Я буду в твоей голове всю неделю

Шэдоухарт начинает жалеть о том, что всегда настаивала на том, чтобы её палатка стояла прямо рядом с палаткой Лаэзель. — Не волнуйся, дорогая, — говорит Астарион, пока компания обустраивает новый лагерь, неся на плече свой немногочисленный хлам в тканевом мешке. — Вон там я буду чувствовать себя как дома. Эта зеленокожая красавица — вся твоя. — Э-э, — красноречиво произносит Шэдоухарт, сжимая в руках громоздкую сумку с доспехами. — Да, мы знаем, в чём дело, — говорит Карлах с ухмылкой. Она проводит носком ботинка по земле рядом с палаткой Лаэзель, выводя в грязи грубые буквы. — «Шэдоухарт». Видишь? Здесь твоё имя. — Знаете, я, пожалуй, просто расположусь вот там, — поспешно говорит Шэдоухарт, пытаясь отнести свои вещи поближе к журчащей реке, окаймляющей поляну. Иссохший появляется словно из ниоткуда. — Стойте, миледи, — говорит он, скрещивая свои истлевшие руки. — Удача благоволит пунктуальным. Я уже заявил свои права на землю, на которую вы обратили свой взор. — Дорогой Иссохший, — говорит Шэдоухарт, надеясь, что ей удаётся сдержать гнев. Если бы она знала, что разговоры со старым трупом в этом кишащем врагами склепе приведут к тому, что в их лагере навсегда поселится какой-то бродяга, она бы гораздо раньше настояла на том, чтобы Тав перестал переворачивать ящики и вазы. — Ты всегда держишься в отдалении от нашей маленькой семьи. Не желаешь ли ты оставаться ближе к центру событий? — Нет, — отвечает Иссохший, и его странные, искажённые голосовые связки растягивают слог. — Если вы проспите, вам суждено проиграть. Прочь отсюда! Так что Шэдоухарт неохотно раскладывает вещи на отведённом ей месте; колышки, закрепляющие углы её палатки, упираются в колышки, удерживающие палатку Лаэзель. Вместо того, чтобы полураздето бродить по вечерам, Шэдоухарт запирается в своей палатке, как только солнце начинает клониться к закату. Она ест отдельно и отстаёт от компании, когда они отправляются в путь — всё что угодно, лишь бы как можно меньше времени проводить рядом с Лаэзель. В своей игре «приблизиться к гитке» она внезапно оказывается проигравшей. — Ничего же не изменилось, — пытается напомнить она себе. Лаэзель по-прежнему вечно раздражается, огрызается на измученных тифлингов Изумрудной Рощи и вмешивается в разговоры в лагере, монотонно рассуждая о том, как заковать их всех в нечто под названием зайт’иск. Какая разница, что Шэдоухарт теперь знает, как выглядит Лаэзель с глазами, полными звёзд? Что, несмотря на сварливый вид, её враг мечтает целовать её до беспамятства? Рука Шэдоухарт пульсирует от боли; рана словно снова открылась. — Благослови, Ночная Песнь, — бормочет Шэдоухарт, сжимая запястье. Боль не проходит с тех пор, как она сопровождала Лаэзель и Шкряба в их последней вылазке. Недалеко от неё Лаэзель прерывает свою атаку на манекен-пожирателя разума. — Если собираешься говорить, эльфийка, делай это громче. — Полуэльфийка. Ты же знаешь, что я эльф только наполовину, — Шэдоухарт откидывается на свой молитвенный коврик. Если бы в её палатке было место, она с удовольствием помолилась бы там. — Я говорила не с тобой. — С Шар? — догадывается Лаэзель, заставляя одно из тканевых щупалец манекена вращаться. — Передай ей, пожалуйста, мои самые холодные приветствия. — Владычица Потерь узнает о твоём жалком существовании только в том случае, если я преподнесу ей твою голову в жертву. …Это немного чересчур даже для их обычных шуток. Рука Шэдоухарт болит просто ужасно. Закатив глаза, Лаэзель возвращается к тренировке. Её кулаки быстро бьют по манекену