spooky pooky blog

      Дождь начался еще днем, и к вечеру превратился в назойливую монотонную завесу. Капли стучали по крыше дома Хопперов, словно пытались пробиться внутрь — туда, где Элевен сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену пустым взглядом. Ее волосы, теперь каре с непослушными русыми кудрями, казались тусклыми в свете настольной лампы. На столе лежал раскрытый учебник по биологии, но слова расплывались перед глазами. Все ее мысли были там, за окном, за пределами этой комнаты-тюрьмы.       «Две недели, Эл. Две недели без прогулок после школы, ты сразу домой и никуда не выходишь».       Слова Хоппера, они все еще звенели в ушах, тяжелые и неоспоримые. Они поссорились из-за ее оценок, из-за ее «недостаточного старания», а потом он вытащил козырь — ее опоздание домой прошлой пятницей. Она была всего на сорок минут позже комендантского часа, но для Хоппера, бывшего шерифа, правила были правилами. Особенно когда дело касалось его дочери.       «Ты даже не пытаешься, Эл! Я вижу, как ты целыми днями витаешь в облаках! Тебе нужно сосредоточиться на учебе, на будущем, а не на...»       Он не договорил, но они оба знали, о чем речь. Не на Макс. Не на их долгие разговоры до рассвета, не на совместные поездки на скейте в парке, не на видеоигры, в которые они играли, уютно устроившись на кровати в комнате. Все, что делало Эл счастливой, все, что помогало ей чувствовать себя нормальным подростком, а не ребенком с разбитым прошлым, казалось, раздражало его. Она попыталась объяснить, что с Макс ей хорошо. Но Хоппер видел только отвлекающий фактор. Их спор закончился хлопнувшей дверью и домашним арестом.       А сегодня была пятница. Та самая пятница, на которую они с Макс договорились. Рыжая обещала показать свою новую игру — какую-то стрелялку с кооперативным режимом — и они собирались пройти ее за один вечер, с попкорном и колой. Эл с нетерпением ждала этого всю неделю, как глоток свежего воздуха. Но когда Хоппер вернулся с работы, он просто бросил:       «Ты идешь в свою комнату и занимаешься. Точка».       Эл не осмелилась позвонить Макс с домашнего телефона — он сидел в гостиной, на виду. Она просто сидела и ждала, сердце сжималось от вины. Макс будет ждать. Она будет волноваться. Мысль об этом причиняла физическую боль. Часы пробили десять, потом одиннадцать. Дождь не утихал. Эл прижала лоб к холодному стеклу окна, наблюдая, как капли стекают по нему. Она представляла Макс: рыжие распущенные волосы, яркие голубые глаза, усыпанный веснушками нос. Макс, которая никогда не боялась скорости, ни на скейте, ни в жизни. Макс, которая научила ее смеяться громко, не прикрывая рот рукой.

***

      Макс терпеливо ждала до девяти вечера, устроившись на крыльце своего дома, обняв колени. Консоль и диски с играми ждали своего часа. Небо хмурилось, но ее это не волновало. Эл никогда не опаздывала. Особенно когда дело касалось их планов.       К десяти вечера беспокойство начало грызть ее изнутри. Она трижды позвонила на домашний Хопперов, но трубку не брали. Может, Эл плохо себя чувствует? Может, Хоппер снова устроил ей выволочку? Макс знала об их отношениях. Эл редко говорила о них прямо, но Макс все видела.       К полуночи рыжая уже не могла сидеть на месте. Она накинула темно-красную ветровку с капюшоном, закинула рюкзак за плечи и, не раздумывая, схватила свой скейтборд — старую добрую доску с потертыми наклейками. Дождь хлестал ей в лицо, но она лишь натянула капюшон и рванула в сторону дома Хопперов, полагаясь на мышечную память и адреналин. Ей было не страшно. Беспокойство за подругу — да, оно гнало ее вперед сквозь мокрые, пустынные улицы. Около часа ночи она уже стояла на заднем дворе Хопперов. Свет в комнате был выключен, но Макс знала, что Эл там. Она чувствовала это. Не долго думая, рыжая наклонилась и подняла с земли несколько мелких камешков. Первый камень щелкнул по стеклу слишком тихо. Второй — громче. На третий в темном прямоугольнике окна что-то шевельнулось.

