Огни Имболка

Стоило Бригитте коснуться свечи, и вместо мертвого голубого пламени разгорелся и затрещал желтый огонь.       В руках ведьмы Йоля свеча едва горит: колышется неверное пламя — кружится вьюга, бушует на темных перекрестках и в ледяных садах, звенит и искрится. Тяжело ступает Йольский кот, оставляя на снегу отпечатки огромных лап; дыхание его — северный ветер, глаза — холодные белые звезды. Гудит вдали охотничий рог — то рвутся из преисподней призраки убитых воинов, облачаются в доспехи и мчатся по темной заснеженной земле, а за ними следом страх и смерть.       У ведьмы Йоля седые косы, кожа тонкая, будто рисовая бумага, а в глазах —мудрость старости и зимние сиреневые сумерки. Ведьма Йоля пасет оленей, плетет древесные корзины и узоры изо льда, создает горы да холмы, погребенные под белыми шапками снега.       То ли дело Бригитта.       У Бригитты волосы рыжие, словно пламя Имболка. Правда, в последние годы рыжина поблекла, уступив место седине: то огонь борется со снегом. У Бригитты кожа белая, а губы алые — то кровь, с молоком смешанная. У Бригитты глаза светлые, прозрачные — то лед, еще сковывающий озера в начале волчьего месяца. Но нет-нет, да мелькает в глубине зрачка небесная синева, расцветает весенней голубой нежностью.       — Добро пожаловать, сестра. Угощайся хлебом и молоком, пей праздничный пунш и пляши на снегу с нашими сестрами. Сегодня власти зимы пришел конец, но это означает лишь, что Колесо года дальше крутится.       Бригитта улыбнулась ведьме Йоля и поднесла свечу к другим, по кругу расставленным. Зажглись огни один за другим, задрожало пламя в стылом утреннем воздухе, загорелся посреди поляны костер Имболка.       Вот-вот покатится колесо с холма, огнем объятое, покатится — да не собьется. Замелькают спицы, закружатся — вот рыжий Самайн, и медовый Мабон, и красный Йоль, и белый Имболк, а дальше виднеются уж зелень Литы и золото Лугнасада. Вечно колесо, как мир вечен, и катится оно от осени до весны, от зимы и до лета.       Докатится колесо до самого костра — огонь к огню. Докатится — да не сгорит. Ведьмы и колдуны ели острую баранину и колканнон, закусывали банноком и сыром из овечьего молока. Пили глинтвейн, чтобы разогнать тепло по замерзшему телу, распалить веселье в крови. Вязали кресты и фигурки Бригитты — чтобы весна была долгой и ладной, и вновь народилось солнце, и катилось по небу. Зажигали свечи — чтобы осветить дорогу да ободрить призраков в ледяной мгле. Говорили — приглушенно, будто страшились разрушить сгустившуюся зимнюю тишину.       — C этими ирландцами одни беды. Три года тому назад они основали католическую ассоциацию, силясь изгнать волшебство из холмов, и с тех пор король сидов увел свое воинство так далеко, что магию в тамошних лесах уж давным-давно никто не видел.       — Что Ирландия! Видели вы железные дороги? Спору нет, из Стоктона в Дарлингтон добираться стало куда как быстрее, да только паровозы эти из железа, а рельсы из чугуна. Какая уж тут волшба, если ни один сид к дороге этой и на милю не подойдет?       — Точно! И колеса паровозов гремят так, будто врата ада вот-вот разверзнутся под нами. Что и говорить, скоро прогресс вытеснит из мира всю магию! На той неделе заходил к приятелю, так в его доме больше не вешают рябину и бузину над дверью, и не расставляют лилии по всему дому. Говорит, все это пережитки темных веков! Скоро дойдем до того, что и англичане перестанут выставлять молоко на крыльцо...       У костра теснились юные ведьмы, облаченные в белые кружева да серебряные меха. Лица их были белыми, как снег, губы — алыми, как кровь. И пока взрослые говорили о предложениях английского парламента и новой железной дороге, о девятой симфонии Бетховена и строительстве лондонского моста, молодые ведьмы грезили о дикой колдовской силе, кипящей в венах, и о чарах, оплетающих крепче стальных сетей.       