Моя любовь к тебе от «а» до «я»

      Первая русская фраза, которую Шейн научился распознавать — понимать, а не просто слышать, — это «ya tebya lyublyu».       К концу второй недели в коттедже он начинает подозревать, что чаще всего повторял фразу: «Скажи ещё раз по-русски, пожалуйста».       Ya tebya lyublyu       Ya tebya lyublyu       Ya. Tebya. Lyublyu              Он пытается повторить эти слова Илье, осторожно перекатывая слоги на языке и внимательно прислушиваясь к их непривычной мягкости, к тому, как слова изгибаются посередине. Lyublyu оказывается особенно сложным. Согласные путаются, и его рот пока не знает, что с ними делать.       Он всё равно пытается. Лу-блу. Лю-блю. Он не особо расстраивается из-за ошибок в произношении. Не в этом случае. Он просто хочет, чтобы Илья знал, что он его любит. Очень-очень сильно.              Каждая попытка вызывает у Ильи один и тот же взгляд — открытый и глубоко нежный. Как будто от того, как Шейн пытается выразить свою любовь к нему на родном языке Ильи, весь его мир кренится, грозя слететь со своей оси.              Шейн получает в награду нежные поцелуи в шею, за которыми следуют улыбки, переходящие в тихий смех, вибрацией отдающийся на коже. Илья смеётся так только тогда, когда расслабляется, когда радость застаёт его врасплох. Его горячее знакомое дыхание лёгким ветерком скользит по шее Шейна, губы задерживаются, словно не желая отстраняться.       И затем Илья идеально легко повторяет эту фразу, снова и снова, что столь же прекрасно и захватывающе, как и в первый раз, когда Шейн узнал её значение.       

***

             Следующее слово, которому Илья учит Шейна, — «pozhaluysta». Пожалуйста.       — Очень важное слово, — говорит он. — Идеально для такого вежливого канадца, как ты.       Шейн сначала практикуется произносить его в несложных ситуациях — когда просит передать соль или когда хочет, чтобы Илья подольше посидел на диване.       Илья исправляет его произношение лишь однажды и потом позволяет Шейну говорить немного неточно. Ему так больше нравится.              В конце концов, он обнаруживает, какая опасность заключается в этом слове, потому что оно заставляет его делать всё, чего захочет Шейн.       Когда он проводит ночь у Шейна, тот просыпается и инстинктивно прижимается к нему. Простыни запутываются у них в ногах, и когда он придвигается ближе, они сползают ниже по талии Ильи. В спальне стоит их смешанный запах, и внутренняя сторона бедер Шейна слегка горит от прикосновения щетины Ильи. Он медленно и внимательно водит рукой по контурам атлетичного тела Ильи, словно читая что-то, что уже знает наизусть, но никогда от этого не устаёт. Твердая плоскость его груди, выпуклости и впадины пресса, V-образное углубление паха. Скрытая сила в состоянии покоя. Шейн опускает ладонь ниже, между ног Ильи, и ощущает постепенную перемену, выраженную в пробуждении члена под своей ладонью.              Илья поворачивает голову в его сторону. Его растрёпанные волосы вьются на затылке, глаза всё ещё полусонные.              — Доброе утро, — бормочет он хриплым, надтреснутым голосом.       Шейн улыбается.              — Доброе утро.       Илья наклоняется и целует Шейна в лоб, затем в бровь.       Продолжая медленно поглаживать член Ильи, Шейн чувствует его стремительно усиливающееся возбуждение.              — Илья, — шепчет он, чуть дыша. — Pozhaluysta.       От этих слов в Илье словно бы что-то ломается и, издав горловой звук, он тянется к Шейну, обхватывая его скулу так же крепко, как и раньше, когда они только стали любовниками, и сдается на волю Шейна в поцелуе.              — Блядь, — шепчет он в рот Шейну. — Ты сводишь меня с ума.       Его большой палец сильнее надавливает на скулу Шейна. Остальная часть его тела тоже смещается, и вот он уже устремляется вперёд и переносит на него весь свой вес. Его полностью возбуждённый нетерпеливый член трётся о бедро Шейна.       Шейн непринужденно кладет ладони на бёдра Ильи, впиваясь пальцами в плоть.              — Как сказать «трахни меня» по-русски?       Илья словно бы раздумывает, говорить ему или нет.              — Если я скажу, — замечает он, — ты сегодня не выберешься из постели.       — Почему?              Илья выдыхает и проводит носом по щеке Шейна.              — Потому что я никогда не закончу с тобой.              — Ну же, — усмехается Шейн. — Как?       Илья на миг закрывает глаза, затем наклоняется и медленно покрывает влажными поцелуями изгиб шеи Шейна в месте соединения с плечом.              — Trakhni menya.       Слова воспламеняют кожу Шейна, словно жар. Они ощущаются не столько как слова, сколько как ощущение, распространяясь по всему телу от того места, где только что был рот Ильи. Он приподнимает бёдра ему навстречу и старательно повторяет фразу, воспроизводя звуки по памяти, а затем, поскольку точно знает, что делает, тихо добавляет «pozhaluysta».              Илья прижимается лбом к плечу Шейна, чувствуя, как пальцы Шейна скользят ему в волосы.       — Да, Холландер, — со смехом шепчет он, сдаваясь. — Я тебя трахну.       В его голосе звучит нежность, желание и особая нотка благоговения. Он до сих пор не может поверить, что это его… — этот потрясающий мужчина, который учит его язык и использует его как ключ. Подняв голову, он прижимается к приоткрытому рту Шейна своим.       

