Огни Имболка

Свечу, горящую желтым пламенем, Бригитта оставила у окна — пусть торопит и приветствует весну, освещает пути заблудшим в зимней ледяной мгле, привлекает птиц и добрых духов природы.       Бригитта взяла муку и молоко, оливковое масло и солодовые дрожжи, добавила соль и тимьян, — совсем немного, дабы лишь угадывался горьковатый вкус, дразнил на кончике языка острой травяной пряностью. Ведьма просеяла муку, белую и нежную, как хлопья снега. Этому рецепту ее научила мать, когда Бригитте минуло десять оборотов Колеса. Тогда она крутилась в кухне, одетая в пестрое домашнее платьице; в другие дни кухарка угощала Бригитту имбирным печеньем или сладким хлебом с изюмом и сухофруктами, а то и варила для девочки горячий шоколад с молоком. Но по особым случаям — а праздники Колеса года, конечно, считались таковыми — матушка отсылала кухарок и слуг. И хоть у нее сложнее было выпросить сладости, Бригитта не могла отвести от матери взгляда: готовила ли она крокеты из индейки или суп с бычьими хвостами, сладкий пирог с семенами тмина или заварной крем — все было священным таинством, ведьминым ритуалом, щедро сдобренным лукавой улыбкой и ласковым взглядом.       — Это особый рецепт, — говорила мать Бригитте. — Специально для Имболка. Молоко, мука, масло, дрожжи и тимьян. Достаем тесто и складываем пополам. Даже руки почти не пачкаются, видишь?       Бригитта кивнула. Тесто липло к рукам, но хлеб вышел пышным и сладким — и с той поры Бригитта не представляла праздник без него.       Бригитта отослала слуг, Бригитта очистила дом. Вымыла паутину и страхи, пыль и дурные сны, подвесила под потолком боярышник да розмарин — чтоб мысли горькие не скапливались по углам души да на сердце тяжестью не лежали. Соседки, завидев это, головами качали и приговаривали: «что ж это, госпожа Бригитта, не знаете разве? Нельзя цветы боярышника в дом заносить, не то смерть учует их гадкий запах и следом явится, да не выгонишь ее потом».       Соседи твердили: «Цветы боярышника и бузины к дому приманят зло Сатаны, а коль вырастет в саду у вас наперстянка, тотчас из полых холмов явится дьявол с золотыми глазами и серебряным голосом».       Соседи твердили: «Помилуйте, можно ли собирать подснежники в канун мертвого месяца? То не цветы вовсе, а тела, в сон погруженные, в саван завернутые».       Бригитта украшала дом боярышником и бузиной, подорожниками и наперстянкой. Бригитта приносила к алтарю безвременники и первоцвет, шалфей и красные ягоды можжевельника. Зажигала огни и смотрела, как вытягивается пламя, золотит тени в углу и пляшет на острых гранях граната и бирюзы.       Мать украшала алтарь алыми рубинами и белыми кристаллами кварца, жасмином и магнолией, лавром и розмарином. Приносила овсяные лепешки и свежеиспеченный хлеб, овечий сыр и крупные семена подсолнуха. Облачалась в белые одежды, распускала волосы, обычно уложенные в шиньон, танцевала босая на каменных плитах святилища — неистово, буйно, как плясали на заре времен жрицы в дельфийских храмах — и, как они, читала заклятия на вымерших языках. Раз Бригитта подслушала: матушка просила Кернунна прорастить спокойствие в ее сердце, Бадб — даровать ярость и азарт для магии, для битв и для жизни; Короля Дуба — принести терновый венец и красные ягоды можжевельника, а с ними лето и новую жизнь.       После она звала Бригитту, и вместе они выходили во двор, где за ивовой оградой паслись овцы. Бригитта с матерью мыли их грязную шерсть до тех пор, покуда та вновь не становилась лунно-белой. Мать собирала серебряное руно и плела одежду, согревающую долгой зимой, когда ветер пробирает до костей, Йольский кот заглядывает в окна домов, а люди только и ждут часа, чтобы выставить на стол «гробовые пирожки» и плам-пудинг. Бригитта гладила мягкую овечью шерсть и пила молоко, мать же наклоняла кружку и проливала на землю несколько капель — чтобы почва была плодородной и влажной, и быстрее росли и распускались цветы.       А вечером они мастерили соломенных кукол. Мать брала прошлогоднюю солому — чтобы принесла она хлеб свежий, урожай щедрый — и вязала ее крепкими нитями, приговаривая: «богиня идет, весну нам несет; пусть будет она прекрасна, юна, как Бригитта сама». Или «солома вяжется — подснежники кажутся; куклу доплетем — весну призовем».       