Они грезили о том, ведь наступил Имболк — не Лита, когда голову туманят любовные заговоры да зеленый дурман, один день лета длится вечность, а мир рождается заново. Не Йоль, когда принято мастерить светильники и украшать дом листьями падуба и омелы, а великанша Грила пробуждается в пещере. Не Самайн, когда нужно готовиться к жатве, вырезать улыбки на тыквах и ждать мертвых у порога.       Имболк — время зажигать огни и выращивать первые цветы; кормить птиц и проливать молоко на землю; украшать дом фиалками и розмарином, базиликом и миррой, и прозрачными кристаллами кварца; начинать новые дела и рассказывать истории.       Имболк — время снять одеяния, сотканные из общественных устоев и чужих ожиданий, традиций и обещаний, ритуалов и представлений; бродить босиком по февральскому снегу, чувствуя, как покалывает ступни, пока ветер бросает в лицо минуты и мечты; сжать в руках собственное сердце и прислушаться к тишине внутри.       Имболк — время, когда молодые ведьмы становятся частью ковена и магические силы распускаются в них, что цветы.       Бригитта поравнялась с ведьмами и улыбнулась. Они повернулись к ней, как подсолнухи поворачиваются к солнцу — у одной золотые глаза и браслеты звенящие, будто монеты; у второй глаза серебряные, а вуаль соткана из лунного света; у третьей орлиный профиль и мудрый, как у ворона, взгляд; у четвертой губы красные, будто лепестки адониса, а шею оплетает ожерелье из зерен граната; пятая могла похвастаться дивными золотыми локонами и красотой, как у сиды со старых холмов; а шестая отличалась античными чертами и родством с афинскими философами.       Алым вспыхнуло пламя, задрожали тени на снегу, и Бригитта ощутила запах шалфея и бузины — едва уловимый, отпечатавшийся в памяти, как оттиск сургучной печати на бумаге.       — Бросайте в огонь немоту и боль, шалфей, шиповник и бузину, — сказала Бригитта и кинула в пламя связку шиповника и бузины, висевших у нее на поясе. — Бросайте гнев и страх, сомнения и войну, неудавшиеся заклинания и душевные затмения, — пусть горят вместе с терновником и полынью, зимней стужей и февральским снегом.       Бросай в огонь немоту и боль, шалфей, шиповник и бузину, — говорила мать, снимая с пояса травы и отдавая их огню. — Каждый праздник Колеса несет нам обновление, но особенно важно помнить об этом в канун Имболка. На Йоль мы разжигаем очаг и скрываемся в стенах домов, чтобы пережить холод и тьму, с наступлением Имболка же выходим на свет, смотрим на подснежники и кормим птиц, а мечты оттаивают и зацветают в наших душах. Не бойся зажигать огни и мечтать, Бригитта.       Мать шла по заснеженному лесу, облаченная в белое, и несла на голове десяток зажженных свечей. Корону мастерили загодя из серебра и звездной пыли, магии и мечты — потому и пылала она так, весь лес освещая. Ступая босыми ногами по февральскому снегу, мать возвещала приход весны, и птицы садились ей на плечи, не боясь пламени, и пели: «динь-дон, динь-дон, королева Имболка идет, весну нам несет! Скоро, скоро уж растает снег, день станет зеленым и длинным, и мир оживет вновь». Так пели птицы и летели до Лондона и Дублина, Парижа и Санкт-Петербурга, до башен из слоновой кости и городов на краю света.       Из леса выходили олени и склонялись перед королевой Имболка, а король-олень с раскидистыми ветвистыми рогами, мудрый, как Кернунн, позволял матери сесть на него и мчал мимо темных ив и высоких сосен, по оврагам и тонким змеиным тропам, в самое сердце леса. Чтобы возвестить Имболк тем, кто не выходит из тьмы — совам и летучим мышам, гоблинам, проказящим средь деревьев, и сидам, танцующим под луной. Болотные огни освещали им путь, а потревоженные зеленые дамы выходили из вязов и тисов и раздраженно качали головами, но не могли не признать красоту королевы Имболка. А мать смеялась, ну вся как есть королева — светлые одежды, серебряный мех, волосы ярче пламени, кожа нежнее шелка, белее снега — и зажигала огни, и там, где она ступала, появлялись прогалины и вырастали первые цветы морозника.       