***

             Затем Шейн учится ругательствам, причём делает это вполне осознанно.              — Ты их часто используешь, — объясняет он.       Илья разражается весёлым самодовольным смехом. Это знакомая территория. Он учит его сначала самым грубым, потому что как же иначе? Он нарочито чётко произносит слова, приводит примеры и вообще превращает урок в представление.       — Конкретно это, — говорит он, довольный собой, — универсальное. На случай, если уронишь что-нибудь. Или промахнешься мимо ворот.       — Я не промахиваюсь мимо ворот, — говорит Шейн, одаривая его одновременно сердитым взглядом и улыбкой.              Два дня спустя Шейн роняет на кухне стакан. Он не разбивается, только облупляется, но звук достаточно резкий, чтобы напугать их обоих.       Шейн бормочет себе под нос:       — Blyat.       Илья смотрит на него во все глаза и озаряется беспомощной улыбкой — ослепительной, ошарашенной, исполненной гордости.       — Я люблю тебя, — говорит он, хватая Шейна за лицо и целуя везде, куда только может достать. Шейн смеётся и пытается вяло отбиться, но быстро сдаётся, весело морща нос, отчего россыпь веснушек сливается в единое целое.       

***

             Шейн учит слова для обозначения предметов. Кружка. Зубная щётка. Окно.       Илья наблюдает, как он обозначает квартиру словами, словно прокладывая новые маршруты в уме. Иногда Илья указывает на вещи и спрашивает: «Вот это?»       Некоторые слова запоминаются, другие словно бы ускользают между пальцев Шейна. Илья видит, как работает этот механизм концентрации, эта тихая перенастройка, когда Шейн пытается не перепутать слова «стул» и «стол».       — Мне ужасно жаль, что тебе приходилось переводить свои мысли все эти годы, — говорит Шейн. — Не могу даже представить, насколько это было утомительно.       Илья чувствует внезапное стеснение в груди. Шейн относится к изучению его языка как к акту любви, уважения. Никто раньше не прилагал таких усилий, чтобы так хорошо узнать Илью.       — Мой английский никогда не был таким плохим, как твой русский, — отвечает он, пытаясь разрядить обстановку шуткой, слишком ошеломлённый силой своих чувств.              Щеки Шейна краснеют.              — Пошёл ты, твой язык невозможно выучить. Я стараюсь изо всех сил.              — Da, kotik. — Илья обнимает Шейна и целует в висок. — Ya tebya lyublyu.       

