Я буду в твоей голове всю неделю

Шэдоухарт как раз готовится к вечерней молитве, когда замечает знакомую вспышку зелени, похожую на пруд, заросший водорослями, — та быстро движется по лагерю. Лаэзель схватила мяч Шкряба и направлялась к лесу. — Что ты делаешь? — спрашивает Шэдоухарт, спеша наперерез. Шкряб радостно пыхтит, не отрывая взгляда от мяча в руке Лаэзель. Лаэзель выплёвывает что-то — одно из этих уродливых слов на языке гитов, звучащее как набор согласных. — Как бы ни хвасталась своей преданностью тайнам, ты продолжаешь доказывать, что просто обожаешь совать нос не в своё дело. — И вот, когда я думала, что уже изучила порочность твоего вида во всей её полноте, ты крадёшь мяч у бедной собаки? — Шэдоухарт обнажает меч. Лаэзель в ответ перекладывает мячик в другую руку, морщась от блестящего следа слюны, оставшегося на ладони. — Ради чего? Просто чтобы испортить день существу, которое, в отличие от тебя, способно испытывать радость? — Адова сера, Шэдоухарт, она его выгуливает! — кричит Уилл из своей палатки, где лежит, прикрыв глаза рукой. Накануне вечером тифлинги пригласили его выпить, чтобы «отпраздновать» вступление в клуб человекоподобных рогатых; похмелье, которое он испытывает, кажется просто чудовищным. — Выгуливает, — повторяет Шэдоухарт, скрестив руки. — Зачем? — Животным необходимы физические упражнения, иначе их мышцы атрофируются, — говорит Лаэзель, вытирая обслюнявленную ладонь о край палатки Уилла. — Но тебе это, разумеется, неизвестно. Неужели последователи Шар предпочитают убивать своих питомцев, пренебрегая уходом и сразу переходя к смерти? Шэдоухарт вздрагивает. В глубине сознания всплывает смутное воспоминание: её маленькая копия просит щенка у женщины с фиолетовой кожей — и резкая пощёчина в ответ. Шэдоухарт быстро благодарит Шар за то, что та избавила её от подобной глупости. — Ладно, — решает она и гладит Шкряба по макушке. — Не спеши возвращаться. У меня такое чувство, что без тебя в лагере будет невероятно спокойно. Лаэзель исчезает в лесу. Шкряб медленно следует за ней. — Она просто нечто, да? — мечтательно тянет Уилл, натягивая рубашку на рога, чтобы закрыться от света. — У неё… много граней, — отвечает Шэдоухарт, прищурившись и глядя в сторону леса. *** Она сомневается, что сможет уснуть, пока Шкряб не вернётся целым и невредимым. Вполне в духе Лаэзель было бы использовать его в качестве мишени для стрельбы. К огромному облегчению Шэдоухарт, Шкряб возвращается целым и невредимым. Лаэзель тоже возвращается целой и невредимой — к чему Шэдоухарт относится довольно нейтрально. Но на следующий день Лаэзель снова уводит Шкряба в лес. Её нет больше часа, и, когда она возвращается, она не говорит остальным ни слова. Так продолжается целую неделю: каждый день, как только они заканчивают есть то, что Таву удалось раздобыть по дороге, Лаэзель и Шкряб уходят на совместную прогулку. Остальных это беспокоит куда меньше, чем следовало бы. — Её народ вылупляется из яиц и тут же начинает убивать, — сердито говорит Шэдоухарт. В их сторону летит земля, пока Шкряб роет яму, чтобы закопать кость багбира, принесённую Карлах. — Ты правда думаешь, что в ней достаточно мягкосердечия, чтобы постоянно искать общества собаки? — Не знаю, — отзывается Карлах, подперев подбородок руками и наблюдая за Шкрябом. — У многих на вид крепких ребят внутри есть мягкая серединка. Люди