***

      Эл уже почти погрузилась в беспокойный сон, когда услышала тихий, но настойчивый стук по стеклу. Она вскочила, сердце заколотилось.       Медленно, стараясь не скрипеть пружинами старой кровати, она подошла к окну и раздвинула штору. Внизу, в луже желтого света от уличного фонаря, стояла фигура в темной ветровке. Капюшон съехал, и под дождем, как пламя, горели рыжие волосы. Макс. Она была здесь. Мокрая, с красными от холода щеками, но она была здесь. В одной руке она держала скейт, в другой — еще один камешек.       Увидев Эл, Макс широко улыбнулась, и эта улыбка, такая знакомая и такая бесшабашная, пронзила теплом. Рыжая помахала ей, явно спрашивая: «Ты в порядке?»       Эл кивнула, прижав палец к губам. Хоппер спал в своей комнате на другом конце дома, но он спал чутко, как и подобает бывшему полицейскому. Она распахнула окно, и в комнату ворвался влажный, холодный воздух и шум дождя.       — Что ты здесь делаешь? — прошептала она, едва слышно.       — Ты не пришла. Я волновалась, — ответила Макс, не снижая голоса. Ее голос, немного хрипловатый, донесся сквозь дождь четко, — Хоппер как обычно?       Эл кивнула, и у нее в горле встал ком.       — Домашний арест. На две недели. Я не смогла предупредить тебя.       Макс покачала головой, но ее улыбка не исчезла. В ее глазах вспыхнул знакомый огонек — огонек неповиновения.       — Так сбежим, — сказала она просто, как будто предлагала пойти выпить газировки.       — Что? — глаза Эл расширились.       — Сбежим прямо сейчас. На пару часов. Я знаю, что кинотеатр в Старкорте проводит ночные сеансы ужасов. Недавно вторая часть «Кошмара на улице Вязов» вышла. Начинается в половине второго, — Макс указала большим пальцем через плечо в сторону центра города, — Выпрыгивай, я поймаю тебя.       Эл посмотрела вниз. От окна ее комнаты до земли было не больше полутора метров. Но дело было не в высоте. Дело было в нарушении правил, в предательстве доверия Хоппера... И в то же время в предательстве самой себя, если она останется. Она посмотрела на Макс — мокрую, решительную, ждущую. Макс, которая пришла за ней в час ночи под дождем. Внутри нее что-то перевернулось. Усталость от бесконечных ожиданий, от попыток быть идеальной дочерью, от чувства, что она снова в клетке, только на этот раз с решетками из правил и ожиданий, — все это вырвалось наружу.       — Хорошо, — сказала Эл тихо.       Она быстро надела вместо пижамы толстовку и джинсы, запихнула ноги в кеды, не завязывая шнурков. Взглянула на дверь своей комнаты, за которой храпел Хоппер, на этот дом, который был и убежищем, и тюрьмой. Потом перекинула ногу через подоконник.       — Ты точно поймаешь? Не упадешь? — спросила она.       — Я поймаю, Эл, все будет хорошо. Прыгай, — уверяла подругу рыжая.       — Ладно… я прыгаю, — предупредила Эл.       Макс отбросила скейт в сторону и встала прямо под окном, слегка расставив ноги, вытянув руки. Ее лицо было серьезным, сосредоточенным. Эл прыгнула в чужие объятия. Ветер свистнул у нее в ушах всего секунду, прежде чем она врезалась в Макс. Та подхватила ее, пошатнулась под весом, но устояла, крепко обхватив Эл. Они стояли так несколько секунд, мокрые от дождя, прижавшись друг к другу.       — Вот и все, поймала, — выдохнула Макс, не отпуская ее. Ее голубые глаза в полумраке казались почти сияющими. Эл почувствовала, как тепло разливается по ее щекам, и поспешно отстранилась.       — Спасибо, — прошептала она.       — Не за что, — Макс подняла с земли свой скейт и протянула Эл руку, — Поехали? Ночь ждет.       Эл взяла ее руку. Ее ладонь была шершавой от хвата за скейт, но крепкой и надежной. И они побежали, оставив позади темный дом, сначала по мокрой траве, потом выскочив на асфальтированную дорожку.       — Как мы доберемся? — спросила Эл, пытаясь не отставать.       Макс озорно ухмыльнулась и поставила скейт на землю.       — Помнишь, я учила тебя кататься вдвоем? — Эл кивнула. Макс встала на доску передней ногой, а потом потянула подругу за собой, — Запрыгивай, держись за меня.       После мгновения колебания Эл послушалась. Она встала на скейт позади Макс, неуверенно положив руки ей на плечи. Доска качнулась под их общим весом.       — Крепче! Аккуратнее, — скомандовала рыжая, и Эл обхватила ее за талию, прижавшись лицом к мокрой спине ветровки. И тогда Макс оттолкнулась.       Они понеслись вниз по улице, сбегающей с холма, на котором стоял дом Хопперов. Ветер и дождь хлестали им в лица, асфальт блестел под редкими фонарями. Скорость была головокружительной. Эл зажмурилась, потом снова открыла глаза, понимая, что бояться нечего. Макс управляла доской с врожденной грацией, ее тело было напряжено, но уверенно. Она обходила лужи и трещины в асфальте, как будто читала дорогу на ощупь. Элевен увидела, как темные дома проносятся мимо, как капли дождя превращаются в серебристые стрелы в свете фонарей. Она прижалась крепче, чувствуя, как смех поднимается из глубины ее души. Она рассмеялась — громко, искренне, так, как смеялась только с ней. И почувствовала, как в ответ смеется Макс, ее тело вздрагивало от смеха.       На горизонте виднелся Старкорт. Неоновая вывеска мигала ярко.       Макс притормозила, и они соскочили со скейта у самого входа. Их волосы были мокрыми, одежда прилипала к телу, но они смотрели друг на друга и не могли перестать улыбаться.       — Два билета на «Кошмар на улице Вязов 2», пожалуйста, — сказала Макс кассиру, скинув капюшон и вытащив из кармана смятые доллары.       Зал был почти пуст. Лишь горстка таких же, как они, подростков. Они выбрали места в самом заднем ряду, почти в углу. Воздух пахнул старым ковром, попкорном и пылью. Как только погас свет, на экране замелькал фильм. Макс вытащила из рюкзака две банки колы и огромный пакет M&M's.       — Экстренный запас, — объяснила она, вручая подруге. Их пальцы соприкоснулись, и Эл снова почувствовала это странное, приятное покалывание.       Они сидели плечом к плечу, пили колу, жевали шоколад и смотрели на экран. Но Эл почти не следила за сюжетом. Она была слишком задумчива. Чувствовала тепло Макс рядом, звук ее дыхания, то, как она комментировала самые глупые моменты фильма шепотом, от которого по коже Эл бежали мурашки. В какой-то момент она все же начала следить за фильмом, Эл невольно вздрогнула от неожиданного скримера и прижалась к Макс. Та не отодвинулась. Наоборот, она осторожно, будто проверяя разрешение, обняла Эл за плечи и притянула к себе.       — Не бойся, я здесь, — прошептала она прямо в ее мокрые волосы.       И та перестала бояться. Не только страшилки на экране. Она перестала бояться гнева Хоппера, своего будущего, темных уголков собственной памяти. В этом темном, пахнущем попкорном зале, в объятиях рыжей девчонки, которая умела летать на скейте и пришла за ней в час ночи, она чувствовала себя в полной безопасности. Как дома.       Они не разговаривали много. Им не нужно было. Тишина между ними была комфортной, наполненной пониманием. Эл опустила голову на плечо Макс и закрыла глаза, просто слушая биение ее сердца под ветровкой. Оно было быстрым и твердым. Как у нее самой.       Фильм уже подходил в концу.       — Знаешь, когда ты не пришла... я подумала, может, ты больше не хочешь со мной дружить. Или Хоппер запретил. Второе, конечно, вероятнее.       Эл резко подняла голову.       — Нет! Никогда, Макс. Ты моя единственная... — она запнулась, подбирая слова, — Ты как якорь, и как парус одновременно.       Макс смотрела на нее, и в тусклом свете, отраженном от экрана, ее голубые глаза казались огромными и серьезными.       — Для меня ты тоже, — сказала она просто, улыбаясь.       Потом ее взгляд упал на губы Эл, и она быстро отвела глаза, снова уткнувшись в банку с колой. Но щеки ее порозовели, и Эл это заметила.       Что-то изменилось в воздухе между ними. Что-то нежное и трепетное, чего раньше не было. Или было, но они боялись это назвать.       Конец фильма был странным, но они уже почти не смотрели. Макс все еще держала руку на плече Эл, а та позволила себе расслабиться полностью, погрузившись в это ощущение близости. Она думала о том, как Макс ловит ее, когда она падает. И не только сейчас, из окна. Каждый день, своими шутками, своей безбашенностью, своей непоколебимой верой в нее.       Когда фильм закончился и в зале зажегся свет, было уже больше трех ночи. Дождь стих, оставив после себя хрустальную, звенящую тишину предрассветного часа.       — Надо возвращаться, — тихо сказала Эл, но в ее голосе не было сожаления. Была только благодарность и спокойная решимость.       Они вышли на улицу.       Воздух был чистым и холодным, пахнул мокрым асфальтом и свежестью. Обратную дорогу они преодолели пешком, Макс держала скейт в руках. Не торопились. Шли рядом, их плечи иногда соприкасались.       — Что скажешь Хопперу? — спросила Макс.       — Правду, — ответила Эл после паузы, — Ну, почти. Скажу, что не могла уснуть, вышла подышать... и заблудилась, — она слабо улыбнулась, — Он будет в ярости. Но... но оно того стоило. Каждая секунда.       Макс остановилась и повернулась к ней. Они были уже недалеко от дома Хопперов.       — Эл, если что... если станет совсем невмоготу... ты знаешь, я всегда рядом. Даже если это снова час ночи и ливень.       Та посмотрела на нее — на эту удивительную, бесстрашную девушку, которая стала для нее всем. И прежде чем страх и сомнения снова успели овладеть ею, она сделала шаг вперед и обняла Макс. Крепко, по-настоящему, чувствуя, как бьется ее сердце.       — Спасибо, Макс, за все.       Макс обняла ее в ответ, прижав подбородок к ее макушке. Они стояли так в тишине. Потом Эл забралась обратно с помощью Макс, что подсадила ее, в свою комнату через то же окно, которое оставила приоткрытым. Она переоделась в сухую пижаму и легла в кровать, прислушиваясь к привычным звукам дома. Она знала, что утром будет тяжелый разговор. Возможно, ее арест продлят. Она закрыла глаза и улыбнулась. Впервые за долгое время она засыпала не с чувством тоски, а с чувством тихой радости. Потому что знала — за окном, в новом дне, ее ждет рыжеволосая девочка на скейте.