***

             Шейн узнает слово, обозначающее очки, развалившись в субботний полдень на диване. Сначала он сопротивляется необходимости их надеть, щурясь на очередную свою хоккейную биографию, но наконец сдаётся, а Илья просто говорит:       — Ochki.       — Хм?       Илья постукивает пальцем под глазом.              — Значит очки.       — О. — Румянец разливается под веснушками Шейна, и он опускает голову, с улыбкой глядя на страницу.       Илья прячется за своим языком. Ты не представляешь, какой ты чертовски милый в своих очках. Это невыносимо. Не могу поверить, что ты у меня есть.              В глазах Шейна мелькает удивление.              — Что это значит?       — Ничего, — отвечает Илья по-английски и, не спрашивая разрешения, забирается Шейну на колени, наваливаясь на него всем своим весом и уже закрывая глаза. — Почитай мне.       — Я думал, мои книги скучные.       — Так и есть, — подтверждает Илья. — Идеально подходят для сна. Усыпят меня мгновенно.       Шейн даже не пытается назвать его говнюком, а просто прислоняет книгу к плечу Ильи, лениво перебирая его волосы пальцами свободной руки. Илья довольно вздыхает и слышит улыбку Шейна, когда тот начинает читать.              «У него приятный голос», — думает Илья, и постепенно сон одолевает его в перерывах между словами.       Таких дней, как эти, по-прежнему немного: медленных, ленивых, которые растягивают время и ничего от них не требуют. Но когда они случаются, Илья уверен, что именно так выглядит покой.       

***

             Одними из первых Илья учит Шейна оскорблениям.              — Чтобы использовать на Хейдене.       — Ты же понимаешь, что он ещё больше разозлится на тебя, если я начну обзывать его по-русски? — говорит Шейн, слегка приподняв уголок рта в улыбке.       Илья ухмыляется в ответ.              — Именно.       Он учит Шейна правильно произносить звуки и ставить ударение и тому, как одно и то же слово может быть игривым или резким в зависимости от интонации.              Несколько недель спустя, когда Илья рано утром крадёт его подушку, заграбастав её и утаскивая к себе, как трофей, Шейн бормочет одно из недавно выученных слов:       — Mudak.              Произношение немного хромает, особенно вкупе с милым канадским акцентом, но Илья всё равно радостно улыбается.              — Ты только что назвал меня мудаком, Холландер?       Он устремляется вперёд, используя всю силу конечностей и инерции, переворачивает Шейна на спину и набрасывается на него сверху, как борец, который годами ждал именно этого момента. Шейн издает удивленный возглас, а затем разражается смехом — настоящим, непринуждённым смехом, и от морщинок в уголках его опухших со сна глаз в груди Ильи расцветает что-то теплое и безрассудное. Боже, какой же он красивый в такие моменты.              — Я умираю, — объявляет Илья, хватаясь за грудь, словно его ударили ножом. — Это очень трагично.       Он драматично падает на Шейна бесформенной кучей, демонстративно изображая поражение, и утыкается лицом в его ключицу. Затем вздыхает, как человек, переживающий конец своей долгой и насыщенной жизни.       Шейн снова смеётся, на этот раз тише.       — Слезь с меня, — говорит он без всякого убеждения.              — Нет, — бормочет Илья. — Я мертв. Не могу двигаться. Придется остаться здесь навсегда.       

***

             Иногда Илья специально не переводит свои слова.       Он может сказать что-то тихо и быстро, а потом отказаться объяснять, смотря на попытки Шейна разобраться самостоятельно. Шейн ненавидит неполную информацию. Она его изводит.       Они в коттедже Шейна, разваливаются на противоположных концах дивана. Илья откидывает голову на подушки, даже не пытаясь притвориться, что сентиментальное чувство в груди не вызвано исключительно наблюдением за нахмуренным лицом Шейна, таким сосредоточенным и серьёзным в попытке разобраться в нём до конца.       Затем Шейн говорит:       — Думаю, это значит… ты скучаешь по мне.              — Да, — кивает Илья. — Так и есть.              Шейн принимает немного самодовольный вид, и Илья смотрит на него во все глаза, словно наблюдая за чудом.              — Я здесь, — говорит Шейн. — Нет нужды по мне скучать.       Илья издает низкое протяжное хмыканье:       — Мм, но ты так далеко. Idi ko mne.       Шейн знает эти слова. Иди ко мне. Золотистый свет лампы разливается по гостиной, заставляя глаза Шейна мерцать. Его губы изгибаются в полуулыбке, когда он скользит по дивану, перелезает через вытянутые ноги Ильи и устраивается у него на коленях.              Руки Ильи двигаются без колебаний, проникая под футболку Шейна — под его футболку — скользя по мягкой упругой коже талии. Его пальцы проникают под пояс шорт, под резинку трусов, с привычной лёгкостью впиваясь в изгиб ягодиц. Наклонившись, Шейн прижимается к его губам в слишком нежном на вкус Ильи поцелуе, заставляя его издать исполненный желания и слегка раздражённый звук.       — Пойдем в постель, — говорит он.              Шейн смотрит на часы.       — Ещё нет восьми.       — Хочу тебя трахнуть, — без обиняков заявляет Илья и нарочито потирается бёдрами о бёдра Шейна. — Когда мы закончим, как раз настанет твоё время ложиться спать.              Он захватывает ответный смех Шейна губами, проглатывая его и ощущая, как неистово колотится сердце. Это самое прекрасное из известных ему чувств.       

