В нескольких дюймах (Inches Away)

Майлзу Куоритчу не место на Пандоре. Он это знает. Знал всегда. Трудно это игнорировать, когда куда бы он ни пошёл, лес ощетинивается в ответ: глаза следят за ним, клыки обнажаются, луки поднимаются чуть выше, чем дозволяет дружелюбие. Его не связывают и не держат под охраной, но он никогда не бывает один. На’ви наблюдают за ним с терпеливой осторожностью, будто ожидая момента, когда он наконец оступится и докажет, что они были правы. И Майлз их не винит. Он быстро понимает, где стоять ему позволено — а где нет. Узнаёт, какие тропы становятся тише под его шагами, а какие лишь обостряют напряжение в воздухе. Он спит на краю лагеря, под открытым небом, или не спит вовсе. Ест, когда еду кладут ему в руки, и не задаёт вопросов, когда этого не происходит. Так проходят недели, или месяцы. Время теперь странное. Всё теперь странное. Он помогает, потому что больше нечего делать. Он носит, он разведывает, он идёт туда, куда велит Джейк. Он выучивает вес лука, язык ветра, и то, как разговаривает земля под ногами за мгновение до опасности. Он сбрасывает последние остатки человеческого, даже и не помня, когда снимал их с себя. Его тело учится быстрее, чем когда-либо умел его разум. Он теперь почти не говорит — тише, чем был раньше. Как огонь, тлеющий до углей. Всё ещё опасный и горячий, но… приглушённый. Усмирённый. И Джейк — повсюду. Голос Джейка, отдающий приказы. Присутствие Джейка за спиной, сбоку. Взгляд Джейка, всегда на нём, но не такой, как у остальных. Просто… наблюдающий, просто рядом. Настоящий, невозможный. Иногда его глаза смягчаются, а затем сразу же становятся острыми. Словно он борется с чем-то внутри себя; словно он сделал выбор и только теперь начинает понимать, чего он ему стоит. Майлз не знает, что, чёрт возьми, с этим делать. Он видит конфликт так же ясно, как и день: напряжение в плечах Джейка, как сжимается его челюсть, как вина иногда мелькает на его лице, когда он думает, что Майлз не видит. Майлз не знает, откуда это берётся — знает только, что всё это всегда почему-то возвращается к нему. И в некоторые дни он задумывается: а не жалеет ли Джейк, что спас ему жизнь? Но потом Джейк снова держит его рядом, охотится с ним, доверяет свою спину. Значит, дело не в этом. Было бы проще, если бы Джейк его ненавидел. Если бы всегда держал между ними нож. Если бы Джейк смотрел на него так, как смотрят все остальные. Но он не смотрит. А Майлз не знает, что делать с жизнью, которую у него не отняли. С жизнью, которую теперь нужно жить — с той, что должна была закончиться. Единственная причина, почему он всё ещё здесь — Джейк спас ему жизнь. Поймал его во второй раз за тот день, когда что-то жестокое и ужасное в нём наконец обратилось внутрь и толкнуло его к краю, к прыжку. Единственная причина, почему он остался — не знал, что ещё ему, блять, делать с самим собой. Джейк сказал ему, что он может уйти, потому что он не пленник. Сказал, что он может пойти искать свою безумную женщину, и что в этот раз он за ним не погонится. Сказал, что если бы хотел смерти Майлза, тот был бы уже мёртв. Но он принимает решение оборвать круг насилия прямо здесь и доверяет Майлзу сделать правильный выбор. Что, конечно, совершенно неразумно с его стороны. Ожидать, что Майлз Куоритч поступит правильно. Но поиски Варанг больше не манят так, как прежде — не после того, как всё, что они построили, сгорело дотла; восстанавливать это кажется бессмысленным, изматывающим. А эта игра в кошки-мышки, в которую они с Джейком играли так долго, выдохлась, вся истончилась где-то по дороге. Майлз даже не