***

      Эл задремала всего на пару часов, погрузившись в тяжелый, наполненный обрывками снов сон: погони на скейте по бесконечным мокрым улицам, темный кинозал, где лица монстров на экране неожиданно превращались в сердитое лицо Хоппера, и теплое, надежное прикосновение руки на ее плече, которое растворяло страх.       Ее разбудил резкий стук в дверь, сухой и официальный, как выстрел.       — Подъем, — голос Хоппера был низким, обезличенным. Она узнала этот тон — тон шерифа, а не отца.       Сердце упало куда-то в живот, холодное и тяжелое. Приключение закончилось. Наступила расплата. Она медленно села на кровати. За окном был серый, промозглый рассвет. Дождь кончился, но небо висело низко и угрожающе. Она натянула поверх пижамы свитер и вышла в гостиную.       Хоппер стоял у плиты, готовя яичницу. Его спина, широкая и напряженная, была повернута к ней. На столе стояли две тарелки, но атмосфера была далека от семейного завтрака.       — Садись, — сказал он, не оборачиваясь.       Она послушалась, уставившись на узор на скатерти. Тишина висела в комнате, густая и давящая, прерываемая лишь шипением яиц на сковороде. Он положил еду перед ней, сел напротив, отхлебнул кофе и наконец посмотрел на нее. Его глаза были уставшими, с темными кругами, но в них горел холодный, оценивающий огонек.       — Окно в твоей комнате мокрое с внутренней стороны. И на подоконнике следы грязи. Трава под ним примята, — начал он без предисловий. Голос ровный, следственный, — Хочешь рассказать мне, что происходило прошлой ночью?       Эл проглотила комок в горле. Она готовилась к этому, репетировала в уме. Но под его пронзительным взглядом все слова казались хлипкими и ложными.       — Я... я не могла уснуть. Вышла подышать. Через окно. Потому что ты бы услышал, если бы я пошла через дверь, — она говорила, глядя в свою тарелку. Полуправда звучала фальшиво даже в ее собственных ушах.       Хоппер медленно положил вилку. Звук был негромким, но в тишине он прозвучал как хлопок.       — Подожди, ты решила «подышать» ночью, во время ливня, и «выйти» через окно? — он наклонился через стол, — И «заблудилась» на пять часа? Эл, давай не будем меня считать идиотом. Где ты была?       Ее внутренности сжались в тугой узел. Она молчала, разминая пальцами край свитера. Он знает.       — Это была Мэйфилд, да? — спросил он, и чужая фамилия прозвучала как обвинение, — Она приходила сюда? Вы с ней это провернули?       Вопрос повис в воздухе. Признаться — значит подвести Макс под удар. Солгать дальше — бесполезно. Эл чувствовала, как слезы подступают к глазам, от бессилия и обиды.       — Мы просто... мы пошли гулять, — выдохнула она.       — В четыре утра? — его голос вот-вот сорвется, она вздрогнула всем телом. Он встал, отодвинув стул с оглушительным скрежетом, — Ты нарушила домашний арест! Ты соврала! Ты вылезла в окно, как какой-то... малолетний преступник! Я твой отец, Эл, а не надзиратель! Я устанавливаю правила, чтобы защитить тебя.       — Защитить от чего? — вырвалось у нее, и голос задрожал. Она тоже поднялась, встречая его взгляд, — От свежего воздуха? От друга? От того, чтобы чувствовать себя нормальным человеком?       — От безответственности! От того, чтобы наступать на те же грабли. Школа, Эл! Твое будущее. Ты не можешь все время жить в облаках и надеяться, что все само устроится! — он прошелся по кухне, сжимая и разжимая кулаки, — А она... Макс. Она только подливает масла в огонь. Она — сплошное безрассудство на доске с колесиками.       — Она — лучшее, что есть в моей жизни, Хоп, — отрезала Эл, и слезы наконец потекли по ее щекам, горячие и горькие, — Она заставляет меня чувствовать, что я живу! А не просто существую. Она пришла за мной, потому что волновалась.       — А мне, по-твоему, все равно? — его лицо исказилось от боли и гнева, — Я отдаю тебе все, Эл! Я пытаюсь дать тебе шанс, который у тебя украли! А ты... ты плюешь на все это ради ночной гулянки.       Это было слишком несправедливо. Слишком больно. Слова, которые он не договаривал, висели между ними.       — Я не просила меня спасать, чтобы потом запирать в другой клетке, Хоп, — прошептала она, и в ее голосе звучала леденящая пустота. Она увидела, как он побледнел, как будто она ударила его физически. Момент ужасной тишины.       — Две недели превращаются в месяц, — произнес он наконец, голос хриплый, но неумолимый, — Никаких прогулок после школы. Никаких гостей. Твое окно будет проверяться. И если я еще раз замечу Макс возле этого дома... я не знаю...       Это был низкий удар. Угроза Макс. Эл почувствовала, как вся внутренняя борьба, весь огонь в ней гаснут, оставляя лишь пепелище покорности. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.       — Иди в свою комнату. Сегодня ты никуда не идешь.       Она повернулась и ушла, не дотронувшись до еды. Дверь в ее комнату закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка.

