Два гения и лисья нора

Тишина в комнате была звенящей, нарушаемой только стуком клавиш под пальцами Эла и легким шуршанием карандаша Лайта по бумаге. Лайт сосредоточенно выводил линии не схемы заговора, а изгиб лифа. В его альбоме рождался эскиз вечернего платья — дерзкое слияние европейского кроя с японской символикой, где вместо цветов сакуры по подолу бежали стилизованные следы лисьих лап. Дом моды назывался «Kitsune No Yume» («Лисьи Сны»), и его анонимный креативный директор был загадкой индустрии. — Вы все еще этим занимаетесь, — констатировал Эл, не отрываясь от экрана, где он строил график смертей Кира. — В перерывах между управлением теневой империей и доказательством мне своей невиновности. — Дизайн успокаивает нервы, — отозвался Лайт, добавляя тень складке. — И приносит доход. «Лисьи Сны» спонсируют сеть приютов в Юго-Восточной Азии. Это хороший баланс. Эл что-то пробормотал насчет «эстетического отмывания денег», но замолчал, почуяв то же, что и Лайт — едва уловимое изменение в воздухе. Не взлом. Не вторжение. Это было похоже на то, как пространство само решило прогнуться под чьей-то невыносимой… потребностью в зрелищах. Свет погас. Но не погас, а преобразился. Люминесцентные лампы сменились теплым, живым сиянием десятков восковых свечей, возникших из ниоткуда и расставленных по полкам и столам. Воздух наполнился густой симфонией запахов: сдобная выпечка, ваниль, корица, что-то наваристое и мясное, и… тончайший аромат дорогого чая. Прямо в центре комнаты с глухим стуком материализовался тяжелый дубовый стол, уже накрытый скатертью с вышитыми лисами (Лайт бегло отметил про себя, что это прошлогодняя коллекция, и вышивка могла бы быть и тоньше). И затем началось шоу. Первым, словно торпеда в фартуке, ворвался Иван Гончаров. Его лицо было красно от усердия, в руках он сжимал огромную, дымящуюся кастрюлю, от которой исходил божественный, сметанно-мясной дух. — Борщ! — рявкнул он на весь кабинет, ставя кастрюлю на стол с таким грохотом, что вздрогнули мониторы Эла. — И второе готовится! Знаю я вас, гениев, с посаженными желудками! Все на диете из сахара, кофеина и паранойи! Непорядок! Будут есть как люди! За ним, подобно урагану в клетчатом пальто, влетел Рампо Эдогава. Он сбросил с плеча гигантский мешок, из которого на пол высыпалась лавина книг в темных, потертых переплетах. Все — детективы. Все — авторства «По-куна». Настоящие, не зачарованные. — ДЛЯ УМА! — прокричал Рампо, не глядя ни на кого, и принялся вытаскивать из недр своего плаща коробки с пирожными, безе, макаруны и один исполинский торт в виде уменьшенной копии Биг-Бена, сделанный, по всей видимости, из шоколада и марципана. — А ЭТО ДЛЯ ЖЕЛУДКА! Следом, неспешной, театральной походкой, вошел Дазай Осаму. В одной руке — футляр с чаем такой степени редкости, что за него можно было купить небольшую яхту. В другой — он размахивал белым флагом, на котором было вышито: «Мы пришли с миром (и калориями)». — Капитуляция перед лицом вселенской скуки! — возвестил он. — Мы сдаемся и приносим дары! Чай «Серебряные иглы» — чтобы подсластить горечь ваших взаимных подозрений! И себя, как живое украшение стола! И, наконец, бесшумно, как воплощенная тишина, в дверном проеме возник Федор Достоевский. Он ничего не нес. Его темный, неподвижный взгляд скользнул по комнате, задержавшись на Эле с леденящим любопытством. Он был якорем, вокруг которого кружил этот кулинарно-книжный хаос. Эл замер, вжавшись в кресло. Его