помнит, когда потерял её причину — только то, что потерял. Потерял и интерес к ней тоже. Особенно когда Джейк продолжает смотреть на него этими большими печальными глазами, словно искренне верит, что для него ещё возможно что-то лучшее. Словно Майлз всё ещё может измениться. Словно он не является именно тем, кто он есть. А Майлз… не хороший человек. Никогда им не был. Но он может притвориться, если обстоятельства потребуют. К тому же, не то чтобы ему есть куда идти. Он уже не уверен, что вообще хочет куда-то идти. Не уверен, в чём теперь его цель, или почему Джейк держит его рядом, когда каждый на’ви в радиусе пятидесяти шагов лишь скалит на него клыки. Кроме Паука — но у него нет клыков. И кроме Джейка, у которого они очень даже есть. Джейк сказал ему, что ему дали новые глаза. Сказал, что пора их открыть. Так что, может быть, он наконец начинает видеть — впервые — в этой новой жизни. В этом втором шансе. Или в третьем. Или в четвёртом. Он уже сбился со счёта, сколько шансов ему дал Джейк Салли. И, возможно… возможно, он немного благодарен за это. За жизнь, которую дал ему Джейк. Возможно, с ней ещё можно что-то сделать. И потому, когда Джейк зовёт его сейчас — он идёт. Он следует за Джейком в облака, их икраны взмывают высоко в небо, шумно и игриво щёлкая челюстями друг на друга. Он следует за Джейком в тенистую пасть пещер наверху и на миг задумывается, зачем вообще они здесь. Он следует за Джейком до тех пор, пока тот внезапно не останавливается и не разворачивается так резко, что Майлз теряет равновесие. Но Джейк ловит его. Не отпускает, даже когда Майлз снова твёрдо стоит на ногах. Рука Джейка сжимается на его предплечье, пальцы впиваются в мышцу, и что-то в его лицо заставляет Майлза замереть. Снова этот взгляд. Он отмечает напряжение в плечах Джейка, складку между бровями; то, как учащается его дыхание, будто в этой красивой голове прямо сейчас решаются сложнейшие мысленные уравнения. И эти глаза, эти янтарные глаза, устремлённые на него с явным намерением, сосредоточенные настолько, что, кажется, могут прожечь его насквозь. Майлз чувствует это ещё до того, как Джейк что-либо делает. Что-то острое и электрическое — как треск грозы в воздухе, как привкус холодного металла на языке. Но дождя, вроде как, не обещали. Джейк рывком притягивает его ближе, втягивает в своё пространство, пока они не оказываются лицом к лицу, и снова приковывает этим взглядом. И так близко Майлз видит с пугающей чёткостью — Джейк не нервничает и не сомневается, не разрывается от неуверенности. Он в предвкушении. И что-то внутри Майлза расслабляется от этого осознания. Он не может сдержать ухмылку, медленно расползающуюся по лицу, обнажающую зубы и клыки. Рука Джейка всё ещё сжимает его предплечье, когда Майлз поднимает свою, скользя пальцами к его локтю и притягивая ближе на одном только инстинкте. Его взгляд падает на чуть приоткрытый рот Джейка, и он наклоняется, достаточно близко, чтобы остался всего дюйм для— Джейк толкает его назад. Майлз отшатывается вглубь пещеры, скребя босыми ступнями по камню. Но Джейк его не отпускает, сжимая его запястье железной хваткой. Майлз приподнимает бровь, наклоняет голову набок и изумлённо усмехается. Этот мальчишка его до могилы доведёт. Джейк идёт за ним, и снова останавливается. Просто стоит и смотрит, старательно сохраняя своё нейтральное лицо. Майлз выдерживает взгляд пару секунд, затем ухмыляется и пробует снова, ведя свободной рукой к боку Джейка, чтобы схватить— И Джейк опять его отталкивает. На этот раз он впечатывается спиной в стену пещеры. Майлз охает, но звук едва успевает