В первый Имболк взрослой жизни Бригитту облачили в шелковое платье, отделанное вышитыми серебряными узорами и кружевами, похожими на морскую пену.       — Ты как невеста, — заметила мать и возложила ей на голову венок из розмарина и безвременников, алых ягод рябины и белых цветов морозника. Бригитта мечтала о короне как у матери — с сотней свечей, пылающих, словно сто солнц. Но мать приложила палец к губам и улыбнулась так, будто хранила какую-то тайну.       — Рано, — сказала она и в последний раз провела по рыжим волосам дочери черепаховым гребнем.       Бригитте страсть как хотелось корону, но она позабыла об этом, ступив под зеленый лесной полог, где пылали костры Имболка. Огонь вспыхивал багряным и золотым, взвивался и опадал, и в его гулком треске можно было рассмотреть фениксов и грифонов, мантикор и волшебных девятихвостых лисиц. Они выходили из пламени и рассыпались на февральском снегу огненными искрами и черной золой.       Кругом стояли столы с банноком и тушеной бараниной, овечьим сыром и овсяными лепешками, медовыми пирогами и ирландским сливочным супом. Но у Бригитты волнение встало в горле, как рыбья кость, и не манили ее ни сладкий хлеб с изюмом, ни ежевичный пирог, ни даже пряный глинтвейн на травах, сохраняющий тепло с помощью магии.       Бригитта подошла к молодым ведьмам, которых должны были принять в ковен одновременно с ней.       — Тоже не можешь есть? — спросила Мэри, строгая и темноволосая, с беспокойными черными глазами.       Бригитта кивнула.       — Они говорят о протестах в Лондоне и повышении цен на хлеб, — сказала Анна; белую шею ее оплетали кристаллы кварца.       Бригитта взглянула на мать: та подошла к взрослым ведьмам. Тем, что видели дельфийских оракулов, прозревающих будущее, и вавилонских пророков, предрекающих смерть, фессалийских поэтов, заклинающих луну, и македонских владык, равняющих города с пылью. Силуэты их расплывались в дыме горящих костров, или, может, в тумане памяти.       — Прическа растрепалась, — добавила Лидия и коснулась волос, украшенных цветами и перьями. — Неужели мы и впрямь сегодня будем прыгать через костер, как взрослые? Сможем заклинать дожди и взывать к луне, черпать неводом звезды и видеть грядущее, управлять чужим сердцем и бродить по дорогам кошмаров и снов?       Бригитта забыла ее лицо, но помнила очарованные слова, цветы и перья, сладковато-цветочный запах, белые одежды, февральский снег, которого отчего-то было много в тот год.       Бригитта не помнила, что говорила мать, стоя у костра в алых отблесках пламени — мстилось, будто о богине войны и поэзии, в честь которой ее назвали, о богине, превращенной католиками в дочь короля-язычника и рабыни пиктов. Не помнила Бригитта и торжественную церемонию, хотя много вечеров грезила о дне, когда сможет назваться ведьмой и сотворить волшбу, ощущая, как магия течет по венам и пульсирует на кончиках пальцев. Однако помнила, как перелетела через гудящее багряное пламя, а на той стороне ждали ведьмы, и смеялись, и хлопали ей, и славили молодую горячую кровь и праздник, ее дарящий. Мэри, и Анна, и Лидия прыгнули вслед за Бригиттой — а после все вместе они танцевали и выращивали розы на снегу, ели пирог с ежевикой и пили горячий пряный глинтвейн, и горели серебром утренние звезды, и сгущалась вокруг белая весенняя тишина, и мир был юным и невинным.       Позже Бригитта надела корону из серебра и звездной пыли, магии и мечты, пылающую, словно сто солнц, и поняла, что в ней никак нельзя танцевать. Позже Бригитта стала Верховной своего ковена и сама принимала молодых ведьм, зажигала огни и летела сквозь лес на спине короля-оленя, и от шагов ее прорастали первые цветы морозника. Позже Бригитта научилась вызывать дождь и заклинать луну, низать на нить звезды и прорицать будущее. И только одного не могла Бригитта — обратить вспять смерть. Ибо даже ведьмы не живут так долго, чтобы помнить дельфийских оракулов и вавилонских пророков, фессалийских поэтов и македонских владык.       