видят моих малышей, — она поднимает и сгибает руку, и бицепс тихо шипит от жара, — и списывают меня со счетов, считая безжалостной машиной для убийств. — Ну, это едва ли справедливо, — замечает Шэдоухарт. — Я бы сказала, что ты довольно сострадательная машина для убийств. — Спасибо, солдат. Шкряб громко лает: его кость накрепко застряла в яме. Лаэзель, изо всех сил избивающая свой самодельный манекен-пожиратель разума, сердито оглядывается на источник шума. — Видишь? Шкряб ей даже не нравится! — фыркает Шэдоухарт, убирая волосы с глаз. — Бедняга. Интересно, он думает, что она гигантская ящерица? Собаки любят за ними гоняться, да? Карлах пожимает плечами. — Почему бы тебе не спросить у него? Ты же можешь делать то же, что и Тав. Вспышка магии — и вдруг все белки в округе мечтают с тобой подружиться. — О! — конечно. Тав умеет колдовать, разговаривать с животными. Что бы он ни говорил тому странному волу каждый раз, когда их компания приходит в рощу, это вряд ли что-то приятное — Шэдоухарт готова поклясться, что вол каждый раз бросает на Тава презрительный взгляд. — Ты гений, Карлах, — говорит Шэдоухарт и мчится к палатке Тава. — Я знаю! — кричит Карлах ей вслед, вызывая очередной гневный взгляд Лаэзель. Карлах широко машет рукой, сияя от радости; ей кажется, что уголки губ Лаэзель слегка приподнимаются, прежде чем гитьянки возобновляет атаку на беззащитный манекен. «Мягкая серединка», — думает Карлах, грея руками кружку с чаем. *** Шэдоухарт привыкла делить магию на две категории: ту, что заживляет раны, и ту, что становится их причиной. Заклинание Тава, позволяющее говорить с животными, не относится ни к одной из них, и ей требуется время, чтобы с ним разобраться. Шэдоухарт уверенно представляется множеству енотов и бурундуков, но те смотрят на неё безучастно, не понимая. Наконец что-то щёлкает. Когда Шэдоухарт устало приветствует третьего за день дикого кролика, тот отвечает: — От тебя пахнет едой! Морковь? Морковь? Морковь? — Прости, друг, морковки у меня нет, — говорит Шэдоухарт, радуясь с трудом достигнутому успеху. Кролик топает лапой, недоумевая, почему незнакомка так радуется столь печальной новости. В ту ночь, когда вся компания начинает зевать и тянуться к своим спальным мешкам, Шэдоухарт находит Шкряба, развалившегося у потрескивающего угасающего костра. — Привет, Шкряб. Шкряб резко вскакивает. — Привет! — отвечает он, виляя хвостом. — Я не знал, что ты умеешь говорить! — Я только научилась. — Хорошо! — Шкряб мягко прижимается к её руке. — Нам есть о чём поговорить. Сегодня я обнюхал пять кустов, десять деревьев и семь камней. Три камня и два дерева я пометил. Одно дерево пометил кто-то другой, но потом это сделал я. Эльф с острыми зубами уронил кусок своего ужина на землю, и, когда он уснёт, я его съем. — Это отлично, — говорит Шэдоухарт, оглядываясь. Лаэзель стоит у своей палатки; она выглядит так, будто молится, положив ладони на колени. Её поза далеко не так хороша, как у Шэдоухарт. — Можно задать тебе вопрос? — Можно, но я мало что знаю, — разрешает Шкряб. — Только о деревьях и камнях. О них я знаю много. — Ты много гуляешь с зелёнокожей. — Это не вопрос! — весело восклицает Шкряб, падая на спину и катаясь по траве. — Я не знаю, что такое «зелёнокожей». Страшная женщина для меня жёлто-коричневая. У меня чешется спина. — Сосредоточься, пожалуйста, Шкряб, — просит