мозг, привыкший к двоичной логике и криминальным профилям, дал сбой. Гончаров (помощник Достоевского, Крысы). Рампо (ВДА). Дазай (ВДА, бывш. мафия). Достоевский (Крысы, террорист). Вместе. Мирно. Готовят обед в его оперативном центре. Это нарушало все законы вероятности и здравого смысла. — Вы… — начал он хрипло. — Лазейка в системе безопасности, — бодро пояснил Дазай, заваривая драгоценный чай в… электрическом чайнике Эла, предварительно выплеснув оттуда старый кофе. — Наш Лайт-кун, в свойственной ему манере предвосхищения, оставил парочку… экстренных выходов. На случай, если с ним снова приключится что-то невежливое. Вроде наручников. Лайт закрыл лицо руками. — Это было на случай пожара, ядерного удара или зомби-апокалипсиса! — А разве интеллектуальный голод и тоска — не катастрофа? — парировал Дазай, разливая чай по чашкам Ватари. — Мы здесь, чтобы спасти ваши мозги от атрофии! И желудки тоже! Иван, пирожки! Гончаров, тем временем, выложил на блюдо гору румяных, дымящихся пирожков. Непреодолимый, согревающий душу аромат печеных яблок и корицы заполнил комнату. — С яблоками! — с неподдельной гордостью заявил он, пододвигая блюдо к Лайту. — Сам пек. Ты же их, кажется, предпочитаешь. Лайт, несмотря на весь ужас и смущение, не удержался. Он взял пирожок. Откусил. Его глаза на мгновение закрылись от чистого блаженства. — Идеально, Ваня . Спасибо. — Вот видишь! — торжествующе обернулся Гончаров к Элу. — Ему нравится! А ты сидишь, как сухарь! На, попробуй, славянская душа тебя спасет от английской чахлятины! И он шлепнул горячий пирожок прямо на свежераспечатанную диаграмму связей Эла. Эл уставился на яблочное пятно на своем безупречном графике. Его системы обработки реальности зависли. Рампо, усевшись прямо на пол, спиной к торту-Биг-Бену, начал поглощать эклеры, заедая их страницами из По. — ПЛОХАЯ ЗАГАДКА, — объявил он, с хрустом перелистывая страницу. — УБИЙЦА С ПЕРВОЙ ГЛАВЫ. НО ПОНЧИК ХОРОШ. Федор, наконец, заговорил. Он подошел к столу, взял чашку чая и сел напротив Эла, как на дуэль. — Вы простите наше вторжение, Рюдзаки, — его голос был тихим и вежливым, как скольжение ножа по шелку. — Но наш общий друг пропустил уже два собрания. Без его… уравновешивающего присутствия наши беседы грозят скатиться либо в банальность, либо в преждевременное воплощение некоторых апокалиптических сценариев. От скуки. — Мы пришли за нашим арбитром, — кивнул Дазай. — И… ну, познакомиться с человеком, который ухитрился так надолго завладеть его вниманием. Вы даже не представляете, как нам было любопытно. Так сказать, провести полевую оценку угрозы. Эл медленно перевел взгляд с испорченной диаграммы на Лайта. — «Арбитр»? «Угроза»? — О, у него много ролей, — весело сказал Дазай. — «Балансир», «Теневой банкир», «Анонимный гений от кутюр»… Кстати, Лайт-кун, покажи ему новые эскизы! Он же не видел твоих «Лисьих Снов»! Это же искусство! Лайт, побагровев, попытался прикрыть альбом, но Дазай был проворнее. Он выхватил скетчбук и развернул его перед Элом. — Смотри! Фьюжн кимоно и вечернего платья! Лисьи мотивы! Он этим летом заставляет Париж и Милан рыдать от восторга, а мы тут сидим в одном и том же пальто. Позор. Эл смотрел на эскизы. Они были не просто хороши. Они были гениальны. Сложные, дерзкие, с темной, хищной элегантностью, которая странно резонировала с тем, что он теперь знал об авторе. Еще один пласт. Еще одна невероятная реальность. — Вы… — он сглотнул. — Ваш дом моды известен в Европе. — «Kitsune