Порой мать не говорила ничего — просто крутила в руках солому, путала и рвала нити, а затем делала все наново. И, отвечая на встревоженный взгляд дочери, пожимала плечами да улыбалась чуть виновато:       — Думаю о том, принесет ли эта весна нам что-нибудь новое. Имболк — праздник обновления, но иногда я чувствую себя так, будто застряла в старой коже и никак не могу ее снять.       Тогда Бригитта не поняла, что хочет сказать матушка.       Бригитта принесла с улицы солому и принялась за дело: соломинка к соломинке, мысль к мысли. Мать говорила, ручной труд освобождает голову: сейчас Бригитта соглашалась с ней, бездумно перебирая нити и цветы, чтобы украсить куклу с собственным именем. Пахло соломой, хлебом и мочеными яблоками — так же, как в Лондоне много лет назад. Правда, чтобы уловить запах яблок на улицах города, нужно было постараться — его перебивала вонь выгребных ям, гниющих овощей или рыбьих потрохов.       Первый раз Бригитта приехала в Лондон вместе с матерью, когда ей минуло десять оборотов Колеса. Матушка хотела купить шерсть и отрезы шелка, несколько унций чая и свежий номер «Таймс». А ещё вещи, которые нельзя было достать у мальчишек-разносчиков или торговцев Вест-Энда — яйца василиска, перья феникса, фрукты из Волшебной страны и обереги, привезенные из-за моря.       Бригитта сошла с подножки кэба, и город обрушился на нее: крики лудильщиков и уличных торговцев, резкий голос кэбмена, понукающего лошадей, дробный стук копыт, грохот экипажей, сонный скрип шарманки и медный звон барабанов. Эти звуки отличались от тех, что окружали ее в родном Хартфордшире: там, сидя в зимнем саду с книгой сказок на коленях и мечтая о большом городе, Бригитта слышала пение малиновки и плеск реки вдалеке. Однако Лондон-из-мечты слишком сильно отличался от Города-в-реальности: здесь заместо зеленых садов и старых замков Бригитта видела лишь прокопченные улицы, густой смог и бесконечную вереницу экипажей.       Позже она научится искусству грима и чарам гламора, сможет обмануть самые зоркие глаза; притворится чопорной гувернанткой и модным денди, замужней дамой из Челси и мальчишкой из Уайтчепела. Позже она будет покупать платья на Петтикоут-лейн, посещать премьеры в столичных театрах и танцевать с Людьми Холмов в Кенсингтонских садах. Но в тот день Бригитта жалась к матери, морщилась от запаха протухшей рыбы и уворачивалась от омнибусов, а шумный, старый, огненный город нависал над ней, подобно дракону из Броселиандского леса.       Матушку этот дракон не страшил. В Вест-Энде она купила несколько отрезов шелка, чай, шерстяную шаль и духи, пахнущие туманом и восточными пряностями. Не забыла и про утреннюю «Таймс», отдав мальчишке-разносчику даже больше пенни, чем он заслуживал («дахранитвасбох, мэм!»), и взяла у седого уличного торговца мистический роман, написанный неким анонимом («мадам, увлекательней вы в жизти ничего не читали!»).       А когда небо потемнело и из-за туч блеснула серебряная улыбка луны, матушка привела Бригитту в магазин-без-вывески. В том магазине было все, что только мог пожелать человек: книги, обитые телячьей кожей, с драгоценными каменьями и золотым тиснением; чай и кофе с далекого Востока; ковры и меха; шерсть и шелк; резная мебель и платья-шемиз; перчатки и балантины, модные цилиндры и медальоны из черного янтаря. Мстилось, маленькому магазину не под силу хранить столько вещей, и Бригитте подумалось, что он должен быть внутри больше, чем снаружи.       Матушка переступила порог и уверенно прошла к конторке, за которой сидел высокий сухопарый мужчина с волосами белыми, как луна, и глазами синими, как море. Протянув ему карманные часы с гравировкой в виде сплетенных цветов олеандра, матушка сказала:       — Мне нужно починить время.       Хозяин магазина-без-вывески — а то был именно он, если судить по холеным рукам и полной достоинства осанке — кивнул и улыбнулся.       — Добро пожаловать, госпожа Имболка. Спускайтесь вон туда, и найдете все, что вам будет угодно.       Бригитта последовала за матерью по винтовой лестнице, уходящей во тьму, и чем дольше они шли, тем длиннее становилась эта лестница. Наконец они достигли нижнего этажа, и Бригитта увидела подземный рынок без конца и края: всюду, куда ни глянь, тянулись торговые ряды с навесами, расшитыми серебряными солнцами и золотыми лунами. Под потолком, где туман сплетался с колдовством, танцевали звезды, похожие на цветы, и летали огненные птицы столь яркие, что их свет обжигал взгляд.       — Говорят, если поймаешь перо феникса, непременно сбудется мечта, — сказала матушка Бригитте. — Здесь они порой роняют их, но мне никогда не удавалось поймать ни одного. Быть может, тебе повезет чуть больше. Впрочем, мечту здесь можно купить и без того.       И это было правдой. Подземный рынок мог предложить гостям все, о чем они когда-либо мечтали и о чем мечтать не могли, то, что представляли в детских фантазиях, и даже то, о чем боялись помыслить. Здесь можно было найти свитки из Александрийской библиотеки и стихи фессалийских поэтов, записи Нострадамуса и первое издание Grimorium Verum; кладдахские кольца и кольца, внутри которых хранили яд кардиналы из Ватикана; волшебные фрукты, привезенные из страны-под-холмами, и диковинки с края света; а ещё фениксов и золотых говорящих змей, маленьких юрких драконов и огнедышащих химер.       Звуков и цветов было так много, что они уплывали из памяти, как рыбы. Оставались лишь вспышки оранжевого, фиолетового и зеленого — то парящий феникс бороздил горящим следом воздух, то колдуны, дабы развлечь детей, показывали фокусы; один из них, в потрепанном камзоле времен расцвета пиратства, рисовал вокруг себя морских чудовищ и корабли с черными парусами. К матушке подходили ведьмы и колдуны, незнакомые Бригитте, и говорили об Оксфордском канале, мирных соглашениях и армии одной северной страны. Один из колдунов приподнял цилиндр и перед Бригиттой, подмигнув золотым глазом, а она улыбнулась ему в ответ. Может быть, на подобной ярмарке матушка и повстречалась однажды с отцом; мать не называла его по имени и не любила вспоминать, однако Бригитте отец представлялся великим магом, который сражался с драконами, покорял моря и погиб в стране золота, песка и медных барабанов.       Теперь Бригитта знала: смерть — не единственная причина для расставания, но в детстве она о том не думала.       В клетке пронзительно пискнул маленький золотой дракон. Матушка купила яйца василиска, обереги из-за моря, пудру из зубов дракона и молока скорпиона, способную скрыть любые изъяны внешности, и старый гримуар, что хранил заклинания защиты от темных сил. Бригитте улыбнулся один из Людей Холмов — с кожей белой, как снег, губами алыми, как кровь, и волосами тонкими, как пух на отцветшем чертополохе, — и протянул золотое яблоко, гладкое и сияющее, что твое солнце.       Матушка поклонилась господину из доброго народа и приняла дар. Но стоило им отойти от прилавка, как она сказала, придерживая Бригитту за руку:       — Будь осторожна, дитя мое. Фрукты из Волшебной страны могут обострить зрение, а сердце утяжелить; вкусив такое яблоко, ты увидишь тьму и тени, скрытые мотивы и несказанные слова. А, может, сладость этого яблока затуманит разум, и ты услышишь дивную музыку и захочешь танцевать под нее, покуда ноги не остановятся и дух не отлетит. Говорят, эти золотые яблоки политы кровью и растут на человеческих костях в саду повелителя сидов, а сами Люди Холмов опасаются вкушать их.       Бригитта кивнула и, покуда матушка отвернулась, приветствуя знакомого колдуна, спрятала яблоко сидов в балантин, расшитый бисером. Она не помнила, как они выходили из магазина-без-вывески и шли по грязным улицам Лондона, не помнила, как садились в омнибус и возвращались в родной Хартфордшир. Но помнила, что яблоко было золотым и горячим в ее руках, а вкус его хранил в себе первые дни августа.       Позже, когда Бригитта научилась наводить гламор, она сбегала из Хартфордшира в Лондон: покупала платья на Петтикоут-лейн, гуляла по набережной Темзы, изучила все закоулки Уайтчепела. Бывала на премьерах столичных театров и на званых ужинах, притворялась молодым лордом или знатной леди, и смотрела, как цветут вишни в Кенсингтонских садах. В Хартфордшире Бригитта слышала, что сады эти приглянулись сидам и вечерами возле круглого пруда можно увидать господ с волосами легкими, как пух, и кожей белой, как лунный свет.       Две ночи подряд приходила Бригитта к круглому пруду, но не видела никого, кроме черных ворон и бродячих кошек. Но на третью ночь, когда луна сверкала серебром, как монета, а май был нежен и тих, Люди Холмов появились в Кенсингтонских садах.       