сорваться с губ, как Джейк уже здесь, внезапно и слишком близко, прижимает к стене его руку рядом с головой, переплетая их пальцы и дыша быстро и тяжело. Теперь они полностью поглощены тенью. И одни, совершенно. Вторая рука Джейка скользит с запястья Майлза на его грудь, останавливаясь прямо над сердцем, и просто ложится там. И Майлз ненавидит, как быстро оно бьётся, как всё очевидно, как Джейк наверняка чувствует каждый удар под своей ладонью. К чёрту. Майлз всё равно двигается — а что ему, собственно, уже терять? Его рука находит талию Джейка и крепко сжимает её, пока другая остаётся прижата к камню. Он осторожно подаётся ближе, отрывая голову от стены, целясь в его рот— И вновь Джейк останавливает его ладонью в грудь. Жёстко, окончательно. Лицо Майлза, наверное, проходит через все известные ему эмоции за следующие несколько секунд — от желания к раздражению, обратно к желанию, а затем к чему-то более тёмному и тяжёлому, к какому-то мучительному смирению. Брови хмурятся и поднимаются, хвост хлёстко бьёт по стене и по ноге Джейка в резком, беспокойном отчаянии. Он откидывает голову назад и прижимается к камню, выдыхая через нос. Он ничего не делает одно мгновение. Просто дышит, глядя на Джейка, который не сдвинулся ни на дюйм. Джейк смотрит на него в ответ. Когда Майлз пытается в последний раз, Джейк прерывает его тихим, напряжённым: — Не так. Просто выбрасывает фразу и оставляет её между ними. И просто ждёт. Будто у Майлза есть хоть какое-то представление, что всё это, блять, значит. Но Джейк ждёт; наблюдает за ним с чем-то оценивающим во взгляде, будто взвешивает. Его рука скользит с груди Майлза вверх, к его лицу, движение мягкое и осторожное и— И… ох. Майлз понимает. Джейк хочет, чтобы он был нежным. Или, по крайней мере, чтобы он притворился. Майлз сглатывает. — Джейк… — зовёт он тем низким голосом, который сводит Джейка с ума. И это так. Глаза Джейка закрываются, а рот приоткрывается на дрожащем вдохе, брови сходятся словно ему больно, словно он проигрывает бой самому себе. Он выглядит потрясённо. Он выглядит красиво. Поэтому Майлз наклоняется снова, на этот раз медленнее, уже готовый к отказу, ожидающий стены и приученный останавливаться на полпути— Но ничего не происходит. Он всё равно замирает, останавливаясь в считанных дюймах от лица Джейка, чьи глаза всё ещё крепко зажмурены, а челюсть сжата. Майлз держит себя там усилием воли, пока дыхание сплетается в узкой полоске воздуха между ними, обжигающее, общее и невыносимое на коже друг друга. Майлз ждёт. Спустя мгновение Джейк открывает глаза. Они расширенные. Разрушенные. Каким-то образом он выглядит ещё более измученным, чем всего минуту назад, и на полсекунды Майлзу кажется, что Джейк сейчас  действительно заплачет— Но затем рот Джейка наконец прижимается к его. Наконец целует его. И это гораздо лучше, чем Майлз когда-либо позволял себе представить. Губы Джейка мягкие и неторопливые, такие нежные, что что-то в груди Майлза болезненно щемит. Он стонет в поцелуй практически сразу же, открыто и в забытии, давая инстинкту взять верх раньше, чем успеет вмешаться его разум. Какое-то время он позволяет Джейку вести и быть таким же нежным и бережным, насколько тот хочет, подстраиваясь под заданный им ритм. Даёт их губам изучить друг друга, даёт напряжению истончиться и задрожать между ними. Но вечно он так продолжать не может. Рот Майлза скользит к челюсти Джейка, затем ниже, к изгибу его шеи; он прижимается и ведёт языком, слегка царапая зубами так, чтобы Джейк ахнул и запрокинул назад голову со звуком, который сразу же бьёт Майлза прямо в