No Yume» входит в топ-5 самых влиятельных молодых домов, — сухо отметил Лайт, забирая альбом. — Это эффективный бизнес. — И отличная отдушина! — добавил Дазай. — А теперь, детектив, вопрос на миллион: пока наш Лайт сидел здесь и придумывал новые фасоны, в мире: сменилось правительство в одной беспокойной стране (без кровопролития), лопнули три финансовые пирамиды (слишком жадные) и была предотвращена одна весьма дурацкая торговая война (путем компрометации ключевых лоббистов). Как думаешь, чьих рук дело? Подсказка: не руки, держащей тетрадь. Эл замер. Он смотрел на Лайта, который с деланным равнодушием доедал пирожок, но в его глазах стояла тихая ирония. — Вы… исправляете мир… между делом? — прошептал он. — Поддерживаю равновесие, — пожал плечами Лайт. — А шью, чтобы не забывать, что в мире есть что-то кроме грязи, денег и секретов. Красота — тоже вид баланса. Тишину нарушил только чавкающий Рампо и бульканье борща. Эл смотрел на террориста, попивающего чай; на гения-обжору; на фанатичного повара-террориста №2; и на циничного артиста, восхищающегося кроем платья. И в центре — на юношу, который был осью этого безумия. В этот момент дверь отворилась, и на пороге появились остальные члены группы поимки Киры: Мацуда с круглыми от ужаса глазами,  Идеалист (Моги) и ветеран Айдзава. Они застыли, созерцая пиршество в святая святых своего расследования. — Что… что происходит? — выдавил Мацуда. — Обед, — невозмутимо ответил Дазай. — Присоединяйтесь! Иван, хватит ли борща на всех? — На армию хватит! — рявкнул Гончаров, уже разливая суп по мискам, явно прихваченным из штабной кухни. И, словно завершая картину абсолютного абсурда, в дверном проеме возник Дзено. Он стоял молча, его лицо было бесстрастно. Он кивнул Федору, затем — Лайту, и произнес, обращаясь ко всем и ни к кому: — Информация от Ищеек. Движение. Не ваше. — Он бросил конверт на стол рядом с тортом-Биг-Беном. — Для Ягами Лайта. Все затихли. Даже Рампо перестал жевать. Лайт взял конверт, вскрыл. Прочитал. Его лицо стало каменным. — Новый игрок, — сказал он коротко. — Не Крысы, не Мафия, не ВДА. Кто-то… старый. Очень старый. И проявляет интерес к «уникальным биологическим активам». Им нужны эсперы. Особенные. Его взгляд встретился со взглядом Эла. В глазах детектива уже не было шока или растерянности. Был холодный, ясный огонь понимания. Угроза была реальной, внешней и касалась его… консультанта. Его Лайта. — Детали, — потребовал Эл, отодвигая тарелку с пирожком (но не выкидывая его). Лайт протянул ему листок. Их пальцы едва коснулись. Искра. Микроскопическая, но Эл ее почувствовал. Он отдернул руку, смущенный больше, чем от вторжения армии гениев. Дазай, наблюдавший за этим, ухмыльнулся. — О-хо! Партнерство крепчает! Ну что, господа, кажется, наше скромное собрание перерастает в оперативное совещание. Может, все-таки попробуем борщ, пока он не остыл? А то Иван расстроится. И в этот момент Лайт, глядя в холодные, сосредоточенные глаза Эла, понял: сахарные пирамиды рухнули навсегда. На их месте возникло что-то новое. Хрупкое. Странное. Возможно, даже опасное. Но бесконечно более интересное. А Эл, разрываясь между желанием арестовать всех присутствующих и необходимостью прочесть донесение Дзено, взял, наконец, пирожок и откусил. Он был чертовски вкусным. Как и этот новый, невероятно сложный мир, в котором ему пришлось оказаться. Мир, где его главный подозреваемый оказался центром вселенной, которую теперь предстояло защищать.