***

      В тот же день, ближе к вечеру, когда Хоппер ушел на работу, Эл услышала тихий, но настойчивый звук — не камни, а мелкие гальки, посыпавшиеся на стекло. Ее сердце екнуло. Она подошла к окну, раздвинула штору на сантиметр.       Внизу стояла Макс. Она не улыбалась. Лицо было серьезным, напряженным.       — Ты в порядке?       Эл быстро оглянулась на дверь своей комнаты, затем кивнула Макс.       — Хоппер... Он скоро вернется.       Макс вопросительно посмотрела в чужие глаза, как бы спрашивая: «Он узнал?». Эл просто опустила голову. Ответ был очевиден. Потом она приложила руку к стеклу, ладонью наружу.       Потом Макс что-то достала из кармана куртки. Это был не камень, а плоский, гладкий камешек, похожий на гальку с озера. Она что-то писала на нем фломастером, потом, оглянувшись по сторонам, метнула его с точностью профессионального питчера. Камешек мягко прилетел в руки Эл.       Как только Макс скрылась за углом, Эл, сердце колотясь как сумасшедшее, осторожно нащупала в руках камень. Она закрыла окно. На серой поверхности красным маркером было выведено:       «Скучаю. Жди сигнала. Твой якорь-парус. М.»       Эл сжала камешек в кулаке, прижала его к груди. Он был холодным, но тепло от этих слов, от этой дерзкой, прекрасной связи, наполнило ее изнутри. Слезы снова навернулись на глаза, но на этот раз это были не слезы отчаяния. Это были слезы благодарности и странной, горьковатой надежды.       Она спрятала камень под матрас, в самое безопасное место, которое только могла придумать. Это было доказательство того, что за стенами этого дома, за запретами и гневом, ее ждали. И что никакой месяц домашнего ареста не сможет сломать то, что они с Макс начали в ту безумную, дождливую ночь.       Дни потянулись, однообразные и тягучие, как резина. Школа, дом, уроки, тишина. Хоппер и Эл существовали в режиме перемирия холодной войны: они разговаривали только по необходимости, короткими, обезличенными фразами.       Боль от их ссоры не утихла, она просто ушла внутрь, затвердев ледяной коркой. Он проверял окно. Он звонил домой в случайное время. Он был тюремщиком, и она — заключенной, играющей в послушание.       Но у нее под матрасом лежал серый камешек. И в школе, в перерывах между уроками, она ловила на себе быстрый, теплый взгляд из-за столов в столовой или в коридоре. Макс держала дистанцию, уважая правила, но ее присутствие, сама ее энергия в здании школы, была для Эл как глоток кислорода. Иногда они пересекались у шкафчиков, и пока никто не видел, пальцы их на секунду сплетались в быстром, тайном пожатии. Ни слова. Только взгляд. И этого было достаточно, чтобы продержаться до вечера.       Прошла неделя. Однажды вечером, когда Хоппер был особенно мрачен и ушел в гараж «поковыряться с машиной», Эл, делая уроки у себя в комнате, снова услышала звук. Но на этот раз это был не камень. Это был легкий, металлический «чик-чик-чик» о стекло.       Она подбежала к окну. На улице уже стемнело. Под фонарем, метрах в пятнадцати от дома, на краю тротуара, стояла Макс. И она не просто стояла. Она каталась на своем скейте, выполняя несложные трюки — олли, кикфлипы — двигаясь по небольшой круговой траектории. Каждое ее движение было плавным и уверенным. Она не смотрела на окно. Она просто каталась, будто наслаждаясь вечером и свободой. Но Эл поняла. Это и был сигнал:       «Я здесь. Я свободна. И эта свобода — и для тебя тоже. Смотри и помни».       Эл прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как рыжая фигура в свете фонаря описывает дуги и повороты. По ее щекам текли слезы, но на губах дрожала улыбка. Это было самое красивое, самое дерзкое и самое заботливое, что кто-либо для нее делал.       Макс прокаталась так минут десять. Потом, выполнив один особенно высокий олли, она наконец повернула голову в сторону окна. Даже на расстоянии Эл увидела, как она подмигнула. Затем Макс поймала доску, закинула ее под мышку и, не оглядываясь, скрылась в ночи, оставив после себя лишь эхо колес по асфальту и светящийся след в памяти Эл. Она отступила от окна, чувствуя, как в груди разливается странное, новое чувство. Это была не просто тоска по другу. Это было что-то острее, слаще, страшнее. Это было желание быть там, с ней, не просто как подруга, а как... Эл не решалась закончить мысль даже в своей голове. Она прижала ладони к пылающим щекам.       Война с Хоппером продолжалась. Тюрьма оставалась тюрьмой. И Эл знала, что ради свободы стоит терпеть. Стоит быть осторожной. Стоит ждать. Потому что Макс научила ее не только кататься на скейте. Она научила ее ждать своего часа. И верить в чудо.