прямо между пуговичными глазами. Шэдоухарт сосредотачивается на пустом пространстве собственного разума, очищенном от отвлекающих воспоминаний. Артефакт лежит в куче её одежды неподалёку — она видит его шестиугольный контур под вчерашней рубашкой. Не самое достойное место для тайника, но ей нравится перемещать его, чтобы сбить с толку потенциальных воров. Скоро она с гордостью внесёт его во Врата Балдура, выполнив свою миссию и пожиная плоды возвращения к собственной личности. Шэдоухарт надеется, что ей понравится та, кем она окажется. — Ха, — говорит Лаэзель, нанося удар, оставляющий вмятину в центре лица манекена. Она тяжело дышит; на коже начинает выступать пот. Впрочем, Шэдоухарт не обращает на это внимания. — Получи. Всё это временно, напоминает себе Шэдоухарт. Люди встречаются, отношения развиваются. Когда её спутники разговаривают с ней, они общаются с призраком. Её истинное «я» заперто; мысли и желания этого «другого я» следует игнорировать и забыть. — Вот так, — инструктирует Лаэзель манекен; сухожилия на её руках напрягаются, когда удар разрывает лицо кукольного пожирателя разума. Она откидывает волосы с глаз и тяжело дышит. — Жалкий. Так легко подчиняешься. Разваливаешься у меня на глазах. — Ты не возражаешь? — громко спрашивает Шэдоухарт. Её лицо пылает от жара. Лаэзель поворачивается к ней, продолжая одной рукой собирать волосы в свободный хвост. — Нельзя так разговаривать со своей богиней, Шэдоухарт. Она устанет от тебя так же, как и все мы. — В этот раз я обращалась к тебе. Как обычно, пустая трата времени. Шэдоухарт сворачивает свой молитвенный коврик и с размахом закрывает за собой полог палатки. Игнорировать и забыть, говорит она себе, откидываясь на кровать и чувствуя неприятную тяжесть в животе. Игнорировать и забыть. *** Шэдоухарт знает, что это сон. Так часто бывает: её сны слишком явно похожи на сны, окружающие образы размыты и постоянно меняются. Лес, кишащий волками; унылые серые стены храма. — Это нереально, — говорит она, и её голос эхом разносится по коридорам, тянущимся за пределы поля зрения. Иногда произнесения этой правды вслух достаточно, чтобы вернуть её в сознание. Но не в этот раз — мрачные коридоры остаются, из некоторых доносятся угрожающие шёпоты. — Нереально, — повторяет она, массируя правую руку левой. Даже во сне боль даёт о себе знать. Шэдоухарт задаётся вопросом, вызваны ли кошмары личинкой или её изрешечённой памятью. Или же это забавный коктейль из того и другого, обрушивающийся на её запутанный мозг образами, столь же тревожными, сколь и сбивающими с толку. Пейзаж сновидения погружается в полную темноту; вдали две подсвеченные фигуры медленно идут к ней. — Владычица Ночи, направь мою руку, — говорит Шэдоухарт, не сдаваясь, несмотря на желание бежать. (Куда бежать? Глубже в собственную психику?) — Никто не причинит мне вреда, пока я выполняю её приказы. — Выполняя её приказы, ты обрекаешь себя на гибель, — устало раздаётся мужской голос из-за одной из фигур. — Ты обрекаешь на гибель нас, — говорит другая фигура. Голос женский, до боли знакомый. — В глубине души ты знаешь, что её планы противоречат твоим собственным. — У меня нет никаких планов, — говорит Шэдоухарт. Фигуры подходят достаточно близко, чтобы их можно было разглядеть: эльф-мужчина и женщина-человек. — Я всего лишь сосуд для воли моей Богини. Вы не отвлечёте меня от цели, тени. Её рука сжимается от боли. Она прижимает её к груди, бормоча молитву. Фигуры слишком близко — они увеличиваются, пока она не может различить только их лица, так похожие на её собственные