***

             Илья узнает, что Шейн помнит все, что он ему рассказывает.       Не всегда значения слов. Иногда только звуки — какие слова смягчают голос Ильи, а какие делают его более резким, громким, выразительным. Он узнает, что русский язык — не просто словарный запас, но и температура, насколько тёплым или холодным может быть предложение в зависимости от его произнесения.       Он помнит не демонстративно — не так, будто собирает доказательства или ведёт счёт. Просто тихо, преданно, как некоторые люди хранят засушенные цветы между страницами любимых книг.              Илья понимает это, когда нависает над спиной Шейна, крепко держа его за бёдра и обдавая затылок влажным дыханием, пока трахает его. Он бормочет совершенно бездумно; слова на русском вырываются наружу, потому что так бывает, когда он хочет слишком многого, когда он больше не переводит свои мысли.       Шейн реагирует мгновенно — он всегда так реагирует, когда Илья говорит свободно — его тело напрягается, дыхание становится прерывистым. Илья чувствует это повсюду: в спине Шейна, выгибающейся ему навстречу, в том, как он почти произносит его имя, но затем сбивается. Позже они лежат обнявшись, сонные и приятно опустошённые.              — Это слово, которое ты все время повторял — bol-shuh… — бормочет Шейн.              Илья улыбается.              — Bol’she.       — Bolsheh. Кажется, ты сказал его по телефону… После смерти твоего отца. — Он колеблется. — Что оно значит?       Комната словно накренивается. Внезапно Илья оказывается в том холодном, исписанном граффити виадуке в Москве, ощущая, как ветер пронизывает его насквозь, бетон холодит его тело через куртку.       — Это значит «больше», — тихо говорит он. — Мой брат… он… Он всегда чего-то от меня хотел. Хотел денег. Я давал ему так много, но этого никогда не было достаточно. Он постоянно твердил: «больше, Илья». Bol-she.              — О, — тихо протягивает Шейн, и его большой палец замирает на рёбрах Ильи. Лицо Ильи, должно быть, принимает серьёзный вид, и Шейн сразу же предполагает, что это его вина. — Прости, не хотел тебя расстраивать.       — Ты меня не расстраиваешь. — Илья откидывает волосы со лба Шейна. — Ты идеален.       Шейн выдыхает.              — Так когда ты это говоришь — во время секса — тебе нужно, чтобы я что-то делал по-другому?       — Нет, — без колебаний отвечает Илья и проводит пальцем по родимому пятну на ухе Шейна, слегка потянув за мочку. — Я не это имею в виду. Просто… даже когда ты целиком принадлежишь мне, я все равно хочу большего. Я не могу насытиться. В этом смысле я похож на своего брата. Эгоист.              Шейн накрывает щеку Ильи ладонью и смотрит ему прямо в глаза.              — Ты не такой, — говорит он. «Ты не такой, как твой брат. Ты не эгоист». Просто и ясно. Он нежно и уверенно целует Илью в губы. — Я люблю тебя.       Тогда Илью охватывает чувство смирения. С тех пор, как умерла его мать, никто не слушал его подобным образом. Не в тихие моменты, не в моменты уязвимости. С тех пор, как он покинул дом, никто, кроме Светланы, не слушал, как он машинально переходит на родной язык, когда слишком устал, чтобы быть кем-то другим, — и даже в таком случае это совсем другое. Совсем не так, как с Шейном.              — Я хочу того же. С тобой. Всегда, — шепчет Шейн, и на его прекрасном лице появляется лёгкая улыбка. — Bol’she.       Его акцент вплетается в слоги, пронзая сердце Ильи. Он перекатывается на Шейна, зарывается лицом в теплый, уютный изгиб его шеи и делает дрожащий выдох.       

