Я буду в твоей голове всю неделю

Быть объектом привязанности Лаэзель — всё равно что знать, что акула уловила в воде след твоей крови. Это забавно, признаёт Шэдоухарт: конечно, постоянные конфликты гитьянки неизбежно перерастают в романтику. Она представляет, как их вид отказывается от свадеб в пользу ласковой битвы не на жизнь, а на смерть. По крайней мере, вся эта ситуация станет хорошей нелепой историей для её сестёр-Шар, когда она доберётся до Врат Балдура. А пока Шэдоухарт намерена немного повеселиться, подслушивая разговоры. В последующие дни Лаэзель относится к ней по-прежнему: она такая же грубая и критичная, как всегда, и любой взгляд, который она бросает в сторону Шэдоухарт, словно говорит: «Нам следовало оставить тебя задыхаться в этой капсуле г’хайков, чтобы сэкономить немного времени». — Неужели тебе так трудно быть немного вежливее? — раздражённо спрашивает Шэдоухарт после того, как Лаэзель в третий раз сообщает ей, что она готовит ужин для группы так, что его не стали бы есть даже гоблины. Лаэзель, кажется, серьёзно обдумывает этот вопрос. — Возможно, — говорит она после паузы. Несмотря на то, что Шэдоухарт отвечает Лаэзель грубостью в ответ, она всё равно садится рядом с ней во время еды и идёт прямо перед ней, когда компания отправляется в путь. Когда они меняют место стоянки, Шэдоухарт ставит свою палатку рядом с палаткой Лаэзель, ожидая, пока её соседка начнёт ложиться спать, чтобы начать расчёсывать волосы перед сном. По утрам Шэдоухарт не спешит одеваться, иногда прося Лаэзель передать ей какой-нибудь элемент доспехов, пока она всё ещё почти целиком в нижнем белье. Возможно, к ней и не вернулись воспоминания, но Шэдоухарт чувствует всем своим существом, что соблазнение как тактика захвата власти — это навык, которому её научили слуги Ночной Песни. К тому же манипуляция даётся ей легко, учитывая её внешность. Эта мысль вызывает щемящую скорбь — и одновременно напоминает, что это благословение: Шэдоухарт жалеет, что ни разу не поговорила с матерью — хотя бы для того, чтобы поблагодарить её за переданные хорошие гены. Её учителя были бы так горды, увидев, как она пытается укротить ненавистного гита, не обнажая клинков. Лаэзель не то чтобы приручается, но спустя несколько дней Шэдоухарт считает, что начинает пожинать плоды своих усилий. Оскорбления по-прежнему льются рекой, но Лаэзель запинается. Ей становится неловко в обществе Шэдоухарт; взгляд слишком долго задерживается на её лице во время разговора. И Шэдоухарт — не единственная, кто замечает эти перемены. — Что с ней не так? — нервно спрашивает Зорру в следующий раз, когда они останавливаются в роще. Лаэзель спотыкается по дороге, выхватывая меч, чтобы высвободить ногу из-под разросшегося корня. — Она что, дичает? — В каком-то смысле, — самодовольно замечает Шэдоухарт. В это время Лаэзель рядом с тремя волами ругает тифлинга за то, что он странно на неё посмотрел, а Астарион подначивает её. *** Стая гноллов застаёт их врасплох — грозный вихрь меха и зубов во главе с рычащим вождём. Лаэзель выполняет большую часть работы: иногда кажется, что её меч успевает вонзиться во врага четыре или пять раз, прежде чем остальные успевают хотя бы перевести дыхание и произнести заклинание. Но так она навлекает на себя и большую часть гнолльего гнева. К тому времени, как последний гиений отпрыск убит, Лаэзель вся покрыта глубокими царапинами, а из ужасного следа от укуса на плече сочится кровь. Они недалеко от лагеря; Карлах подхватывает Лаэзель на руки, против чего та протестует, пока приступ кашля не заставляет её замолчать. — Вижу, ты выжила, — говорит Шэдоухарт, входя в палатку Лаэзель и хрустя пальцами, чтобы активировать поток магии. Лаэзель лежит на спальном мешке, и её лицо искажено болью. — Жаль. Я надеялась, что чудовища сумели тебя добить. — Твоё умение общаться с пациентами безупречно, — резко выдыхает Лаэзель, сжимая укушенное плечо. — Ты пришла исцелить меня или просто подышать моим воздухом? Я опасаюсь за твою шкуру в завтрашнем походе, если я не буду достаточно здорова, чтобы спасти её. — Я тебя