***

      Недели шли, сливаясь в серую монотонность. Осень вступила в свои права: листья пожелтели, воздух стал хрустально-холодным, а дни — короткими и тоскливыми. Для Эл месяц домашнего ареста превратился в бесконечный цикл: школа, комната, учебники, тихие ужины с отцом, где звон ложек о тарелки казался оглушительно громким.       Каждые несколько дней, когда Хоппер был на работе или погружен в свои мысли, появлялся сигнал. Не всегда одинаковый. Иногда это было далекое мерцание карманного фонарика из-за деревьев во дворе напротив — три коротких, три длинных, три коротких. Азбукой Морзе: «S.O.S.», но в их личном коде это означало «Я тут». Иногда на подоконнике, утром, Эл находила маленький, идеально круглый камушек или шишку, покрашенную в ярко-красный цвет — цвет скейтборда Макс. Однажды на учебнике по алгебре, который она оставила в школьной библиотеке, появилась нарисованная маркером улыбающаяся рожица в очках и с рыжими вихрями.       Эл собирала эти знаки, как драгоценности.       С Хоппером же все было сложнее. После взрыва той утренней ссоры между ними выросла ледяная стена. Они говорили о погоде, о том, что нужно купить в магазине, о счетах. Но о главном — об обиде, страхе, одиночестве — молчали. Он по-прежнему проверял окно, ограничивал ее время на просмотр телевизора, но в его бдительности появилась какая-то механическая, усталая обреченность. Как будто он не верил, что его методы работают, но и не знал, какие еще применить.       Однажды вечером, в пятницу, когда Эл сидела в гостиной и смотрела какую-то глупую мыльную оперу, Хоппер вышел из своей комнаты. Он выглядел невыспавшимся, в руках он держал какой-то старый альбом с фотографиями. Он постоял в дверях, глядя на нее, потом тяжело опустился в свое кресло напротив дивана. Тишина повисла на несколько минут, прерываемая лишь диалогами с экрана.       — Школа... как дела в школе? — спросил он наконец, голос звучал хрипло.       — Нормально, — ответила Эл, не отрывая взгляда от телевизора. По контрольной по биологии у нее была твердая четверка, но она не стала об этом говорить.       Он кивнул, перелистнул страницу альбома.       — Я... нашел кое-какие старые фотографии, — он запнулся, не решаясь говорить дальше.       Он протянул альбом через журнальный столик. Эл медленно взяла его. На пожелтевшей фотографии улыбающаяся девочка с светлыми волосами и добрыми глазами сидела на крыльце какого-то дома. В ее улыбке, в том, как она прищурилась от солнца, было что-то неуловимо знакомое. Что-то свое.       — Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое, Эл, — сказал он, и его голос дрогнул, — Я... я просто не знаю, как это сделать правильно. Как быть отцом. Особенно... особенно такой девочке, как ты. Ты такая сильная. И такая хрупкая одновременно.       Это было самое откровенное, что он сказал ей за все эти годы. Эл почувствовала, как лед в ее груди дал первую трещину. Не растаял, но треснул.       — Я не Сара, — тихо сказала она, глядя на фотографию, — И я не собираюсь... исчезать. У меня есть друзья. Макс... она хорошая. Она не ведет меня к неприятностям.       Хоппер молча смотрел на нее. Борьба отражалась на его лице: старый страх против новых, едва уловимых проблесков доверия.       — Я знаю, что она тебе важна, — наконец произнес он, вытирая ладонью лицо, — И я... не хочу быть монстром, который все запрещает. Но правила, Эл... Безопасность, это важно       — Я знаю, — согласилась она. Это был первый шаг к компромиссу, — Но... может быть, правила могут быть... гибкими? Иногда?       Он долго смотрел на нее, потом его взгляд упал на альбом с фотографией Сары. Он снова вздохнул.       — Домашний арест... он еще на две недели, по моему решению. Но... — он сделал паузу, выбирая слова, — Но в следующую субботу. Если твои оценки к тому времени не упадут. И если ты будешь дома к десяти вечера. Ровно. Можешь... пригласить Макс. Посмотреть фильм здесь, только здесь. И никаких прыжков из окон.       Эл замерла, не веря своим ушам. Это не была свобода. Но это была щель в стене. Лазейка.       — Правда? — выдохнула она.       — Правда, — кивнул он, — Но это испытательный срок, Эл. Один шанс. Понятно?       — Понятно, — быстро ответила она, и в ее сердце зажглась маленькая, яркая искра надежды, — Спасибо, пап.       Слово «пап» вырвалось нечаянно, по старой привычке. Она давно его не использовала, называя его «Хоппер» или просто не называя никак. Он вздрогнул, и что-то дрогнуло в его строгом взгляде. Он кивнул, не в силах ничего сказать, и снова уставился в телевизор, но Эл видела, как он украдкой смахнул тыльной стороной ладони что-то с уголка глаза.       Это было хрупкое перемирие.