пах. Он прикусывает нежную кожу, оставляя после себя тепло, дыхание и метки. Джейк теперь стонет в открытую, и Майлза прошибает насквозь. Он снова находит губы Джейка и целует их так, будто заявляет на него свои права. Майлз притягивает его ближе за талию — кожа к коже, грудь к груди, их сердца колотятся. Он высвобождает вторую руку из хватки Джейка и кладёт её ему на горло, на челюсть, куда угодно, куда Джейк ему позволит. Пальцы сильнее сжимают талию, потом скользят к бедру, сжимают ягодицу и опускаются ещё ниже, подтягивая ногу Джейка вверх и закидывая её себе на бок, фиксируя её там. Он чувствует, как сильно Джейк хочет его, как сильно он возбужден. Чувствует это даже сквозь их набедренные повязки, которые уже ничего толком не скрывают. Чувствует это по тому, как Джейк прижимается ближе, жадно, как трётся о него, вероятно, даже не осознавая этого. Майлз инстинктивно отвечает, подаваясь бёдрами вперёд, заглушая прерывистые звуки Джейка своим ртом. Он сдерживает собственный стон и сильнее сжимает ладонь на горле Джейка, напоминая ему, в чьих он сейчас руках — и Джейк снова издаёт этот звук, рвано и сдавленно, переходя почти на хрип. Боже, Майлз мог бы жить лишь на одном этом сладком звуке. Он просовывает руку под повязку Джейка, вытаскивает уже пульсирующий член, затем освобождает свой и обхватывает ладонью их обоих, уверенно лаская и сжимая, двигая ей по всей длине; выступившая смазка покрывает их обоих, усиливая трение. Они отрываются друг от друга лишь на миг — Джейк утыкается лбом в лоб Майлза и судорожно дышит ему прямо в рот, прикрыв глаза. Каждый его выдох едва касается губ Майлза, и он ловит их все, крадёт и преследует. Руки Джейка дрожат, он вцепляется в него так, словно едва сдерживается, пока Майлз продолжает ритмично двигать рукой. Джейк стонет и лихорадочно вжимается в него, практически оседлав Майлза одной ногой; он двигается так, будто теряет равновесие, и Майлз реагирует не думая: расставляет ноги шире и крепче обхватывает его, удерживая на месте. Джейк снова толкается вперёд, теперь уже отчаянно, в погоне за трением, за разрядкой, и его стоны тонут в губах Майлза. — Чёрт, детка… — выдыхает он в ответ, не в силах сдержаться. — Какой же ты… хороший. Майлз ускоряется, дрочит им обоим, забыв обо всем, и откидывает голову на камень, чтобы видеть лицо Джейка во всех деталях. Он жадно ловит ртом воздух, наблюдая вблизи, как Джейк рассыпается прямо у него на глазах: клыки обнажаются, лицо искажается, а всё тело натягивается, словно тетива перед выстрелом. Этого слишком много. Ничтожно мало. Всё разом. И Майлз мог бы продержаться дольше, хотел бы — лишь бы получить ещё больше, больше Джейка, удерживать его там, на этой прекрасной грани, но Джейк снова двигается, прижимается головой к стене рядом с Майлзом и издаёт низкий, гортанный звук прямо ему в ухо — такой громкий, такой горячий, такой идеальный — и Джейк кончает, пачкая его ладонь и их члены, и Майлз, в конце концов, всего лишь человек. Он закрывает глаза и работает рукой ещё яростнее, вытягивая из Джейка каждую дрожь, каждый из тех прекрасных звуков, что он издаёт, до самого последнего. А затем Майлз кончает и сам — его пальцы зарываются в волосы Джейка и прижимают к себе ещё сильнее; он бормочет какую-то бессвязицу и непристойности ему в самое ухо, потому что просто не может ничего с собой поделать. Волна наслаждения накрывает его резко и оглушающе, вырываясь наружу, и он кончает с именем Джейка на губах и горьким послевкусием на языке, словно пепел, потому что Джейк отстраняется почти сразу же, отворачивается от него, и тепло исчезает