греховном призыве. С каждым новым выпадом таз Мадары с влажным стуком вжимал его в солому. Тяжесть чужого тела лишала воли, заставляя не просто терпеть — жаждать этого сокрушительного подчинения. Синее пламя, лизавшее его спереди, вдруг сгустилось и с силой сжало его член, одновременно с очередным, самым глубоким толчком Мадары. Звуки кельи — треск горящего дерева, гроза, хриплое дыхание — слились в один непрерывный, оглушительный гул. Его сознание вспыхнуло синим, и мир перед глазами рассыпался на миллионы ярких искр, а затем его накрыло тяжелой, темной волной. Тобирама замер, перестав дышать; всё его существо превратилось в раскаленное русло, по которому хлестнула молния. Постыдные, горячие толчки выплескивались в солому, пока мир вокруг тонул в синем мареве. Мадара сильнее навалился сверху, вколачиваясь последними сладкими рывками, в его горле родился низкий, вибрирующий звук — не крик, а тяжелый, победный выдох, когда он излился внутрь монаха, скрепляя его падение. Синее пламя взметнулось в последний раз, лизнув почерневшие стропила, и в наступившей тишине, нарушаемой лишь гулом огня, Тобирама почувствовал, как его «я» растворяется в тяжести демона, лежащего на его спине. День четвертый. Утро наступило внезапно — серое, пропитанное запахом мокрой хвои. Гроза ушла, оставив после себя ватную тишину. Старик поднялся к избушке, когда туман еще цеплялся за корни деревьев. Он остановился у порога, растерянно комкая в руках шапку. Келья выглядела странно: дерево почернело и пошло трещинами, будто его выжгли изнутри, не коснувшись внешней стороны. Дверь была распахнута настежь, открывая вид на пустой пол, засыпанный серым пеплом. — Отче? — позвал старик, и его голос прозвучал жалко в этой пустоте. — Матвей, сынок?.. Он прошел внутрь, заглянул за скамью. Никого. Ни следа борьбы, ни капли крови — только мертвая тишина. Старик постоял немного, глядя на пустую стену, где раньше висели иконы, а теперь зияла чернота. — Видать, долгое дело... — пробормотал он, крестясь на пепелище. — Отойду пока. Может, подождать еще надобно. Он медленно вышел. Его сгорбленная спина скрылась в тумане, но там, снаружи, в густой тени за углом, Тобирама стоял, вжавшись лопатками в обугленное дерево. Лицо было искажено, глаза полны безумного, лихорадочного блеска. Он до боли зажимал собственный рот ладонью, заглушая рвущиеся наружу всхлипы, пока старик звал его всего в паре шагов отсюда. Пальцы Тобирамы дрожали, впиваясь в кожу щек, а грудь судорожно вздымалась. Перед ним, прямо в грязной соломе, стоял на коленях Мадара. Демон действовал медленно, издевательски глядя Тобираме прямо в глаза в тот самый момент, когда старик переступал порог, и он не остановился ни на секунду. Ладони Мадары собственнически сжимали бедра монаха, фиксируя его, пока губы продолжали свою влажную, ритмичную пытку. Тобирама чувствовал каждое движение, каждый втягивающий толчок — и этот контраст между голосом ищущего его отца и липкой реальностью у него в паху окончательно доламывал остатки его души. Старик ушел. А в тени кельи Мадара лишь плотнее прижал Тобираму к стене, доводя его до нового, безмолвного исступления.