***

      На следующий день в школе Эл едва могла дождаться большой перемены. Она увидела Макс у ее шкафчика, где та, как обычно, с грохотом меняла учебники.       — Макс, — прошептала Эл, подойдя так близко, что их плечи почти соприкоснулись.       — Эл, привет, — Макс улыбнулась, но в ее глазах была тень беспокойства, — Как дела в тюрьме?       — Есть новости. Хорошие, — Эл оглянулась по сторонам, — В субботу у меня дома. Глянем что-нибудь.       Ее голубые глаза расширились от удивления.       — Серьезно? Он разрешил?       — С условиями, но разрешил, — Эл кивнула, едва сдерживая улыбку.       Лицо Макс озарилось такой яркой, безудержной радостью, что Эл на мгновение перехватило дыхание.       — Эл, это же невероятно! — Макс схватила ее за руку и сжала, забыв об осторожности, — Мы это выстрадали! Класс! Что будем смотреть? У меня есть пара новых кассет с хоррорами, или мы можем пересмотреть «Безумный Макс»? О, или «Блейд Раннер»!       Ее энтузиазм был заразительным.       Они быстро проговорили всю перемену, строя планы, обсуждая, какие закуски принесет Макс, и как они будут делать вид, что смотрят кино, хотя на самом деле будут просто рады возможности снова быть рядом.       — Без побегов в этот раз? — с ироничной серьезностью сказала Макс, подмигнув, — А то, если твой папа-шериф поймает, он мне точно повыдергивает все волосы.       Эл рассмеялась. Это чувство — предвкушение, радость от разделенного секрета, тепло от прикосновения руки Макс — было таким ярким, таким живым, что она почти забыла о долгих днях одиночества.       Но когда прозвенел звонок, и они разошлись по классам, радость сменилась трепетным волнением. И не только из-за киновечера. Мысль о том, что Макс будет у нее дома, в ее комнате, с разрешения Хоппера... это было что-то новое. Это была легализация их дружбы. И того странного, невысказанного чувства, которое таилось в каждом их взгляде, в каждом случайном прикосновении.       Оставшиеся дни до субботы тянулись невыносимо медленно. Эл старалась изо всех сил: делала домашку с невиданным усердием, даже помыла посуду без напоминаний. Хоппер наблюдал за этим молча, с недоверчивым удивлением, но в его взгляде уже не было прежней суровости.       Наконец настала долгожданная суббота. Весь день Эл чувствовала себя как на иголках. Она убралась в своей комнате, перестилала кровать три раза, расставляла подушки на диване в гостиной, пока Хоппер бурчал, мол «Успокойся, она же не королева Англии».       Когда стемнело и на часах начало приближаться семь, Эл заняла позицию у окна в гостиной. Хоппер сидел в своем кресле с газетой, но Эл замечала, как он украдкой поглядывает на часы.       Ровно в семь в дверь постучали. Не камнями. Эл бросилась открывать, но Хоппер жестом остановил ее.       — Я открою, — сказал он и тяжело поднялся с кресла.       Он открыл дверь. На пороге стояла Макс. Она выглядела... обычно. На ней были чистые, не рваные джинсы, темно-бордовая фланелевая рубашка поверх черной футболки, и она даже, кажется, попыталась пригладить свои рыжие вихры. В одной руке она держала рюкзак, набитый, судя по всему, кассетами и едой, в другой — скейтборд, который она осторожно прислонила к стене дома.       — Добрый вечер, Хоппер, — сказала Макс, и ее голос звучал необычно вежливо и сдержанно.       Хоппер смерил ее долгим, оценивающим взглядом. Она переступила порог, кивнув Эл, которая стояла в дверном проеме, сжимая руки от волнения.       — Правила ясны? — спросил Хоппер, скрестив руки на груди.       — Абсолютно. Фильмы, попкорн, никаких вылазок, никакого... э-э-э... несанкционированного покидания помещения. Домой — в десять. Ну, то есть, я домой в десять. Эл остается тут, — четко отрапортовала Макс.       Уголок рта Хоппера дрогнул. Было непонятно, то ли он хмурится, то ли пытается скрыть улыбку.       — Ладно, веселитесь. Но не слишком, — он бросил последний взгляд на Эл, — Десять. Ни минутой позже.       — Я знаю, Хоп. Спасибо.       Он кивнул и направился к своему креслу, давая понять, что он тут, в зоне слышимости, но не будет мешать.       Как только они оказались в комнате Эл и дверь прикрылась, Макс выдохнула с преувеличенным облегчением и упала на кровать.       — Фух. Я думала, у меня сердце выпрыгнет. Он смотрит так, будто видит насквозь.       — Он просто волнуется, — тихо сказала Эл, садясь рядом.       — Я знаю, — Макс повернулась на бок, чтобы смотреть на нее. Ее голубые глаза в свете настольной лампы казались бездонными, — Но мы тут. Легально.       Они не стали сразу включать фильм. Сначала просто болтали, сидя на полу, прислонившись спиной к кровати, и уплетая принесенный Макс попкорн и мармеладных мишек. Рыжая рассказывала о новых трюках, которые пыталась освоить, о том, как чуть не врезалась в миссис Уиллер, когда та выходила из магазина. Эл говорила о школе, о надоедливом Билли, который продолжал задирать всех, и о своих успехах в биологии. Они смеялись, говорили одновременно, перебивали друг друга — наслаждались простой, бесценной возможностью просто быть вместе. Когда на часах пробило девять, Макс встала и потянулась.       — Ладно, надо исполнить формальность. Что смотрим?       Она вытащила из рюкзака несколько кассет.       Среди них была мелодрама, которую они смотрели в прошлый раз у Макс дома и которая почему-то зацепила их обеих.       — Может, ее? — нерешительно предложила Эл.       Макс посмотрела на кассету, потом на Эл. На ее щеках появился легкий румянец.       — Давай.       Они устроились на кровати, прислонившись к стене, под одним одеялом. Эл взяла пульт и выключила свет, оставив только мерцание экрана телевизора.       Фильм был красивым, меланхоличным, о любви, которая преодолевает расстояния и условности. Но на этот раз Эл почти не следила за сюжетом. Она была слишком осознанна близость Макс. Их плечи соприкасались. Под одеялом их колени почти касались друг друга. Она чувствовала тепло, исходящее от нее, слышала ее тихое дыхание. В середине фильма, в одной из самых трогательных сцен, Макс осторожно, будто нечаянно, положила свою руку поверх руки Эл, лежавшей между ними на одеяле. Она не смотрела на подругу, уставившись в экран, но ее пальцы легонько сжали Элевен.       Эл замерла. Сердце заколотилось так громко, что ей казалось, его слышно во всей комнате. Она медленно повернула свою ладонь и переплела пальцы с пальцами Макс. Чужая рука была шершавой, с мозолями от скейта, но невероятно нежной в этот момент. Никто не сказал ни слова. Они просто лежали, держась за руки, а на экране разворачивалась история любви, которая вдруг перестала быть просто кино.       Когда фильм подошел к концу и начали бежать титры, Макс не отпустила ее руку. Она повернула голову. Их лица оказались совсем близко в полумраке.       — Эл... — прошептала Макс. Ее голос был хриплым от долгого молчания.       Эл не могла оторвать от нее взгляд. Она видела веснушки на ее носу, длинные ресницы, отбрасывающие тени на щеки, и что-то неуловимо новое в ее взгляде — ожидание, надежду, страх. Она чувствовала чужое дыхание на своем лице. Макс невольно посмотрела на чужие губы, придвинувшись ближе.       В этот момент в коридоре за дверью раздался кашель Хоппера и его тяжелые шаги. Они вздрогнули и разомкнули руки, как будто их поймали на месте преступления. Дверь приоткрылась. Шериф выглянул.       — Десять, Макс.       — Да, Хоппер. Я уже собираюсь, — быстро ответила Макс, вскакивая с кровати и начиная судорожно сгребать свои вещи в рюкзак.       Эл тоже встала, чувствуя, как все ее тело горит от того, что чуть не произошло, и от того, что так внезапно прервалось. Они вышли в прихожую. Хоппер стоял там, держа в руках куртку Макс.       — Спасибо за вечер, Хоппер, — сказала Макс, надевая куртку.       — Не за что. Иди осторожно, темно уже.       — Я на скейте, быстрее ветра, — ухмыльнулась Макс, уже возвращаясь к своему обычному «я».       Она повернулась к Эл.       — Пока, Эл. Спасибо. Было круто.       — Пока, Макс, — Эл улыбнулась, надеясь, что улыбка не выглядит слишком дрожащей.       Макс кивнула, и на прощание ее взгляд задержался на Эл на секунду дольше, чем нужно. В этом взгляде было все: и благодарность за вечер, и сожаление, что он закончился, и обещание чего-то большего. Потом она развернулась и скрылась в ночи.       Хоппер закрыл дверь и повернулся к Эл.       — Ну что? Все прошло в рамках приличий?       — Да, пап. Спасибо, — сказала Эл искренне. Вечер был идеальным.       — Хорошо, — он потрепал ее по плечу, жест неловкий, но нежный, — Вижу, ты счастлива. И... и она вроде нормальная девчонка. В своем роде.       Это было высшей похвалой из его уст. Эл кивнула, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, но на этот раз от облегчения и счастья.       Лежа в кровати позже, прижав к груди подушку, которая все еще пахла шампунем Макс, Эл думала о ее руке в своей. О том, как близко были их лица. Ледяная стена между ней и отцом еще не растаяла, но в ней появилась большая, устойчивая брешь. А между ней и Макс... между ними исчезла последняя преграда — необходимость скрываться. Оставалась только тонкая, трепетная неопределенность. И Эл знала, что в следующий раз, когда они будут вместе, ей придется сделать выбор. Сделать шаг. Или дождаться, пока его сделает Макс.       Но сейчас она просто улыбалась в темноте, вспоминая тепло ее руки и обещание в ее голубых глазах. Завтра будет новый день. А пока она была просто счастлива. Легально, открыто, по-настоящему счастлива.