нос, подбородок и скулы. — Твоя боль будет хуже той, которую ты испытываешь, — хором произносят их голоса. — Измени свой курс, пока ещё можешь. Ты — наша единственная надежда. Пожалуйста, Дже… — Шэдоухарт, — взволнованно произносит другой голос. — Шэдоухарт. Проснись. Шэдоухарт резко просыпается. Боль в руке убивает её. Это всё, что она чувствует: огонь, разгорающийся между суставами. — Проснись, — повторяет Лаэзель, наклоняясь над кроватью Шэдоухарт. — Ты кричала во сне. — Больно, — хрипло говорит Шэдоухарт, сжимая правую руку. Какая глупость для последовательницы Шар. Она ждёт замечания от Лаэзель: «Да, так тебе и надо, разве нет?» Лаэзель берёт левую руку Шэдоухарт, переплетая их пальцы. — Сожми мою руку, — говорит она. — Что?.. — Сожми. Изо всех сил. Это тебя отвлечёт. Шэдоухарт сжимает руку без особого энтузиазма. В правой вспыхивает мучительная боль; она стонет, откидывая голову на подушку. — Ты можешь лучше, — говорит Лаэзель, садясь рядом на мешок. — Давай. Я разрешаю тебе причинить мне немного боли. Полагаю, ты мечтала об этом дне. Шэдоухарт сосредотачивается на едва ощутимом весе руки в своей. Направив весь страх и гнев в кончики пальцев, она сжимает их, пока рука не начинает дрожать. Лаэзель права — боль в другой руке немного притупляется. — Вот так, — говорит Лаэзель, морщась. — Достойная демонстрация силы. Но боль всё ещё не проходит. Всегда, всегда больно. Порывы облегчения мимолётны; боль — непреклонная реальность. Вопреки всем попыткам сдержаться, на глазах Шэдоухарт наворачиваются слёзы. — Я недостаточно сильна, — говорит она, выдёргивая руку из руки Лаэзель. Истерика сжимает горло. Перед ней зияет мрачное будущее. — Недостаточно. Я подведу её. Она изгонит меня. Я никогда не узнаю, кто я. Я умру, чужая самой себе. Клянусь всеми ложными богами во всех мирах: если ты принесёшь мне клинок, я отрублю эту жалкую руку начисто. Лаэзель наклоняется вперёд, обхватывая лицо Шэдоухарт ладонями. — Ты несёшь тяжёлое бремя, — твёрдо говорит она, большим пальцем вытирая слезу. — Ты упрямая защитница дела своего народа. Ты целительница чужой боли. Ты стойкая хранительница своей собственной. Не разрушай себя, забывая о прошлом. Определи себя заново. В тебе ещё есть глубокий источник, из которого можно черпать силы. Шэдоухарт уже замечала это раньше: Лаэзель моргает не так часто, как остальные. Обычно это её смущает — пронзительные, неотрывные взгляды во время споров, узкие зрачки, пристально смотрящие на неё. Теперь же, когда взгляд Лаэзель из-за неё становится необычайно обеспокоенным, это почти успокаивает. — Я тебя не ненавижу, — выпаливает Шэдоухарт. Лаэзель наконец моргает, недоумевая. — Я просто… в последнее время я была к тебе жестокой. Я знаю. Но я тебя не ненавижу, Лаэзель. — О, — говорит Лаэзель. Её руки на лице Шэдоухарт вздрагивают. Если бы она притянула её хоть немного ближе… Снаружи раздаётся крик Астариона, за которым следует раздражённый голос Карлах: — Мы это уже обсуждали, Астарион. Утоли свою жажду где-нибудь в другом месте. Моя кровь сожжёт тебе клыки. — Идиоты, — говорит Лаэзель, поднимаясь. — Они разбудят весь лагерь. Завтра мы будем засыпать, уткнувшись в оружие. Прекрасная возможность для наших врагов. Ты достаточно в себе, чтобы посидеть одна, пока я буду отчитывать вампира? — Да, — отвечает Шэдоухарт. Когда боль на мгновение отступает, её смущение вспыхивает с новой силой — она не может поверить, что только что плакала перед ней. Лаэзель останавливается на полпути к выходу из палатки, оглядываясь назад. — Я тебя тоже не ненавижу, — тихо говорит она. Бросив