Они все были тень и сумрак, зелень леса и серебро луны, и вечность смеялась в их глазах, а в волосах сверкали короны из звезд и золотых ветвей. Даже ведьмам стоило бы опасаться Людей Холмов, но Бригитта с детства мечтала побывать на их балах. В конце концов, какая опасность может таиться в одном танце?       Дальше были пляски под луной, и серебряный смех, и зеленый взгляд, и холодные как мрамор руки, и венцы из золотых листьев и ягод рябины, и нездешняя, прекрасная музыка, сочиненная бардами холмов. Бригитта танцевала с герцогом, принцем и поэтом, и каждый из них был красив: как осенний туман, как сон длинной августовской ночью, как нерассказанная история и неспетая песнь. У одного из сидов глаза были золотыми, словно солнце — и казалось Бригитте, что это он подарил ей яблоко из королевских садов.       Бригитта смотрела на Людей Холмов и понимала тех, кто ушел с ними в Волшебную страну за границей миров, или к Небывалому острову от второй звезды направо и прямо до утра, или к городам, затерянным в тумане; понимала и тех, кто был отравлен их фруктами и вслушивался в шум моря и шелест листвы, скрип пера и шаги любимого человека, стараясь уловить отзвук волшебной музыки. Но когда часы пробили двенадцать, Бригитта осталась одна в Кенсингтонских садах, и лишь эхо серебряного смеха звенело среди вишневых деревьев, да сверкала, как монета, луна.       Бригитта улыбнулась и доплела куклу. Воспоминания горели в ее голове; похороненные под тысячей ежедневных дел и сотней заклинаний, под чужими словами и строками из книг, под слоем мечтаний и размышлений, они были похожи на письма, запертые в ящике стола. Обычно Бригитта не доставала их и не распечатывала — она считала воспоминания тенями, что, увидев свет, приносят лишь сожаления и страхи. Бригитта не могла позволить себе этого — в конечном счете, она была Верховной, и молодые ведьмы нуждались в ней — и всё же в этот Имболк только и делала, что перебирала письма и тени.       Бригитта отнесла соломенную куклу на алтарь и украсила ее шалфеем и первоцветами. Бригитта положила в центр крест Имболка и зажгла по краям свечи из стеарина. Твердые и белые, они горели ярко и не дымили — порой прогресс помогал ведьмам. Эти свечи появились в Хартфордшире несколько лет назад, вслед за плетеным фитилем, который полностью сгорал в пламени.       Бригитта не выступала против прогресса, как некоторые из ведьм. Она считала, что новые научные открытия могут помочь тем, кто обладал даром, и в особенности тем, кто магией не владел. Бригитта радостно слушала о планах рано или поздно осветить весь Лондон и с интересом читала «О некоторых новых электромагнитных движениях и о теории магнетизма». Бригитта не боялась, что прогресс убьет магию — магия для этого слишком сильна и стара, и у нее столько ликов, что наука не сможет отыскать их все — но порой Бригитта задумывалась о том, что случится, если детям будут рассказывать сказки не о принцах и волшбе, а о поездах и железе.       Пламя свечи вытянулось и блеснуло, как бока паровоза в свете солнца, и Бригитта подумала о железной дороге.       Паровоз мстился странным чудовищем, скроенным из железа, чугуна и дыма. Вокруг ржали лошади и толпились люди: некоторые оказались достаточно храбры, чтобы сесть в поезд Стоктон-Дарлингтон и вписать свое имя в историю; некоторые хотели своими глазами увидеть чудо света, которое перевозит людей, а не уголь; некоторые славили Англию или ужасались тому, что грядет.       — Его приводит в движение двигатель, который превращает пар в энергию! Вот что такое настоящая магия!       — Устроение чугунной дороги между столицею бумажных фабрик и главным портом выведет Англию на первое место средь других стран.       — Железная дорога! Первая в мире железная дорога!       — Проклятые, сотворили железное чудовище на свою голову! Уж не о том ли писали в Библии?       Люди смеялись и свистели, шелестели и шептали, кричали и кашляли, и говорили на все лады — седые, как луна, старики, восторженные дети в накрахмаленных костюмчиках, нервные тонкие девушки с зажатой в ладонях нюхательной солью. Журналисты и рабочие, прислуга и аристократы из почтенных английских семейств, колдуны и отцы церкви — все оказались равны перед чудом, сотворенным руками человека.       — Железное чудовище, — прошелестела за спиной Бригитты знакомая ведьма. — Должно быть, Добрые Соседи разгневались.       