***

      Неделя после того «легального» вечера прошла для Эл как в густом сладком тумане. Каждое утро она просыпалась с ощущением, что под подушкой спрятано солнце — теплое и щекотливое. Она ловила себя на том, что улыбается без причины над учебником, рисует на полях тетради не абстрактные завитки, а стилизованные скейтборды и рыжие вихры. В школе их с Макс взаимодействия изменились. Раньше это были украдкой брошенные взгляды и быстрые прикосновения. Теперь — долгие, теплые взгляды через весь коридор, улыбки, которые длились чуть дольше, чем нужно, и разговоры у шкафчиков, которые они не спешили заканчивать, даже когда звенел звонок.       Но с этой новой близостью пришла и новая, трепетная нервозность. Тот невысказанный момент в полумраке ее комнаты висел между ними незримым, но ощутимым грузом. Они касались друг друга чаще: Макс поправляла ей сбившийся воротник свитера, Эл смахивала несуществующую пылинку с чужого плеча. Каждое такое прикосновение было как маленький электрический разряд, после которого воздух казался разреженным.       Хоппер, со своей стороны, держался своего слова. Домашний арест официально закончился. Он больше не звонил домой в случайное время и не проверял окно с маниакальной тщательностью. Однажды вечером, когда Эл мыла посуду, он даже пробормотал:       «В следующую пятницу, если хочешь, можешь сходить к Макс. Но чтобы к десяти. И… будь осторожна».       Он до сих пор не мог произнести «веселись», но прогресс был налицо. Их вечера стали тише, но уже не враждебно тихими. Иногда они смотрели вместе футбол, и Хоппер что-то объяснял ей про правила, а она кивала, даже если не особо понимала. Это было мирное сосуществование. Хрупкое, но настоящее.       В пятницу, в день запланированного визита к Макс, Эл с утра нервничала больше, чем когда-либо. Она перебрала весь свой скромный гардероб трижды, в итоге остановившись на темных джинсах и сером свитшоте — простом, но, как ей казалось, удачном. Волосы она старательно уложила, пытаясь укротить непослушные кудри.       — Ты как на первое свидание собралась, — пробурчал Хоппер за завтраком, заглядывая в газету.       Эл покраснела до корней волос.       — Хоппер! Это просто… я хочу выглядеть нормально.       — Ты всегда выглядишь нормально, — неожиданно мягко сказал он и спрятался за газетой.       В семь вечера она уже стояла на пороге дома Мэйфилдов. Это был скромный одноэтажный дом на окраине. Дверь открыла сама Макс, и Эл на мгновение потеряла дар речи.       Макс была в простых черных шортах и огромной, поношенной футболке, ее рыжие волосы были распущены по плечам, мягкими волнами. Выглядела она так непринужденно, так по-домашнему, что Эл вдруг почувствовала себя слишком нарядной и скованной.       — Заходи, — ухмыльнулась Макс, отступая вглубь прихожей, — Мама и Нил на работе, ночная смена. Билли на очередном свидании. Так что у нас полная свобода действий.       Дом пах попкорном, старым деревом и чем-то сладким — ванилью, наверное. В комнате Макс царил творческий хаос: стопки комиксов, разобранные джойстики от приставки, гитара без одной струны в углу. На стене висел постер с кадром из «Бегущего по лезвию».       — Прости за бардак, — сказала Макс, сгребая с дивана пару футболок и пачку чипсов, — Устраивайся.       Эл села на край дивана, все еще оглядываясь.       — Что будем делать? — спросила Макс, плюхаясь рядом, — Игры? Кино? Что хочешь?       — Можно просто… поговорить? — предложила Эл тихо. Вокруг не было стен Хоппера, не было ощущения слежки. Она хотела насладиться этой свободой, этим ощущением, что они одни.       Макс кивнула, ее взгляд стал мягче.       Они говорили обо всем и ни о чем. О глупых учителях, о планах на лето, о музыке. Макс включила какой-то тихий, меланхоличный панк-рок на стареньком проигрывателе. Эл слушала, устроившись поудобнее, поджав под себя ноги и повернувшись к Макс.       И вот, в паузе между песнями, когда в комнате стояла только тихая трескотня винила, Макс посмотрела на нее.       — Знаешь, я до сих пор вспоминаю тот наш побег. Как ты прыгнула. Как мы мчались на скейте под дождем.       Эл улыбнулась.       — Я тоже. Это было… самое безумное и самое правильное, что я когда-либо делала.       — Потому что ты сделала это для себя. А не потому, что тебе приказали или запретили, — Макс откинулась на кровать, глядя в потолок, — Я всегда так живу. Делаю то, что чувствую. Иногда получаю по заднице за это, но… оно того стоит.       — Я завидую тебе в этом, — призналась Эл.       Макс повернула голову. Их глаза встретились.       — Не надо завидовать. Ты и так самая храбрая девчонка, которую я знаю. Просто… тебе нужно иногда напоминать себе об этом.       Она протянула руку и легонько ткнула Эл в бок. Прикосновение было шутливым, но оно обожгло, как раскаленное железо.       И тогда что-то в Эл щелкнуло. Этот барьер тишины, эта недосказанность — она вдруг стала невыносимой. Воздух в комнате сгустился, наполнился недосказанными словами и тем почти-поцелуем, который висел между ними с той субботы.       — Макс… — начала Эл, и ее голос предательски дрогнул.       — Да? — Макс не отводила взгляда. Ее голубые глаза были широко открыты, в них читались и ожидание, и легкий, едва уловимый страх.       — Тогда… в моей комнате. Ты… ты хотела что-то сказать? Или сделать? — слова вырвались наружу. Эл почувствовала, как горит все ее лицо.       Макс замерла. Легкая улыбка сползла с ее губ. Она выглядела пойманной, но не испуганной.       — Да, — выдохнула она наконец, — Хотела. Но Хоппер… ну, ты знаешь.       — А сейчас? — прошептала Эл, не в силах отвести взгляд. Она чувствовала, как бьется ее собственное сердце, громко, как барабан, и была уверена, что Макс это слышит.       Макс медленно, будто боясь спугнуть момент, приподнялась и повернулась к Эл, сидя на кровати боком. Их колени соприкоснулись.       — Сейчас здесь нет Хоппера, — сказала Эл тихо, и ее голос звучал низко, хрипловато от волнения.       Макс подняла руку и осторожно, кончиками пальцев, отодвинула прядь непослушных каштановых кудрей с лица Эл. Прикосновение было таким нежным, что у той перехватило дыхание.       — Я хотела сделать вот что, — прошептала рыжая.       И она наклонилась.       Мир сузился до точки. До ощущения теплого дыхания на своих губах, до голубых глаз, которые все ближе, до веснушек, которые она могла пересчитать. Потом губы Макс коснулись ее губ. Сначала неуверенно, почти робко, просто легкое прикосновение, вопрос.       Эл замерла, парализованная потоком чувств — страхом, радостью, неверием, жаром, который разлился по всему телу. А потом инстинкт взял верх над разумом. Она ответила на поцелуй. Наклонилась навстречу, положила руку Макс на щеку, чувствуя под пальцами мягкую кожу и острые скулы. Это был не страстный, не драматичный поцелуй. Он был медленным, исследующим, невероятно нежным. Как будто они обе боялись, что это сон, который вот-вот развеется. Губы Макс были слегка шершавыми, но теплыми и удивительно мягкими. Она пахла жевательной резинкой, пылью от скейта и чем-то своим, незабываемым.       Они оторвались почти одновременно, чтобы перевести дыхание. Дышали они часто, сбивчиво.       — Вот, — выдохнула Макс, и ее голос был хриплым.       Эл не могла вымолвить ни слова. Она просто смотрела на Макс, на ее расплывшуюся в счастливой, растерянной улыбке, и чувствовала, как улыбка отвечает ей на лице. Она никогда в жизни не чувствовала ничего подобного. Это было как прыжок с окна, но только внутри, в самой глубине ее существа. Как полет на скейте, но без доски под ногами. Как будто все части ее сложного, сломанного пазла вдруг встали на свои места, и картина обрела смысл.       — Это… это хорошо? — неуверенно спросила Макс.       — Это… лучше, чем хорошо, — наконец выдавила из себя Эл. Она снова поцеловала Макс, уже чуть увереннее, желая закрепить это ощущение, убедиться, что оно настоящее.       На этот раз поцелуй был глубже, продолжительнее. Макс притянула ее ближе, и они потеряли счет времени, сидя в полумраке, под тихую музыку, открывая друг в друге новые вселенные.       Когда они наконец разъединились, уже было темно за окном, и только свет уличного фонаря падал в комнату через жалюзи.       — Мне нужно будет тебя отвезти домой в десять, — сказала Макс, но ее голос звучал так, будто она предлагала полететь на Марс.       — Я знаю, — прошептала Эл, все еще прижимаясь к ней. Она не хотела, чтобы это заканчивалось.       Но реальность неумолима. Без пяти десять они уже стояли на крыльце дома Хоппера.       Они проехали весь путь на скейте, как тогда, но на этот раз Эл обнимала Макс за талию не из страха, а чтобы быть как можно ближе, вдыхая ее запах, чувствуя биение ее сердца под футболкой.       — Значит… это… то, что теперь есть между нами? — спросила Эл, глядя на тротуар.       Макс взяла ее за руку.       — Если ты хочешь. Я… я давно хочу. Просто не знала, как сказать. Боялась спугнуть тебя.       — Я тоже, — призналась Эл, поднимая на нее глаза, — Боялась.       — Не бойся больше, — сказала Макс и поцеловала ее еще раз, быстро, но со всей нежностью мира, — По крайней мере, не этого.       В этот момент загорелся свет в прихожей. Они отпрыгнули друг от друга, как ошпаренные.       Дверь открылась, и на пороге возникла фигура Хоппера, залитая светом из дома.       — Макс, — кивнул он, — Все в порядке?       — Да, Хоп. Я доставила ее в целости и сохранности, — ответила Макс, пытаясь придать голосу деловитость, но не очень успешно.       — Хорошо. Спасибо. Иди осторожно.       Макс кивнула, бросила последний, долгий взгляд на Эл, полный такого тепла и обещания, что у Эл снова закружилась голова. Потом она развернулась и покатила в ночь.       Эл прошла мимо Хоппера в дом.       — Хорошо посидели? — спросил он, запирая дверь.       — Да, — ответила Эл, и ее голос прозвучал как-то по-новому, звонко и твердо, — Очень хорошо.       Она посмотрела на него. Он смотрел на нее в свете прихожей, и его взгляд, обычно такой проницательный, казалось, ничего не замечал. Или, возможно, он видел слишком много, но на этот раз решил промолчать. Он просто кивнул.       — Ладно. Спи спокойно, Эл.       — Спокойной ночи.       Она прошла в свою комнату, закрыла дверь и прижалась к ней спиной, зажмурившись. На ее губах все еще горело прикосновение Макс. Все ее тело пело от осознания случившегося. Это было страшно. Это было неизведанно. Это могло все усложнить. Но это было ее. Ее выбор. Ее чувство.       Она подошла к окну и посмотрела на пустую, освещенную фонарем улицу, где несколько минут назад стояла Макс. Она поймала свое отражение в стекле — растрепанные кудри, сияющие глаза, улыбку, которую невозможно скрыть. Впервые за долгое время отражение выглядело не потерянным. Эл задумалась, как вдруг, в окно прилетел камень. Она перевела взгляд вниз. Макс. Элевен поспешила открыть окно.       — Почему ты еще тут? — спросила она, оглядывая рыжую, что держит скейт в руках.       — Не хочу уходить, — Макс подошла ближе к окну, вставая на цыпочки, — Хоппер ничего не сказал?       Эл села на подоконник, протянув руку, она стала гладить Макс по голове.       — Нет, все хорошо, — она смотрела прямо в чужие глаза, — Ты такая красивая.