ещё один долгий, немигающий взгляд, она скрывается в ночи. Шэдоухарт кутается в одеяло, слушая, как снаружи разгорается спор («Неужели ты должен заниматься кражей гемоглобина именно посреди ночи? — кричит Лаэзель. — Для вора ты до боли очевиден. Кто мог оставить всех этих бескровных кабанов у нас на пути? Кто ещё это мог быть?» — «Мы кричим, — вставляет голос Шкряба. — Мы громко кричим. Это захватывающе!»). Лицо Шэдоухарт покалывает там, где её держали руки Лаэзель. Взгляд гит всё ещё всплывает в памяти Шэдоухарт; хриплый голос, словно она только что проснулась; рельефные мышцы на её руках во время тренировок. Если бы Шкряб не был так занят всеми этими криками, Шэдоухарт наверняка вытащила бы его в лес, чтобы устроить собственную мучительную сессию излияния чувств. *** Шэдоухарт переминается с ноги на ногу, наблюдая за друидами, слоняющимися по роще. Прошёл почти час с тех пор, как Тав и Хальсин исчезли в покоях Каги; их совещания о том, как лучше спланировать будущее Рощи, часто длятся большую часть утра. Компания жаждет покинуть знакомые им пейзажи — исследовать Подземье или, наконец, найти те ясли, о которых они слышали от толпы угрюмых гитьянки, — но Тав всегда находит повод продолжать бродить по одним и тем же дорогам. Шэдоухарт не уверена, что в этом районе остался хоть один камень, который он не перевернул бы, чтобы посмотреть, что под ним. — Её тикника не улучшилась, как я вижу, — говорит Лаэзель, хмуро глядя в сторону поющей Альфиры. Шэдоухарт поняла, что исправление неправильного произношения Лаэзель только подталкивает её к ещё большим ошибкам, поэтому не утруждает себя этим. — Ну не знаю, — говорит Уилл, затыкая ухо пальцем. — В этот раз она хотя бы примерно попадает в ноты. — Пойду поздороваюсь, — говорит Шэдоухарт, благодарная за возможность размять ноги после часа стояния. — Разговор хотя бы приостановит выступление. Шэдоухарт направляется к уголку Альфиры; её уши атакуют приторно-сладкие тексты песен о луне (фу). Посреди подъёма на тропинке сидит белка, сгорбившись от явной боли и прижав уши крошечными лапками. — Ты ранена, друг? — спрашивает Шэдоухарт. Белка вздрагивает и поднимает взгляд. — Не в физическом плане, — говорит белка. — В эмоциональном — да. В духовном плане. В музыкальном плане. — Она правда старается, — извиняющимся тоном говорит Шэдоухарт. — Что ж, ей следует стараться лучше. А ещё лучше — не стараться вообще. Белка торопливо собирает небольшую горсть желудей с окружающей земли. Отвлечённая оскорбительной игрой на лютне, она роняет столько же, сколько подбирает. — Вот, — говорит Шэдоухарт, приседая. Она собирает желуди и по одному передаёт их белке. — Спасибо, — неуверенно говорит белка, складывая желуди на свой пушистый живот. — Ты добрая. Я не знала, что большие могут быть добрыми. А у больших есть имена? — Да! Меня зовут Шэдоухарт. — Коринна, — говорит белка, протягивая лапу и роняя собранные желуди. Шэдоухарт осторожно трясет лапу большим и указательным пальцами. — Приятно познакомиться, Коринна, — говорит Шэдоухарт, продолжая передавать желуди. — Ты живёшь неподалёку? — Там, — говорит Коринна, указывая на огромное дерево за пределами Рощи. — Это был чудесный дом, пока рогатый монстр не начал пронзительно кричать прямо возле самого лучшего в округе дерева с желудями. — Может, она станет лучше, — говорит Шэдоухарт, отдавая последние желуди. — Или, может быть, тебе понравится её музыка. В последнее время мне самой стало легче её слушать. Это дело привычки. Коринна смотрит на неё скептически. — Я не знаю, что такое «привычка». Я