Шэдоухарт, щёлкая пальцами. Шкряб тут же садится, навострив уши. — Куда она тебя водит? Что вы там делали? — Мы ходим везде. Иногда играем в мячик. Иногда просто находим место и сидим. От неё очень странно пахнет. Никогда раньше такого не нюхал, — Шкряб чихает. — Она много болтает. Почти всё время. Иногда говорит: «Шкряб». — Она много болтает, — размышляет Шэдоухарт. Странно. Может, она вслух обдумывает свои мечты о геноциде. — Ты Шэдоухарт, да? Тебя так зовут? — Да. Видишь, ты много чего знаешь, — Шэдоухарт похлопывает его по макушке. — Она очень часто говорит «Шэдоухарт», — добавляет Шкряб. — Гораздо чаще, чем «Шкряб». Я бы хотел наоборот. Без обид. Шэдоухарт замирает. — Она говорит обо мне? — Наверное, да. У тебя есть ещё что-нибудь на ужин? — Что она говорит обо мне? — настаивает Шэдоухарт. — Она что, планирует меня убить? Может, сегодня ночью мне стоит отказаться от сна? — Она много говорит, — Шкряб слегка прижимает уши, уловив перемену тона. — Большинство слов я не знаю. Мне кажется, я вас расстроил, мисс Шэдоухарт. Простите. — Нет-нет, это не ты, — тут же успокаивает его Шэдоухарт. — Это она. Послушай, в следующий раз, когда ты пойдёшь с ней, я, возможно, пойду следом. Ты можешь притвориться, что меня там нет? — Это игра, — мудро решает Шкряб и снова начинает вилять хвостом. — Я отлично играю! — Точно, — соглашается Шэдоухарт. Она украдкой бросает взгляд на палатку Лаэзель. Та стирает боевой раскрас, убирая чёрный грим тряпкой. Без угольных пятен Лаэзель больше похожа на ящерицу — все пятна на её лице хорошо видны. Так она кажется менее устрашающей. Её глаза, обычно два светящихся фонаря в чёрной бездне, сейчас расфокусированы, затуманенные сном. Сложные косы распущены, волосы небрежно спадают на лицо. В обманчивом свете полумесяца она почти похожа на человека. *** — Ты уверен, что у него нет дефектов слюнных желёз? — спрашивает Лаэзель, с отвращением разглядывая нити слюны, свисающие изо рта Шкряба. — Я не видела, чтобы любое другое существо в вашем мире выделяло столько слюны. — С ним всё в порядке, — заверяет Хальсин, отрываясь от вырезания фигурки оленя из куска кедра. Недавно спасённый от гоблинов, он стал чаще появляться в лагере, чтобы перевести дух после ожесточённых споров с Кагой. — У каждого из великолепных созданий этого мира есть свои особенности. У собак течёт слюна. — В этом вопросе я положусь на твои знания, — говорит Лаэзель, зашнуровывая ботинки. — Пойдём, Шкряб. Нам нужно идти, пока полуденная жара не стала невыносимой для твоего плохо продуманного тела. — Помни, — шепчет Шэдоухарт Шкрябу, надеясь, что никто не заметит вспышку магии, когда она повторяет заклинание Тава. — Если ты меня увидишь, значит, ты меня не видишь. — Эти слова значат противоположное, — решает Шкряб. — Самая запутанная игра. Я в ней выиграю. Когда Лаэзель и Шкряб почти скрываются из виду, Шэдоухарт громко говорит: — Думаю, пойду принесу нам ещё дров. — Кажется, у вас их предостаточно, — отзывается Хальсин, придавая деревянному оленю величественное выражение. — Не помешает иметь побольше, — бросает Шэдоухарт через плечо и устремляется к деревьям. Пробираясь сквозь зелень, она использует заклинание, позволяющее перемещаться бесшумно; заметить её смогут лишь самые зоркие глаза и уши. Несмотря на огромные уши Лаэзель, Шэдоухарт видела, как гиты легко попадали в ловушки, не ощущая