Не в свой характер

Часы на комоде противно тикали который день. Князь Андрей все порывался выбросить их, спрятать с глаз долой, но вечно забывал, а потом снова приходил в свой кабинет ближе к ночи, ложился на узенький диван, бездумно глядел в потолок и слушал близкий говор часов, не имея сил встать, чтобы сделать с ними хоть что-то. Казалось, эти старые, никчемные часы имели непомерную силу над Андреем, приковывали его к месту, смешивали мысли. Болконский попытался вспомнить сегодняшний день. Он пытался начать новую книгу, бросил, долго смотрел на сад, в котором возились слуги, потом, кажется, решил заняться делами поместья... Ничего нельзя было разобрать дальше: туман, мягкий, спасительный, после — кабинет с часами, закатным солнцем и, в конце концов, поглощающей темнотой. Так проходили все дни, один за другим, без различия. Князь свел брови на переносице, морщась от головной боли. Рана, подаренная Аустерлицем, беспрестанно тянула. Где-то совсем близко раздался несмелый скрип, и кабинет озарился тусклым светом небольшой свечи. Андрей прикрыл глаза, прислушиваясь: верно, это был Пьер. Его ненароком тяжелые, торопливые шаги он знал наизусть. Никто не приглашал графа Безухова, писем Болконский не писал, кажется, несколько месяцев, и капля нелепого любопытства заставила его притвориться спящим, почти унизительно слабым в глазах друга. Пьер аккуратно поставил подсвечник на тумбочку, шепотом извинившись перед князем за вторжение. Он, стараясь издавать как можно меньше шума, присел на краешек стула возле дивана и затих, напоминая о себе лишь неспокойным дыханием. Андрей против воли улыбнулся. — Я не сплю, Пьер, — медленно сказал он, открывая глаза. — Простите меня, — Безухов склонил голову, по обычаю краснея щеками от стыда. — Я разбудил вас... — Вовсе нет. Мне только было интересно: зачем ты здесь? — Зачем? Князь, я волновался за вас, — Пьер посерьезнел, чуть поворачиваясь на стуле. Свет приятно ложился на его круглые черты , делая всю фигуру его мягче. — Вы не писали, и я спрашивал у всех, что с вами... — Мог бы сразу приехать ко мне, — прервал его Болконский. — Не хотел тревожить вас, но теперь... Оказалось, я бываю весьма нетерпелив, — Пьер улыбнулся. На его щеках проступили ямочки, стекла очков странно блеснули в полумраке. — Что ж, приехал бы днем, — Андрей отвел взгляд от друга. Что-то во всем его виде мешало князю, давило на больную голову еще сильнее. — Я бы встретил тебя как следует. — Нет-нет, — Безухов замахал руками, — я только хотел увидеть вас и уйти. Но вы не спите. — Не сплю. Повисла странная тишина. Пьер смотрел на Болконского, и некуда было спрятаться от его чистого, живого взгляда. Андрей прерывисто вздохнул. Говорить им было не о чем. — Что вас тревожит, князь? — тихо спросил Безухов, грустнея на глазах. — Ничего. — Не спорьте. Я плохо вижу, но я не слеп. Вы изменились, друг мой... И мне страшно от этого. — Я только повзрослел, не больше, — ровным голосом произнес Болконский, чувствуя исходящее от Пьера тепло. — На войне все взрослеют. Не тревожь себя попусту. — Вы не хотите говорить? — спросил Безухов прямо, раня своей честностью. Андрей не ответил. Он смотрел на Пьера, на этого удивительного, настоящего человека и гадал, что он, любящий всех на свете, видит перед собой. Того, кого нельзя любить? — Пускай, — согласился граф, прерывая молчание. — Не говорите ничего. Я только хочу, чтоб вы знали... Пьер накрыл его руку своей, большой и теплой ладонью, не сжимая, давая столько времени, сколько нужно. Андрей спустился взглядом туда, где соединились их руки, откуда по всему телу распространялась недоверчивая сонная нега. Нет, Безухов видел кого-то другого. Не князя Болконского, не героя Аустерлица. — Я буду здесь для вас, — проговорил Пьер, убирая свою руку. — Если вы не прогоните. Андрей вздохнул, покоряясь судьбе. Бог послал ему ангела-хранителя, смеясь над Болконским со своих небес. Только сейчас Андрей понял всю навалившуюся за день усталость, тяжелым пластом придавившую сверху. Сколько еще его графу придется ждать пробуждения князя? — Что ты, меня за изверга принимаешь? Останься, я прошу... Пьер радостно улыбнулся, даже не подумав встать и пройти в комнату, которую Болконский давно отвел для него. Он поудобнее устроился на стуле, ласково глядя на Андрея, как мать на нерадивое дитя, и замер, заметив, как веки князя медленно закрываются. Впервые в кабинете было тепло холодной летней ночью. Болконский повернулся на бок, на мгновение ощущая, как чужая рука поправляет его волосы. Узкий ненавистный диван казался царским ложем, а часов не было слышно, только ровное дыхание и поскрипывание стула.