Бригитта кивнула. В последний раз она видела Людей Холмов за несколько месяцев до открытия железной дороги — тогда сиды, бледные и безупречные, появились в Кенсингтонских садах на излете ночи и кивнули ей. Она танцевала с герцогом, принцем и поэтом, и каждый из них был красив: как растаявший туман, как прерывистый сон, как история, которая никогда не была рассказана, и песнь, канувшая в небытие. Сид с золотыми глазами и волосами тонкими, словно пух чертополоха, привычно кружил ее по темной земле, под белой луной и возле молодых вишен, но мысли его были далеки, и серебряный смех не слетал с губ.       Он остановился, когда луна скрылась за сиреневыми тучами, и поцеловал руку Бригитты.       — Мы не можем здесь более оставаться, — сказал он голосом, за которым Бригитта последовала бы куда угодно. — Люди мастерят чудовищ из железа, и мой народ больше не чувствует эту землю своей. Надеюсь, мы еще встретимся, госпожа весны.       Бригитта кивнула, и спустя один удар сердца и упавший вишневый лист осталась одна в Кенсингтонских садах.       Король сидов увел свое воинство так далеко, что люди перестали оглядываться, опасаясь гнева Добрых Соседей, и забывали вывешивать рябину и бузину над порогом: за высокие горы и полые холмы, за густые леса и волшебный туман, развеять который не могли и самые мощные заклятия. Теперь же, когда люди построили поезда из чугуна и железа, почти укротили свет и вовсю покоряли магнетизм, едва ли сиды позволят кому-то найти тропу, ведущую в Волшебную страну.       Бригитта готова была последовать за сидом с золотыми глазами и серебряным голосом под холмы и на край света. Но он не предложил. А Бригитта поняла, что не хочет оставлять дела ковена, юных ведьм, которых она обучала ворожбе, и корону госпожи Имболка.       Поезд тронулся — железное чудовище, ползущее в клубах дыма, гремящее колесами и вагонетками. И покуда он не исчез, сузившись до точки на горизонте, Бригитта не отвела взгляда от литых чугунных рельс, испытывая одновременно восторг от волшебства, сотворенного руками человека, и ужас от того, что миру, который она знала, пришел конец. Ее мир — мир тайных знаний и древних чар, магических ярмарок и волшебных фруктов, привычных ритуалов и нежданных чудес — тонул в огне и железе, и Бригитта ничего не могла с этим поделать; оставалось только стоять посреди толпы и наблюдать.       Вокруг стоял дружный гвалт: говорили мужчины, смеялись женщины, плакали дети, и журналисты резво писали в записные книжки, и рабочие пытались оттеснить людей от дороги, и надрывно лаял бродячий пес с черным ухом. Сбоку мелькнула черная трость, и звуки рассыпались на части. Бригитта не помнила ни лиц людей, ни громких отрывистых слов, но запомнила, что в этот миг впервые почувствовала себя старой — и это поразило ее.       После Бригитта шла по Вест-Энду, и там пахло сгнившими овощами, типографской краской и розами, которыми торговали у дороги цветочницы; где-то пробили часы; мальчишки-разносчики продавали номер «Морнинг Геральд» всего за полпенни, а Бригитта встречалась с призраками знакомых мест.       В доме с красной крышей когда-то задавали приемы, и однажды в гостиной она даже притворилась, будто видит привидение; дело было в вечер таинственных историй, и рассказ Бригитты произвел настоящий фурор. В театре Адельфи она смотрела комическую оперу с Джейн Скотт в главной роли; ныне там шли другие постановки, не трогающие душу с прежней силой. Исчез и магазин-без-вывески, где когда-то давно она впервые увидела драконов и получила в подарок золотое яблоко из садов короля-под-холмами; теперь подземный рынок находился в Нижнем Лондоне, и вход туда был закрыт для людей, лишенных дара.       Бригитта шла по Вест-Энду, и вокруг витали запахи мясных пирогов и цветов, омнибусы ехали по дороге, а город казался спящим драконом, лишенным памяти и таким же ужасно старым, как она.       То был последний раз, когда Бригитта приезжала в Лондон.       Бригитта отвела взгляд от свечей на алтаре и поднялась. Однажды мать сказала ей: «Имболк — праздник обновления, но иногда я чувствую себя так, будто застряла в старой коже и никак не могу ее снять».       Тогда Бригитта не поняла, что хочет сказать матушка.       Но сейчас она тоже оказалась в ловушке старой отмершей кожи, намертво приросшей к телу.