угрозы. Она не слишком беспокоится. Лаэзель и Шкряб идут впереди по лесной тропе, усыпанной опавшими листьями. Лаэзель что-то говорит; Шэдоухарт различает рычание её голоса, прорезающего тишину, но слишком далеко, чтобы разобрать слова. Она осторожно продвигается вперёд, избегая сухих листьев, прячась за деревьями и кустами. — …тратим и без того скудное время, спрашивая каждого гнома и халфлинга, не нужна ли им помощь, — говорит Лаэзель, пнув сосновую шишку. — Неужели они не понимают, в какой опасности мы находимся? Нас ждёт судьба хуже смерти, и она подкрадывается всё ближе. Т’цква. Я не могу этого понять. Наша единственная цель должна быть — обязана быть — найти ясли. Шэдоухарт едва удерживается от смешка. Так вот оно что: обычные жалобы Лаэзель, высказанные собаке, потому что никто другой не хочет её слушать. Это до смешного жалко. — Это должна быть единственная мысль и в моём разуме, — продолжает Лаэзель, бросая мяч Шкрябу. — Ведь мой разум — крепость. Неприступная. И всё же в последнее время в неё вторглись. Шэдоухарт подкрадывается ближе, прижимаясь к коре огромного дуба. — Почему именно она? — спрашивает Лаэзель, сплетая пальцы и вытягивая руки над головой. Её движения заметно расслабленнее, когда она думает, что одна. — Даже из ограниченного числа вариантов этой разношёрстной компании истик — почему именно она? Уилл ясно дал понять, что заинтересован. Астарион заманчив на любой вкус. Но не о них мои мысли в самые одинокие мгновения ночи. Шэдоухарт устраивается поудобнее. Придётся предупредить Карлах: ящерица, кажется, мечтает на неё забраться. — Я и раньше спала с соперницами, — поясняет Лаэзель Шкрябу, который исследует внушительную кучу помёта неизвестного происхождения. — Со вспыльчивыми воинами в К’ллире. Во время тренировок я поняла: те, с кем я чаще всего сталкивалась, совершали самые захватывающие завоевания. Но она не воин. Спорить с ней — всё равно что отмахиваться от тысячи мух. Надоедливая. Каиньянк. Она не заслуживает моего внимания. К тому же я уверена, что все подарки она бросает в огонь, чтобы угодить садизму своей драгоценной Шар. «Вот стерва», — думает Шэдоухарт. Потом замирает. «О. Что?» — Её глаза, — тихо говорит Лаэзель, прислоняясь к стволу поваленного дерева. — Её волосы. Её запах, более цветочный, чем сами цветы. Непрекращающиеся мучения. Она исцеляет меня после битвы — и прикосновение её руки воспламеняет меня. Она ранит меня своими дерзкими словами — и моё сердце начинает биться как бешеное. Даже в своём изуродованном червяком состоянии мой разум понимает, что она ниже меня. Но моё тело бунтует. — Это медвежий помёт, — уверенно заявляет Шкряб. — Да, — говорит Лаэзель. — Лай, Шкряб. Пусть слабые существа этого леса узнают силу твоего голоса. Я тоже хочу кричать, пока птицы не покинут гнёзда. Но солнце становится ярче. Нам пора возвращаться. Лаэзель разворачивается. Через дюжину шагов она окажется по другую сторону дерева, за которым прячется Шэдоухарт. В приступе паники та карабкается вверх, хватаясь за первую достаточно крепкую ветку, прежде чем Лаэзель останавливается, дёрнув вверх длинным гитским ухом. — Эй! — лает Шкряб, тыкая лапой в её ногу. — Эй! Эй! Эй! — Да-да, — говорит Лаэзель, поглаживая его по голове. — Я знаю, что тебя пора кормить. Веди. Шкряб, умчавшись вперёд, оглядывается на дерево Шэдоухарт. Она впервые видит, как собака подмигивает.