***

             Шейн обнаруживает, что то, как Илья поднимает тяжести под хардкорный русский рэп, звучащий в его домашнем спортзале, — это самое сексуальное зрелище из всех, что он когда-либо видел.       Музыка слишком громкая для Шейна, но он не может отвести взгляд. Каждое сгибание бицепса, каждый контролируемый выдох вызывают дрожь по его спине. То, как напрягается челюсть Ильи от прилагаемого усилия, легкое выгибание брови в ответ на остроумную рифму, которую Шейн не понимает, то, как музыка, кажется, пульсирует в нём, как кровь — это гипнотизирует.       Пот покрывает кожу Ильи. Его мышцы набухают и блестят, вены выпирают на руках, кожа натягивается от силы, приобретённой тяжёлым трудом. Его майка облегает торс, влажные вьющиеся волосы откинуты назад от лба, и между подходами он издает тихое горловое бормотание, когда подпевает себе под нос, легко воспроизводя слова родного языка.              Прислонившись к дверному проёму, Шейн следит за каждым его движением, не в силах отвести взгляд. Сердце колотится в горле, жар разливается по груди и животу.              Илья выглядит невероятно сексуальным, и Шейну кажется, что он вот-вот взорвется. Он хочет, чтобы Илья прижал его к стене, хочет впитать весь этот жар и пот. Он готов опуститься на колени, сорвать с Ильи шорты и умолять его засунуть член ему в горло.       Илья ставит гантели на место и тянется за бутылкой с водой, выдавливая немного в рот. Когда их взгляды встречаются, ухмылка, которая расцветает на его губах, слишком понимающая и опасная в своей уверенности.       — Позже, — обещает Илья. Блядь, он слишком хорошо знает Шейна.              Шейн тихо вздыхает. «Этот мужчина. Этот. Мужчина».       Затем Илья неторопливо и уверенно приближается. Слова песни легко слетают с его губ, глубокие и слегка прерывистые от напряжения. Шейн не понимает их смысла, только чувствует, что Илья их подчёркивает, словно бы заявляя на них права.              Он останавливается совсем рядом— достаточно близко, чтобы Шейн почувствовал запах пота и мыла, достаточно близко, чтобы закончить фразу прямо напротив губ Шейна, так что слова растворяются в небрежном поцелуе с открытым ртом.       «Мой грёбаный мужчина, — думает Шейн. — Моймоймоймой».              Он кладет руки на талию Ильи, вцепляясь пальцами в ткань его майки, и Илья победоносно улыбается в ответ, словно только этого и хотел.       — Ты пришел просто поглазеть, — спрашивает он, всё ещё касаясь губ Шейна своими, — или собираешься присоединиться ко мне?       — Только если убавишь музыку.              — Нет. Я не такой странный, как ты, чтобы слушать подкасты во время тренировки.              — Они интересные, — возражает Шейн. — С ними можно чему-то научиться.       — Ладно, — вмешивается Илья, уже отмахиваясь от него. Он знает этот тон и знает, что, если сейчас же не прекратит, то Шейн пустится в долгую защиту своих скучных подкастов.       Когда Шейн отстраняется, словно собирается уйти, Илья смеётся, хватает его за талию и снова притягивает к себе, бесстыдно накрывая его ягодицы ладонями.       — Я немного убавлю громкость, — говорит он, игриво сжимая задницу Шейна. — Но только ради тебя, Холландер.       

***

             Илья понимает, что Шейна уже не так легко обмануть фразами на его родном языке.       Однажды вечером он сидит за кухонным островом Шейна, подперев подбородок рукой, и наблюдает, как тот с почти клинической аккуратностью сортирует остатки еды.       У Ильи щемит сердце, и он бормочет по-русски, невольно позволяя словам вырваться наружу.       Шейн замирает и поднимает взгляд. Илья видит, как он разбирает звуки, сверяя их с постоянно пополняющимся списком известных ему слов.       — Что это значит? — спрашивает он.       — Что ты скучный, — отвечает Илья.              Шейн хмурится.              — Нет, ты сказал не «скучный». Я знаю это слово.              — О? А как тогда сказать «скучный»?       — Skooch-nee.       Застигнутый врасплох, Илья тихонько смеётся.              — Да. Skuchnyy.       Он сползает со стула и обходит остров, сокращая расстояние с наигранной непринуждённостью. Достав из кармана телефон, он открывает приложение-переводчик и переключается на голосовой перевод.       Тихо повторяет ранее сказанное и нажимает на кнопку воспроизведения.              — Я обожаю тебя, — говорит голос.       Шейн смотрит на экран, затем на Илью. Выражение его лица немного меняется, словно мебель, передвинутая ровно настолько, чтобы привнести в старую комнату новый уют. Он медленно повторяет слова, проверяя их; слоги звучат немного неуклюже, и акцент неправильный, но тон голоса серьёзный.       Илья совершенно не в силах это вынести без полной потери чувства собственного достоинства.       — Не… — начинает Илья, уже беря лицо Шейна в ладони и касаясь тёплыми и нежными большими пальцами его скул, словно им там самое место.       Шейн распахивает глаза — большие, прекрасные и наполненные искренним любопытством.       — Что не?       «Не выставляй меня влюблённым идиотом. Не заставляй мое сердце метаться в попытках найти способ проникнуть из моей груди в твою. Не произноси этого так — так чертовски искренне — словно не знаешь, насколько это для меня опустошительно».       — Не коверкай мой язык, — говорит он вместо этого и сцеловывает улыбку с губ Шейна, словно повинуясь инстинкту или силе притяжения — словно у него просто нет другого выбора.       