Однако Бригитта умела ходить по дорогам кошмаров и снов, и читать по звездам и лунам так, как не смог бы и сам Морфей — ведь к востоку от солнца и к западу от луны, на пересечении сновидения и мечты ее каждую ночь ждала мать.       Бригитта подняла свечу к сердцу, и воспоминания развеялись, точно дым; стихли разговоры, и взгляды ведьм и колдунов обратились к Верховной.       — Сегодня, — сказала Бригитта, и пламя осветило ее лицо, вызолотило бледную кожу и белый шемиз, украшенный серебряной вышивкой и пенным кружевом. — Мы зажигаем свечи и смотрим в сердце огня, убираем дом и ухаживаем за скотом, печем хлеб и проливаем молоко на землю. Сегодня мы принимаем в ковен новую кровь, способную оживить старые порядки и древние заклятия. Сегодня мы спрашиваем себя: а достаточно ли ярко горит мой внутренний огонь? Способен ли он обогреть других и осветить мне дорогу, или едва тлеет, колеблется на ветру?       Бригитта обвела взглядом ковен.       — Желаю, чтобы ваше пламя никогда не гасло, и вы могли различить дорогу в любой тьме. Счастливого Имболка!       — Счастливого Имболка! — эхом отозвались ведьмы и колдуны, и крик этот подхватили птицы и разнесли по всему лесу.       Пылали костры, и летали над ними молодые ведьмы — первая перемахнула через огонь, как площадная танцовщица, звеня золотыми браслетами, вторая перед прыжком сняла вуаль из лунного света, третья перескочила легко, словно птица. А затем они смеялись и пели песни Имболка, выращивали подснежники и кружились на февральском снегу, и плыл над огнем запах пряностей и глинтвейна, сладких яблок и дикой магии.       И знала Бригитта: первая будет, танцуя, творить волшбу, и взгляда не сможет от нее отвести ни йомен, ни пэр; она отправится на корабле к дальним берегам, за лазурное море, где живут жрицы с эбеновой кожей и золотые змеи, считающие себя богами; и будет петь и чертить знаки для чужих духов, и звенеть золотыми браслетами.       Вторая сможет ловить неводом звезды и плести из них серебряные ожерелья, и читать по ночному небу так же, как иные читают по дорожным картам; заклинать луну и ходить по чужим снам; управлять дремой и мечтами и говорить с богами такими древними, что имена их помнила только вечность.       Третья легко обернется птицей — сизым соколом, белой горлинкой, черным вороном — пролетит над лесами и болотами, равнинами и пустошами, морями и океанами. Оборотится вспять человеком да сможет жить где захочет, как захочет — в храмах со сторукими идолами и стенами из розового кварца, в городах, гремящих от железных дорог, или деревнях с апельсиновыми рощами и миртовыми садами.       Четвертая съест зерна граната и спустится под холмы, и там отведает кровь и яблоки, растущие на человеческих костях. Сможет повелевать тенями и поджарыми красноухими гончими, чужим сердцем и ноябрьскими всадниками в литых доспехах. В канун Самайна она будет выходить из дома с яблочным сидром и пирогами души, на Белтейн же возвращаться под холмы.       Пятая научится варить приворотные зелья и читать сердца женщин и мужчин, и не будет ей равной в любовных чарах; а как минет ей восемнадцать, так выйдет она замуж за эсквайра, далекого от магии, но отлично разбирающегося в любви, женщинах и породистых лошадях. И родит ему детей с дивными золотыми локонами и голубыми глазами, прекрасных, как сиды со старых холмов.       А шестая познает тайны дельфийских пророков и софизмы афинских философов; будет жить на острове Цирцеи и поймет, как плести заклятия прочнее морских узлов и успокаивать тени умерших; а после найдет путь к богам мудрости и войны, дорог и перекрестков, любви и поэзии.       Горели вокруг костры, горела огненная корона на голове Бригитты, горела свеча в ее руке. А хранительница Имболка улыбалась, глядя, как прорастают в снегу белые цветы морозника и как юные ведьмы танцуют на талом февральском снегу.