Огни Имболка

Бригитта собрала лозу на берегу реки и сплела корзину — прут к пруту, заклятье к заклятью. Как Бригитта придет — весну принесет, как Остара придет — зима до Йоля умрет. Скоро, скоро уж зацветут магнолии и нарциссы, разгорятся костры Остары и ведьмы последуют за белым кроликом к новому обороту Колеса. Бригитта не была хранительницей Остары и ее власть подходила к концу — однако она чувствовала, как меняется ветер, просыпается и наливается теплом земля, прорастают подснежники и оживают мечты, укрытые снежной туманной завесой. Скоро, скоро уж ведьмы украсят дома ландышами и вербами, будут красить яйца и прыгать через огонь.       Бригитта натерла корзину воском желтой свечи, освещающей дороги на границе миров. Бригитта рассыпала под окном зерна овса и семена подсолнечника — пусть себе птицы прилетают и щебечут, и приносят на крыльях весну: юркие ласточки, красногрудые малиновки, мудрые черные дрозды.       Матушка говорила: увидать малиновку — добрый знак, а черный дрозд сулит перемены и возрождение. Впрочем, матушка мало слушала приметы — даром что ведьма — предпочитала верить миру, а еще пуще собственным чувствам.       Она передала Бригитте корону госпожи Имболка — с сотней свечей, пылающих, словно сто солнц — когда ощутила, что кости стали уж больно хрупкими, а дорога жизни едва виднеется впереди. Матушка наблюдала за птицами, собирала ягоды шиповника и бузины, беседовала с лесными духами — беседы эти, долгие и обстоятельные, могли затянуться до самой ночи. В канун Лугнасада делала вино из одуванчиков, на вкус будто пойманное в бутылки лето, в канун Самайна — крепкие яблочные настойки с тысячей осеней внутри. Слушала боль молодых ведьм и черпала ее, словно неводом, и для каждой у нее находилась добрая шутка или утешительная сказка, а то и просто проклятие, которое грозило обрушиться на голову какого-нибудь незадачливого ведьмака. Шуму Лондона матушка предпочитала тишину и спокойствие Хартфордшира, и больше не покупала у торговцев Вест-Энда шерсть и отрезы шелка, несколько унций чая и свежий номер «Таймс». Она, пожалуй, за новостями вовсе не следила, а если и случалось ей прочесть одну или две колонки в газете, так матушка расстраивалась и качала головой.       — Мир, похоже, вот-вот совсем сойдет с ума, — однажды сказала она Бригитте.  — Только окончилась война и Боунапарте сослали на остров святого Эльба — хотя, если хочешь знать мое мнение, он и этого не заслуживал — так погляди-ка! Беспорядки в Литтлпорте, Браммелл сбежал во Францию, а уж про Байрона и говорить нечего! И все эта война… Нет, решительно, англичане отвернулись от своих богов, а боги отвернулись от Англии. Но запомни, моя дорогая: покуда у нас есть цветы и озера, магия и мечты, покуда мы пишем песни и признаемся в любви, мир не заставит нас рехнуться вслед за ним. Так-то.       Сделав такое заключение, она неизменно бросала газету на стол и шла на кухню, чтобы приготовить филе камбалы или пирог с семенами тмина. Матушка говорила, что готовка неизменно возвращает ей благостное расположение духа, но злоупотреблять этим способом не стоит, ибо служанки рискуют совсем разлениться. А после того, как гости расхваливали блюдо и съедали все до последней крошки, матушка отправлялась на прогулку по лесу — и проходила все явные и тайные тропы, собирая самые сладкие ягоды и разговаривая со всеми лесными духами, попадающимися на пути.       А когда ей надоело делать вишневые настойки и рисовые пудинги, читать газеты и разговаривать с призраками, когда все тропы были исхожены, а заклинания изучены, матушка покинула ковен и ушла в золотой город Короля Ворона, а оттуда еще дальше — на восток от солнца и на запад от луны, где она каждую ночь ждала Бригитту на пересечении сновидения и мечты. А Бригитта осталась в ковене, чтобы смотреть и слушать, учить юных ведьм и творить заклятия, следить за размеренной жизнью Хартфордшира и посещать собрания магов в Нижнем Лондоне.       Бригитта вышла в сад, где росли ландыши и подснежники. Но стоило ей наклониться, чтобы сорвать цветы, как услышала она голос тихий, словно перелив колокольчиков.       — Здравствуй, госпожа весны.       Сид с золотыми глазами и серебряным голосом не изменился ни на миг: кожа его была белее лунного света, а во взгляде смеялась вечность.       