***

             Шейн выясняет, сколько определений снега знает Илья.       Зима подступает к жилищу Ильи постепенно. Сначала свет становится слабым, словно разбавленным. Затем воздух становится холоднее. Наконец, наступает тишина — особая, давящая тишина, которая устанавливается по мере сокращения дней. Илья не столько отстраняется, сколько сжимается, как будто складываясь внутрь.       Однажды вечером они вполглаза смотрят прогноз — на заднем плане тихо вещает местный канал, на экране которого падает снег, — когда Шейн спрашивает его, как будет «снег» по-русски.       — Sneg. — Илья не отрывает глаз от телевизора. — Но их много.              — Много слов?       Илья кивает, и Шейн ждет продолжения.              — Есть porosha, — говорит Илья чуть погодя. — Это такой рыхлый снег, в котором следы как бы исчезают. — Он жестом показывает двумя пальцами, разглаживая невидимую поверхность. — Моей маме он нравился, — добавляет он тише. — Говорила, что мир снова становится чистым.       — Потом nast, — продолжает он. — Когда опять подмёрзнет. Выглядит безопасно, но можно сломать лодыжку.              Пауза. Взгляд в окно.       — Есть sugroby. Э-э… это бывает, когда ветрено? — Он смотрит на Шейна, ожидая правильного перевода.       — Снежные заносы? — предлагает Шейн.              — Да. Снежные заносы, — соглашается Илья. — Metel означает снежную бурю. Purga тоже означает снежную бурю, но сильнее, экстремальнее. — Снег, который стирает расстояние, улицы, голоса. Илья выдыхает через нос. — Хорошо подходит, чтобы спрятаться.       Шейн кивает.              — Значит, много снега.       Илья снова смотрит в окно, где снег падает ровным слоем, а затем опять на Шейна.              — Моей матери бы здесь понравилось, — говорит он и кладет руку на бедро Шейна. — Она всегда говорила, что зимой легче, когда кто-то ждёт тебя внутри.              Пальцы скользят по запястью Ильи, поднимая его руку и прижимая к теплым нежным губам Шейна.       