отовсюду: из пространства рядом с Майлзом, из его груди, из него самого. И в тот же миг воздух вдруг становится холодным. Майлз смотрит, как Джейк, пошатываясь, уходит всё дальше, почти к самому краю обрыва. Он зовёт его раз, другой, но Джейк не отзывается. Майлз в сердцах ругается сквозь зубы, наспех заправляет себя обратно в повязку и бросается следом за ним. Когда Майлз настигает его, Джейк уже сидит неподалёку от края. Плечи его поникли, а дыхание всё никак не придет в норму. Джейк застыл, уставившись куда-то в пустоту перед собой и подчёркнуто избегая его взгляда. Майлз на миг замирает, глядя на него: он видит знакомое напряжение в плечах Джейка и то, как судорожно вздымается его грудь. Его челюсть сжимается. Майлз переводит взгляд на бескрайние просторы Пандоры, выжидает несколько секунд, а затем всё равно опускается рядом. Какое-то время они сидят в тишине, нарушаемой лишь жужжанием насекомых и далёкими криками икранов. Ветер пробирается сквозь распущенные волосы Джейка, приподнимая их, и Майлзу приходится бороться с искушением снова протянуть руку и зарыться пальцами в эти пряди, которые он теперь знает на ощупь. И это знание уже не вытравить из памяти так просто. Но Джейк всё так же не смотрит на него, его лицо остается безучастным и непроницаемым. Закрытым. Майлз выдыхает — тишина ему уже осточертела, — и пробует единственным известным ему способом. — Поговори со мной, Салли. — Он толкает Джейка ступнёй в бедро. Джейк слегка покачивается, словно опавший лист. — Скажи, что не так. Ничего. Джейк даже не моргает. И Майлз чувствует, как его терпение тает с каждом секундой. — Что, опять твоя грёбаная вина? — рычит он, повышая голос и толкая Джейка в плечо. — Что на этот раз? То, что ты изменяешь своей красавице-жене со старым врагом, которого давным-давно должен был прикончить? Слова срываются с его губ, острые и ядовитые, обжигая язык. И Майлз, возможно, пожалел бы о них, если бы они наконец не сработали. Джейк поворачивает голову и смотрит на него. В его глазах вспыхивает ярость, неприкрытая и первобытная. Майлзу плевать. Он примет всё, что Джейк готов ему дать. — Ну и что, Джейк? — подначивает он. — Что было, то было. Будешь теперь дуться, как ебучая тряпка? Рот Джейка распахивается, клыки хищно сверкают, будто он вот-вот зарычит. Его зрачки сужаются, и вся ярость фокусируется только на Майлзе. Это его единственное предупреждение. Всё сливается в одно резкое, размытое движение, и внезапно, Джейк уже наваливается сверху, вжимая его в камень всем своим весом. Майлз с силой ударяется спиной о пол пещеры, и из его лёгких вышибает весь воздух. Джейк нависает над ним с искажённым лицом, дышит горячо и тяжело, — и Майлз даже не может понять: то ли он шипит, то ли хрипит. Они сцепляются на холодном камне, перекатываясь и толкая друг друга, их конечности переплетаются, сковывая обоих; руки впиваются в запястья и предплечья, мышцы напрягаются до предела, а сдавленные хрипы и рычание срываются с губ каждый раз, когда они снова и снова впечатывают друг друга в скалу. В конце концов Джейк снова оказывается сверху, прижимая его намертво. Майлз знает, что он сильнее. Знает, что может перевернуть всё в один миг, легко вернуть контроль и вжать Джейка в землю. Победить. Но Джейк сейчас — само первобытное неистовство: дикий, пылающий, почти задыхающийся. И, возможно, Майлзу нравится, что он единственный, кто может довести Джейка до такого состояния. Единственный, кто может разжечь в Джейке этот огонь, так разъярить его. Только он. Джейк смотрит на него сверху вниз так, будто не знает, что с ним делать. Будто не