просто знаю, что хорошо, а что нет. Например, желуди — хорошо. Черви — нет. Не понимаю, что имели в виду птицы, когда говорили про пение. — Иногда что-то поначалу кажется неприятным, а потом начинаешь обращать на это внимание, — говорит Шэдоухарт. — И видишь в этом что-то хорошее, что, как тебе кажется, всегда было, даже если ты этого не замечала. И тебе хочется увидеть это больше. Больше хорошего. Больше всего того, чего ты раньше не замечала. — Мне кажется, ты уже не о плохой музыке говоришь, — говорит Коринна, запихивая один из желудей в рот. — Ты очень проницательная белка, Карина. — Коринна, — раздражённо поправляет Коринна, набивая рот желудем. — Прошу прощения, Коринна, — говорит Шэдоухарт и смотрит вниз с края тропы. Внизу Лаэзель, с двуручным мечом на плече, стоит словно позируя для портрета. Коринна следит за её взглядом. — Она? — спрашивает она, указывая лапой и снова рассыпая желуди по земле. — …Да, я понимаю. Шэдоухарт смеётся, собирая желуди в одну руку, чтобы было легче положить их обратно в лапы Коринны. — Правда? — Конечно. Я уже видела её в Роще. Она милая. Пугающая, но милая. Чуть дальше по тропинке Альфира делает перерыв, чтобы попить воды. Коринна вздыхает с облегчением. — Так в чём проблема? Она тебя не любит? — Нет, она… да. — Хорошо, — говорит Коринна, её нос дёргается. — По моему опыту, Шэдоухарт, большие сами себе всё усложняют. Белки — несложные существа. Тебе следует постараться быть больше похожей на белку. — Думаю, это отличный совет, — говорит Шэдоухарт, поглаживая Коринну по голове. Альфира снова начинает выполнять упражнения на распевку, которые растягиваются до таких децибел, какие человеческие уши определённо не предназначены слышать. — Ах, — говорит Коринна, снова закрывая уши лапами. Шэдоухарт не уверена, что готова в третий раз поднимать желуди. — Я попрошу её дать нам перерыв, чтобы мы могли отдохнуть, — говорит она, поднимаясь на ноги. — Было приятно познакомиться с тобой, Коринна. Надеюсь, мы ещё увидимся. — Я тоже, — говорит Коринна. — Как думаешь, если бы ты была белкой, или я — большой, мы бы подружились? — Знаешь, я правда думаю, что да. Коринна поднимает на неё взгляд, и её нос снова подёргивается. — Как думаешь… мы могли бы быть больше, чем просто друзьями? — Что ты говоришь, Альфира? — быстро спрашивает Шэдоухарт, внезапно решив, что ей срочно пора бежать. — Кажется, Альфира зовёт меня! Пока, Коринна! *** — Что скажешь, Шкряб? — спрашивает Лаэзель, затягивая лямки рюкзака. — Последняя прогулка перед тем, как мы навсегда покинем это место? Думаю, тебе захочется понюхать те места, где ты раньше мочился. Шэдоухарт готова прыгать от радости. Она с угасающей надеждой ждала, когда Лаэзель хотя бы раз выведет Шкряба прогуляться, прежде чем компания отправится через горный перевал к яслям гитьянки. Лагерь полностью готов, и Хальсин ходит вокруг, словно благодаря каждую пылинку за то, что они смогли здесь остановиться. Тав почти не помогает убирать лагерь; в последнее время он проводит большую часть времени, украдкой поглядывая на широкую грудь Хальсина. — Ты пойдёшь с нами? — спрашивает Шкряб у Шэдоухарт, медленно виляя хвостом. Шэдоухарт до этого сказала, что пойдёт с ними, если будет ещё одна прогулка. — Я вас догоню, — обещает Шэдоухарт. — Гулять с двумя друзьями, — спокойно говорит Шкряб. — Думаю, в этом и заключается смысл гуляния. — В этом регионе живут очень мудрые животные, — говорит Шэдоухарт, вытирая грязь вокруг глаза Шкряба. Когда Лаэзель идёт в сторону леса, Шэдоухарт следует за ней, не утруждая себя сокрытием с помощью