Бригитта сорвала подснежники и лишь затем выпрямилась; она стояла неестественно прямо, и ей мстилось, что воздух стал раскаленным, а весь мир вдруг уменьшился и уместился в ее саду.       — Ты ошибаешься. И всегда ошибался, — наконец вымолвила она. — Я никогда не была госпожой весны, это куда больше подходит хранительнице Остары. Я же…       — Ты госпожа Имболка, — кивнул сид. — Мне это известно. Мой народ понимает язык земли и цветов, читает знаки воды и ветра. В начале мертвого месяца мы ощущаем, как меняется ветер и в мерзлой земле прорастают первые подснежники. Потому мне нет дела до того, как ведьмы называют себя — для меня госпожой весны всегда будешь ты.       Бригитта прикрыла глаза на мгновение, ощущая, как по сухой траве бегут молодые всходы, как ломается лед и стаивает снег, и как отчаянно стучит сердце.       — Стало быть, народ холмов вернулся в Англию.       — А ты, госпожа весны, не почувствовала разве, как луна поет о нашем возвращении и все дороги ведут в холмы? На горных тропах развеялся волшебный туман, а в саду короля вновь созрели золотые яблоки.       Бригитте пришлось признать: знаки действительно были, и она заметила бы их, если б не была так погружена в себя. Знакомые лесные тропы вдруг меняли направление и вели к полым холмам, в зеркалах нет-нет, да и отражались смутные тени и незнакомые коридоры, а луна была круглой, как монета, и белой, как кость.       — Мы не вернемся в Лондон, — сказал сид с золотыми глазами и волосами как пух, и хоть голос его не изменился, взгляд стал холодным и злым. — Люди делают поезда из железа и чугуна, изучают магнетизм и оптику, проводят опыты с электричеством. А еще говорят, кто-то похищает волшебных существ, чтобы понять, где в нашем теле скрывается магия. В Хартфордшире куда как спокойнее. Но это наша земля. В той же мере, что и ученых, королей и крестьян, и мы не отдадим ее просто так. А если кто и захочет нас прогнать, так вереск прорастет сквозь его сердце, а луна наполнит безумием его глаза.       Злость исчезла из глаз сида, и он вновь сделался легким и озорным.       — Природа радуется вашему возвращению, — кивнула Бригитта. То было правдой: аккурат как ушли Добрые Соседи, унося с собой чары и песни, и волшебную свою музыку, так и нашло на Англию проклятие — туман стал густым и вязким, дожди шли днями и ночами, а ветер дул лишь с севера.       — Не сомневаюсь в этом, — сид усмехнулся. — А ведьмы?       Они шагнули навстречу друг другу.       — Ты ни на миг не изменился.       — Ты не изменилась и на мгновение.       Бригитта рассмеялась громким, каркающим смехом.       — Лжец.       — Мой народ не может лгать, и тебе это известно лучше, чем кому-либо. Не пристало думать о времени тем, кто смерти не ведает. Я могу прозревать будущее и ходить тайными тропами, слышать голос земли и говорить с луной, так неужто не увижу тебя сквозь эти морщины?       Господин из Доброго Народа коснулся щеки Бригитты, да столь нежно, словно музыка прикасалась к сердцу.       — К тому же, разве в них нет красоты?       И помстилось Бригитте, что оборотился сид и стал старше: потемнела белая, как лунный свет, кожа, высокий лоб прорезали морщины, выцвело в зелень золото глаз. Лишь волосы его остались легкими, словно пух на отцветшем чертополохе, и лицо выражало всю ту же нежность.        Он улыбнулся и протянул руку — и Бригитта приняла ее. А после сид из полых холмов кружил ведьму Имболка по темной земле, под вечерними звездами и возле старых яблонь, и смеялся серебряным смехом, а февраль был морозен и бел, и луна сверкала, как монета.       Бригитта устилает корзину первыми подснежниками, приманивает птиц — и вьются вокруг красногрудые малиновки и юркие ласточки, маленькие щеглы и черные дрозды. Садятся на ручку корзины, на письменный стол и на плечи Верховной — пора, пора! Королева Имболка к королеве Остары идет, волшбу принесет!       Бригитта облачается в белое — белая рубашка, белое платье-шемиз с крупными жемчужинами и кружевом пышным, будто морская пена. Бригитта распускает волосы, рыжие, словно пламя Имболка, увитые серебром, проводит по ним черепаховым гребнем и, быть может, впервые любуется зрелой своей красотой: статью и остротой, опытом и мудростью.       Бригитта смотрит в зеркало — и наконец видит свое лицо.       Бригитта берет корзину с первоцветами и отправляется навстречу хранительнице Остары — а птицы садятся в корзину и ей на плечи, и поют о весне.