исцелю, — говорит Шэдоухарт, присаживаясь на край мешка. — Тав меня попросил. Но это будет немного медленно. Сегодняшний бой истощил большую часть моих способностей. — И всё же ты почти не сопротивлялась, — бормочет Лаэзель. Краска вокруг её глаз начинает растекаться. Тонкие чёрные струйки вполне могли образоваться от пота или слёз — первое, конечно: Лаэзель никак не способна плакать. Шэдоухарт расстёгивает доспехи Лаэзель, игнорируя шипение и жалобы. Простая рубашка под ними выглядит на удивление практичной по сравнению с полуголым нарядом, который та носит по вечерам. Выбрав одну из небольших царапин на её руке, Шэдоухарт прижимает ладони к повреждённой коже; мягкое свечение магии заставляет рану заживать. — Ты не можешь исцелить меня за один раз? — недоверчиво спрашивает Лаэзель. — Тц’ки. Я умру от старости, прежде чем ты закончишь. — Могу вообще не исцелять, — напоминает ей Шэдоухарт. — Страшно подумать, какие шрамы останутся от этих ран, если их оставить без лечения. Ты будешь выглядеть ужасно, бедняжка. Жабы-мужчины никогда не попросят тебя отложить им яйца. Лаэзель пытается приподняться, чтобы ответить, с большой уверенностью. Схватившись за бок, она зажмуривает глаза от боли и неохотно опускается обратно. — Давай уже. Я чувствую, как старею. Медленно руки Шэдоухарт скользят по каждой ране, исцеляя их до полного исчезновения. Она позволяет магии задержаться чуть дольше, чем нужно, закрывая порез на бедре Лаэзель, и просовывает руку под рубашку гитки, чтобы убрать формирующийся синяк на её животе. — Что-то не так? — невинно спрашивает она, когда Лаэзель напрягается от её прикосновения. — У тебя холодные руки, — говорит Лаэзель. — Я видела, как ты вытащила волшебника с порога смерти, стоя на другом берегу реки. Такой уровень контакта явно излишний. — Я думала, что на пороге смерти ты прекратишь свой поток столь полезных советов. Какая же я наивная, — Шэдоухарт наклоняется вперёд, и её рука скользит вверх по животу Лаэзель и останавливается у основания грудины. Она думала, что кожа здесь будет жёсткой и резиновой. Но это не так; она гладкая, туго натянутая поверх мышц. — Ц’ква. Холодно, — Лаэзель хлопает по руке Шэдоухарт под рубашкой. — У меня там нет ран. — Даруй мне терпение, Владычица Скорби, — шепчет Шэдоухарт. — Да, гений. Я знаю. Я пытаюсь сделать то, о чём ты просила: исцелить тебя за один раз, если получится. Для этого мне нужно начать с центра тела, — Шэдоухарт делает вид, что сосредоточенно произносит заклинание, прикрывая ладонью сердце Лаэзель. — Боже мой. Твоё сердце бьётся ужасно быстро, Лаэзель. — Это симптом моего нарастающего раздражения, — отвечает Лаэзель. Она смотрит куда угодно, только не на лицо Шэдоухарт. — И моей сильной боли. Которую я до сих пор испытываю, несмотря на то, что мне посчастливилось находиться рядом с таким выдающимся жрецом. — М-м, — наконец отзывается Шэдоухарт, позволяя всей силе своих целительных чар пройти сквозь кончики пальцев. — Ну разве ты не самая храбрая маленькая воительница Влаакит? Пока магия залечивает раны Лаэзель, глаза гитки снова закрываются. На её лице застывает самое безмятежное выражение, какое когда-либо видела Шэдоухарт, и на этот раз лоб не нахмурен от ярости. Она выглядит молодой. Моложе. Сколько ей, кстати, лет по меркам гитьянки? Шэдоухарт никогда раньше об этом не задумывалась. Она никогда не хотела знать что-либо о жизни Лаэзель до того, как та попала на наутилоид. — Этот мешок как камень, — говорит Шэдоухарт, ёрзая. — Знаешь, мы можем достать тебе получше. У Тава талант находить людей, у которых можно купить нужные вещи. — Мне не нужно, чтобы меня баловали во сне, — отвечает Лаэзель, всё ещё не открывая глаз. Её ресницы довольно длинные, если посмотреть вблизи. — В яслях К’лиир, если бы я позволила врагу напасть на меня так, как это случилось сегодня, меня бы в наказание заставили спать на полу. — Это кажется не слишком продуктивным. Разве это не истощит тебя перед завтрашним боем? — Это истощение, которое нужно научиться преодолевать, — под рукой Шэдоухарт сердцебиение Лаэзель замедляется и