***

             Шейн узнает об уменьшительных именах.       Он замечает их в той лёгкой, едва уловимой манере, в которой Илья общается с любимыми людьми. Мягкое отрывистое окончание, которое он добавляет к имени Ани, когда играет с ней. Ласковое изменение имени товарища по команде после поражения, когда он капитан Илья Розанов. То, как голос Ильи почти незаметно меняется, становится ниже, теплее, словно само слово оборачивается тканью перед тем, как его произнесли.       Шейн всё это каталогизирует и расспрашивает Илью. Он хочет знать, что означают эти окончания, когда они используются, кто имеет право использовать какие из них. Он слушает объяснения Ильи, который развалился на диване и неопределённо жестикулирует, пожимая плечами так, будто в этом нет ничего особенного.              — Сами по себе они ничего не значат. Просто показывают больше… не знаю, привязанности?       Шейн понимает, что это не просто милые прозвища, а инструменты для формирования близости, способ облечь её в слова. Он учится различать игривые и почти священные, пробует форму произносимых слов.              Однажды ночью, когда в доме Ильи уже давно воцарилась тишина, Шейн лежит в полудрёме, прислушиваясь к его дыханию. Распластавшийся у него на груди Илья, тяжёлый и тёплый, рассеянно выписывает бессмысленные линии на его коже. Шейн наблюдает за медленным подъёмом и опусканием его спины и думает с какой-то осторожной уверенностью, что некоторые вещи заслуживают ответной реакции.       — Ilyushenka, — шепчет он.       Это слово едва ли громче шёпота, но Илья замирает.              Шейн не до конца это понимает — ни историю, вплетённую в это окончание имени, ни то, какой вес оно имеет. Он не знает, что именно это окончание использовала мать Ильи, шепча это имя ему в волосы, когда он был ещё совсем маленьким, так что его можно было держать на руках. Он не знает, что Илья много лет назад запрятал этот звук подальше в глубины своей памяти, будучи убеждённым, что он принадлежит жизни, к которой у него больше нет доступа.       Шейн знает только одно: это имя легко срывается с его губ, и Илья заслуживает того, чтобы услышать его снова от того, кто глубоко его любит.              Для Ильи этот звук словно открытая дверь, о существовании которой он и не подозревал. Внезапно ему вновь шесть лет, и он, маленький и дрожащий, стоит в узком пространстве тёмного коридора, в то время как гнев отца всё ещё эхом отражается от стен. Сердце сжимается от боли, которую пока невозможно выразить словами. Он отчаянно и инстинктивно ищет объятия матери и прячется в них. От неё пахнет ванилью. Её рука гладит его по волосам. Она шепчет его имя, словно обещание, что мир не рухнул.       Слезы наворачиваются на глаза Ильи, внезапные и горячие, размывая темноту. Ему даже не нужно моргать, чтобы они полились. Они свободно скользят по переносице и скапливаются на груди Шейна, который лишь крепче обнимает его в ответ.       Более двадцати лет спустя Илья находит то же утешение. Оно уже ждёт его там, где он его ищет.       

***

             Илья не знает, когда перестаёт проверять Шейна. Он не смог бы указать определённый момент или принятое решение. Они женаты уже десять лет, и все это время он говорит с Шейном по-русски каждый день. За эти годы привычка задавать Шейну вопросы просто исчезает. Однажды он перестаёт ждать характерной паузы или внимательного, задумчивого взгляда, свидетельствующего о попытках перевода. Он просто говорит — жалуется, шутит, переходит с английского на русский посреди предложения, как когда устал или доволен, больше не сдерживая себя.       И Шейн следует его примеру. Он всё ещё понимает больше, чем способен сказать. Он отвечает по-английски, когда его словарного запаса на русском недостаточно. По-русски, когда может, медленно и обдуманно, но уверенно. Он улавливает шутки Ильи и заканчивает предложение, когда Илья замолкает, отвлечённый тем, что тянется за пальто или ключами.              Каждый вечер, без исключения, Шейн тихонько желает спокойной ночи своей дочери на обоих языках. Лили Ирине Холландер-Розановой шесть лет, и она свободно говорит на обоих. Он называет её «solnyshko» или «lapochka», словно это для него нечто само собой разумеющееся. Она легко отвечает Шейну, не задумываясь переключаясь между языками, иногда мягко и уверенно поправляя его окончания. Шейн лишь улыбается и искренне её благодарит, словно быть учеником собственного ребёнка — это самый естественный и необыкновенный опыт на свете.       У неё чёрные волосы Шейна, его тёмно-карие глаза и — слава богу, думает Илья каждый день — его прекрасные веснушки. Но она, несомненно, и дочь Ильи: забавная, дерзкая, чувствительная, добрая.       Иногда Шейн задерживается в дверях их кухни или гостиной и наблюдает за ними вместе, чувствуя, как всепоглощающая любовь разливается по его телу: маленькие ручки Лили жестикулируют, её русская речь быстрая и уверенная, когда она разговаривает с Ильей, который легко отвечает ей, вставляя шутку и вызывая у неё нежный звонкий смех. Сердце Шейна расширяется настолько, что готово взорваться в груди, когда он видит, как Илья становится тем отцом, который нужен был ему самому.       — Ты слышал, что только что сказал папуля, папа? — спрашивает она Шейна с улыбкой, поднимая голову, когда он наклоняется, чтобы поцеловать её в макушку.       — Слышал, — отвечает он, нежно глядя на неё, затем на Илью, и улыбается. — Но он ошибается, у меня никогда не было слабого бэкхэнда.              Грудь Ильи распирает от какого-то тихого, но поистине всеобъемлющего чувства. Вот она, беглость речи — не идеальное произношение или безупречная грамматика, а ощущение того, что тебя видят и понимают.