знал никогда. Будто до сих пор не решил. И Майлз не сопротивляется. Вместо этого в груди у него что-то болезненно сжимается — старая, уродливая и жестокая боль, зарытая глубоко и давно забытая, пробуждающаяся вновь, саднящая и живая. — Да убей ты меня уже, Джейк! — кричит он ему в лицо. — Может, хоть тогда тебе полегчает! Майлз прижат весом Джейка, его взглядом, его выбором. Джейком. Джейк-Джейк-Джейк. Майлз всё ещё помнит его — того, прежнего. Когда морпех смотрел на него снизу вверх своими ярко-голубыми глазами, по-детски восторженно. Когда они сражались за общее дело. Когда Майлз ещё доверял ему. А потом перестал, а потом снова начал, и вот — они здесь. Где бы это «здесь», мать его, ни было. Джейк просто снова смотрит на него так, будто ему больно. Затем в его глазах что-то меняется, так неуловимо, что Майлз едва успевает это заметить. Хватка на его запястьях слабеет, самую малость, и из груди Джейка вырывается одиночный беззвучный всхлип. Майлз удивлённо вскидывает брови. Иногда он, честно, просто диву даётся с Джейка. Одна рука Джейка скользит по предплечью Майлза вверх и ложится ему на щёку — как перо, невесомо и едва ощутимо, чуть подрагивая. И на секунду Майлз забывает, как дышать. — Ты такой сложный, мальчик мой, — шепчет он, и лицо Джейка так близко, что Майлз снова чувствует его тёплое дыхание на своей коже, теперь уже знакомое, желанное. Майлз поднимает руку, запускает пальцы в волосы Джейка, путается в мягких прядях, а затем накрывает ладонью его затылок, задевая большим пальцем кожу, ощущая быстрый, сбившийся пульс под ней. — Но ты ведь теперь мой, да? — бормочет он. — Мой мальчик.    Слова действуют на Джейка просто удивительным образом. Его рот приоткрывается в немом, беспомощном изумлении, брови поднимаются и застывают, дыхание замирает на мгновение, а затем замедляется; зрачки снова расширяются, а взгляд темнеет от желания, падает на губы Майлза, уже тяжёлый и полуприкрытый. — Да, — выдыхает Майлз, наблюдая за тем, как Джейк теряет остатки своей воли. — Верно, котёнок. Из горла Джейка вырывается надломленный звук. Он подаётся вперёд, и Майлз встречает его на полпути, впиваясь в его губы так, будто умирает от голода, потому что так и есть. Так было всегда, когда дело касалось Джейка. — Вот так, малыш, — бормочет Майлз между поцелуями, жадно и несдержанно, проглатывая каждый звук, что издаёт Джейк. Он высвобождает вторую руку и прижимает ладонь к пояснице Джейка, притягивая его ближе, ближе. — Ты такой хороший, Джейк, — дышит он ему в рот, прикусывая и оттягивая нижнюю губу, пока рука Джейка снова скользит вниз, пальцами теребя завязки их набедренных повязок. — Да заткнись ты уже, — отзывается Джейк, наклонив голову вниз — и вдруг смеётся. Он смеётся, открыто и искренне, по-настоящему; в его глазах сияет что-то светлое и радостное, и Майлз не может отвести взгляд. Что-то внутри него ломается. Раскалывается вдребезги. Но это кажется… правильным. Майлз двигается, не думая: бросается вперёд и подхватывает Джейка на руки. Тот вскрикивает от неожиданности и вцепляется в него, чтобы не полететь вниз с обрыва. Но Майлз держит его, держит крепко — теперь ни за что его не отпустит. Не позволит ничему случиться с Джейком. Он замечает испуг на лице Джейка и ухмыляется. Снова и снова ловит его губы и целует, прогоняя страх, целует, пока тревога не исчезнет. Пока Джейк не тает в его руках, становясь совсем мягким и податливым, пока они оба не начинают задыхаться, жадно глотая общий воздух — в считанных дюймах друг от друга, почти касаясь лбами. Майлз хочет, чтобы этот поцелуй не заканчивался никогда.