возвращается к норме. Большинство царапин, оставленных гноллами, уже исчезли. — Я понимаю, почему тебя так легко вывести из строя в бою. Если бы я спала, как ты, среди множества подушек и одеял, уверена, что тоже проснулась бы ослабевшей. — Пожалуйста, не смотри, как я сплю, — говорит Шэдоухарт. Глаза Лаэзель резко распахиваются. — Это не… твоя палатка всегда рядом с моей, Шарран, где бы мы ни разбили лагерь… — Мисс Шэдоухарт, — Шкряб виляет хвостом, заглядывая в палатку и ставя передние лапы на мешок. — На краю лагеря сидит птица, но я за ней наблюдаю и буду лаять, если она подлетит слишком близко. Лаэзель обрушивает на него поток гитских ругательств. — Слабоумное создание, — вздыхает она, массируя виски. — Я знаю, что ты не из злых намерений нарушаешь мой столь необходимый покой своим шумом. Пожалуйста, переключи своё внимание на что-нибудь другое. — Она очень грубая, — говорит Шкряб Шэдоухарт. — И слова у неё тоже звучат грубо. — Да, так и есть, — отзывается Шэдоухарт. — Кажется, я слышу, как эта птица приближается к лагерю. — Что? — Шкряб рычит, поворачиваясь к пологу палатки. — Я так сильно на неё поналаю. — Давай, приятель, — и Шкряб убегает. Лаэзель вопросительно смотрит на неё. — Что это было? — Что было что? — Эти звуки. Ты имитировала собаку. — Просто играю с ним, — говорит Шэдоухарт, поднимаясь с мешка. — Не думаю, что твой народ держит животных так, как мы в Фаэруне. — Нет, — с горечью отвечает Лаэзель. — Однажды я попросила заботиться о детёныше дракона. Мой учитель едва не стёрла мне отметины с лица. Ценный урок, чтобы избавиться от подобной глупости. — Понятно, — с тревогой отвечает Шэдоухарт. Картина воспитания Лаэзель начинает вырисовываться с неприятной ясностью. Лаэзель осматривает свои безупречно целые руки. — Ты искусная целительница, — заявляет она. — Эффективная, хотя и медлительная. — Спасибо. В следующий раз я обязательно уделю исцелению больше времени. — Тогда я позабочусь о том, чтобы следующая стая гноллов отделила твою плоть от костей, — Лаэзель потирает один глаз, отдёргивая руку, покрытую чёрной краской. — Спокойной ночи, Шэдоухарт. Постарайся не задохнуться в своих подушках. — Если это произойдёт, по крайней мере, я буду знать, что ты меня спасёшь, — говорит Шэдоухарт, выходя из палатки. — Знаешь, раз уж ты, видимо, будешь за этим наблюдать. Лаэзель обрушивает на неё очередной поток чужеземных слов. Шэдоухарт сожалеет, что Тав не знает заклинания «Разговор с гитами», которое она могла бы скопировать. *** — Слушай, Шкряб, — раздаётся голос Лаэзель, когда небо темнеет. Шэдоухарт резко садится, вырвавшись из вечерней дремоты. Прошла целая вечность с тех пор, как гит выходила на прогулку. В последнее время она забросила это занятие, и теперь Шкряб может спокойно отдыхать у костра, не беспокоясь ни о чём. К счастью, Шэдоухарт кое-что приберегла на случай, если прогулки возобновятся: Свиток Невидимости, украденный из сундука контрабандиста, пока её спутники искали другие сокровища. На этот раз она может подслушивать, не боясь быть обнаруженной. Закрыв полог своей палатки, Шэдоухарт вытаскивает свиток, хотя слова заклинания звучат у неё неуклюже. Когда она заканчивает, свиток вспыхивает и сгорает дотла. Если бы кто-то прошёл мимо, то всё, что он увидел бы внутри палатки Шэдоухарт, — это рассеивающийся клуб дыма. Шэдоухарт почти вприпрыжку идёт вслед за уменьшающимся силуэтом Лаэзель, следуя по уже знакомой лесной тропинке. В последнее время, когда у неё не было возможности подслушать сеансы собачьей терапии гитки, она представляла, что могла бы сказать Лаэзель: «Цк’ва, Шкряб. Хочется думать о крови и убийствах, но всё, о чём я думаю, — это красота полуэльфийки. Цк’ва, цк’ва, цк’ва». Спасибо её невероятно доброй Богине за то, что у неё нашёлся такой богатый источник веселья среди всего этого ужаса с личинками. Лаэзель ведёт Шкряба в менее густо заросший лесом участок, ставя на землю фонарь, который принесла, чтобы рассеять темноту. Её зрение в темноте недостаточно хорошее — в отличие от зрения Шэдоухарт. Один из её многочисленных недостатков. — Знаю, я