магии. Тем не менее она остаётся позади, наблюдая, как Шкряб зигзагами ходит взад-вперёд по тропинке, исследуя сосновые шишки и кучи листьев. Если она потеряет самообладание, ей хочется сохранить возможность незаметно ускользнуть. Шэдоухарт едва успевает заметить, как Лаэзель оборачивается. В одно мгновение — невероятно быстро — она оказывается прижатой к стволу дерева, а кинжал Лаэзель приставлен к её горлу. — Ты, — удивлённо произносит Лаэзель. — Я, — говорит Шэдоухарт, отталкивая её руку. Ей следовало знать, что без заклинания, скрывающего её, извечная военная подготовка Лаэзель не позволит подслушивать. — Почему ты за мной следишь? На лагерь напали? — Нет, Лаэзель. За пять минут с момента твоего ухода лагерь не подвергался нападению. Лаэзель пожимает плечами. — Это не исключено. Я не понимаю, как вы все выживете, когда меня не будет рядом. — Точно, ведь ты единственная, кто способен… — Ты уклоняешься от ответа, — перебивает Лаэзель, вкладывая кинжал в ножны. — Почему ты следишь за мной? Говори. — Я не знаю, — говорит Шэдоухарт, и её смелость выдыхается. — Я уйду. Забудь, что я здесь была. — Ты лжёшь, — напряжённо говорит Лаэзель, всё ещё держа руку на рукоятке кинжала. — Что, ты пришла подшутить надо мной? Ожечь меня огнём, пока я к тебе спиной? Я думала, мы уже прошли этот этап. — Да, — отзывается Шэдоухарт, поднимая ладони. — Все гитьянки такие параноики? Или ты уникальна в своей нестабильности? — Моя осторожность продиктована опытом, — говорит Лаэзель, делая шаг вперёд. Она стоит прямо перед лицом Шэдоухарт. — Я добьюсь твоего ответа, Шэдоухарт, или твоя кровь прольётся на землю. Шэдоухарт делает шаг вперёд. — Если бы я хотела убить тебя, злобная ты жаба, я бы сделала это в те бесчисленные ночи, когда спала так близко, что слышала твой ужасный храп. Лаэзель наполовину вынимает кинжал. — Тогда почему… Шэдоухарт прижимает её к дереву и целует. Она ожидает ярости, царапанья острых зубов — но Лаэзель отвечает на поцелуй медленно и мягко. Словно во сне; словно отгоняя возвращение к реальности. Её руки обхватывают талию Шэдоухарт, и вот в этом есть доля страсти: она притягивает её к себе, и ногти впиваются в кожу Шэдоухарт (…о ногтях им придётся поговорить). — Этого достаточно? — шепчет Шэдоухарт, прижимаясь губами к губам Лаэзель. — Или ты всё равно прольёшь мою кровь? — Посмотрим, что будет дальше, — говорит Лаэзель, стратегически прижимая Шэдоухарт к своему бедру. — Назови мне ещё одну причину. — Эй! — воскликнул Шкряб, потеряв интерес к клочку медвежьей шерсти, прилипшему к сухому кусту. — Ого! Эй! Мисс Шэдоухарт! Шэдоухарт неохотно отстраняется от объятий Лаэзель. — Привет, Шкряб. — Теперь вы со страшной женщиной пара? — спрашивает Шкряб, виляя хвостом так сильно, что дрожит вся его нижняя часть тела. — Мы будем семьёй? У меня будет две мамы? — Ну уж нет, ты думаешь, я твоя мать? — Неужели сейчас в самом деле подходящее время, чтобы играть с животным? — раздражённо спрашивает Лаэзель. — Нет, я с ним разговариваю, — рассеянно говорит Шэдоухарт. — Шкряб, милый, мне кажется, нам стоит поговорить о взаимоотношениях хозяина и питомца. Лаэзель замирает. — Ты можешь говорить с собакой? — О, теперь она злится, — говорит Шкряб. — Вам следовало бы делать то, что вы делали раньше. Кажется, это её радовало. — Какая прекрасная идея, — говорит Шэдоухарт и притягивает Лаэзель к себе для ещё одного поцелуя. Для объяснений ещё будет время. После недель душераздирающих монологов, которые выслушивали собаки, белки и личинки, подслушивавшие чужие мысли, настало время поговорить без слов.