прервала твой четвёртый дневной сон, — говорит Лаэзель Шкрябу, неловко похлопывая его по голове. Она всё ещё не совсем освоила искусство поглаживания. — Наша прогулка будет короткой. Лаэзель садится на пень; Шкряб подходит к ней и кладёт голову ей на колени. — Ты видишь звёзды, Шкряб? — тихо спрашивает Лаэзель, глядя на небо, усеянное мерцающими огоньками. — Полагаю, нет. Твоё зрение, кажется, не простирается дальше кончика носа. Неважно: я тебе их опишу. Над вашим миром раскинулось огромное полотно пылающих сущностей, чьё сияние прорезает пустоту космоса и которое видно даже здесь. Каждая точка на небе содержит котёл жизни и смерти, столь же сложный, как и этот. Горстка этих точек составляет Слёзы Селуны, где гитьянки тренируются и сражаются в холодной тени луны. Она столь же беспощадна, сколь и логична. Хорошо тренируешься — выживешь. Споткнешься — и погибнешь. Уши Лаэзель слегка опускаются. Шэдоухарт подходит ближе, и её шаги приглушает покрытая росой трава. — Ваш мир подчиняется перевёрнутым правилам, — говорит Лаэзель, поглаживая Шкряба по голове. — Он прощает слабости, но путь к успеху здесь совершенно не связан с разумом. Самые большие наши победы были одержаны благодаря красноречию Тава. Игрой на чужих эмоциях. Обманом, когда он обещал правду. Настоящая ценность здесь — это отношения. И в этом отношении я живу в крайней нищете. Шкряб хрипло вздыхает. — Страшная женщина грустит, — мрачно говорит он. — Я тоскую по К’лииру, — говорит Лаэзель. В её глазах отражается всё небо. — Я тоскую по знакомому. Я незнакомка в этом мире, и каждое существо, встречающееся мне на пути, спешит напомнить мне об этом. Моя странность. Мои уши, кожа и зубы, внушающие либо страх, либо насмешку. Со страхом я могу справиться, Шкряб. Мне он нравится. Пусть истик’и съёживаются, хотя мне не нужно поднимать и пальца. Но насмешки… Через несколько дней мой череп может быть расколот отпрыском г’хайков, держащим в заложниках серое вещество моего мозга, — продолжает она. Шэдоухарт сидит у пня, достаточно близко, чтобы дотронуться до руки Лаэзель. Если бы захотела. — Вечный враг моего рода, разрывающий меня изнутри. Неужели я проведу свои последние мгновения в ничтожной глупости из-за той, по кому так безнадёжно тоскую? Отсутствие логики у жителей Фаэруна заражает меня, — говорит Лаэзель, обнимая Шкряба, чтобы притянуть его к себе. — Чем больше Шэдоухарт меня провоцирует, тем сильнее разгорается эта нежелательная страсть. Она знает это, я уверена. Я вижу это на её лице, когда она приближается. Удовольствие от прерывистого дыхания. Не влечение, а забава. Если бы это было влечение, я бы давно уже сделала с ней то, чего так жажду. Поцеловала бы её до беспамятства; свела бы её словарный запас к повторяющемуся произношению моего имени. Лаэзель замолкает; её рука неподвижно лежит на голове Шкряба. — Я забываю о плотских наслаждениях, Шкряб, — говорит она. — Я знаю, что твой предыдущий хозяин жестоко удалил тебе тестикулы. Прими мои редкие соболезнования. — Страшная женщина болтает ещё больше обычного, — говорит Шкряб, снова тяжело вздыхая. — Если бы я не была собой, — продолжает Лаэзель, — если бы я была человеком, или халфлингом, или полуэльфом, как она, возможно, наши разногласия привели бы к чему-то более приятному. Но нет: она возненавидела меня в тот же миг, как увидела. Думаю, она будет ненавидеть меня до тех пор, пока из моего мозга не вырвется г’хайк. Как бы я хотела ответить ей взаимностью. Несколько мгновений стоит тишина. — Довольно жалоб, — резко говорит Лаэзель, вставая. Шкряб раздражённо взвизгивает из-за потери удобных колен. — Нам пора возвращаться. Тебя ждёт пятый сон. Шэдоухарт не двигается, пока блеск фонаря почти не исчезает. В ушах слышится странный шум; после короткого, внимательного прислушивания к приглушённым звукам леса она понимает, что это её сердце бешено колотится. Рана на руке резко вспыхивает болью — Шэдоухарт воспринимает это как знак того, что её внимание слишком отвлеклось от своей Богини. «Чёрт», — думает она, невидимая возвращаясь в лагерь и прижимая руку к груди.