Пока ты мне снишься

Иногда Том Реддл — тот, кто теперь именовал себя Лордом Волдемортом — недоумевал: за что магия одарила его столь великим могуществом, если взамен она лишила его самого элементарного права на счастье? Когда-то очень давно он был амбициозным, блестящим и очень самоуверенным юношей, и его всё устраивало. Но судьба — или само мироздание? — решили, что он не заслуживает той полноты бытия, о которой мечтают глупцы, надеющиеся на родство душ. Легким движением лет он лишился сначала надежды, затем человечности, а после и самого тела. Даже сейчас, спустя десятилетия после своего первого возвышения, он всё еще ощущал на языке тот пресный привкус приютского супа и зловоние лондонских окраин. Его существование превратилось в бесконечную гонку за бессмертием, в борьбу за право стоять выше всех, кто когда-то смел смотреть на него сверху вниз. Поместье Малфоев в этот вечер казалось особенно удушливым. Волдеморт сидел в высоком кресле, вертя в пальцах тисовую палочку, и наблюдал за тем, как за окном сгущаются сумерки. 31 июля. Он не любил этот день, как не любил всё, что напоминало ему о течении времени. — Мой Лорд… — прервал его мысли подобострастный голос Люциуса. Малфой стоял в дверях, склонив голову так низко, что его платиновые волосы едва не касались паркета. — Произошла непредвиденная ситуация с… — Вон, Люциус, — не оборачиваясь, бросил Волдеморт. Голос его прозвучал тихо, но в этой тишине крылась угроза. — Я не желаю слушать твои оправдания сегодня. Убирайся. Когда за магом закрылась тяжелая дверь, Волдеморт наконец позволил себе закрыть глаза. Он был необщительным, замкнутым тираном. Он никого не подпускал к себе близко, у него не было соратников — только слуги, которые боялись его тени. Многие его последователи втайне недоумевали, как в одном существе может уживаться такая мощь и такое ледяное, абсолютное одиночество. Он не ждал ничего от этой ночи. Соулмейты? Он давно привык к пустоте в своем сердце и в своей жизни. Эта концепция была для него лишь досадным напоминанием о том, чего он был лишен с самого рождения. Он привык полагаться только на себя. Но стоило ему погрузиться в тяжелое забытье, как бастионы окклюменции, выстраиваемые годами, просто перестали существовать. Мир вокруг изменился. Вместо просторной спальни Том внезапно ощутил тесноту и удушливый запах старой пыли. Он почувствовал, как его сознание втискивается в крохотное, худое тело. Это не был обычный сон — ощущения были слишком физическими, слишком настоящими. Он открыл глаза и увидел паука. Маленькое создание неторопливо ползло по низкому, скошенному потолку прямо над его лицом. Первое, что он ощутил — это голод. Настоящий, изнуряющий голод, который сводил желудок судорогой. А следом пришло осознание пространства. Это был чулан. Темный, вонючий закуток под лестницей, заставленный старой обувью. Том попытался пошевелиться, но его колено тут же ударилось о дверцу. Снаружи был слышен щелчок засова. Его заперли, словно какую-то ненужную вещь. Бум! Бум! Бум! Тяжелые шаги над головой отозвались облаком известки, посыпавшейся с потолка прямо на лицо. Лестница содрогнулась. — Вставай! — пронзительный женский голос, похожий на скрежет металла, ударил по ушам. — Вставай, мальчишка! Готовь завтрак, и чтобы бекон не подгорел! Том чувствовал, как руки этого ребенка — его руки в этом странном сне — привычно потянулись к полке, нащупывая круглые очки. Мир обрел четкость. Дверь распахнулась, и его буквально вышвырнуло в коридор. На кухне было жарко. Ему пришлось подставить табуретку к плите, чтобы достать до сковороды. Том, запертый в чужом разуме, с холодным любопытством наблюдал, как тонкие детские пальцы ловко разбивают яйца и переворачивают шкварчащий бекон. Рядом за столом сидел огромный, похожий на моржа мужчина и толстый мальчик, который то и дело пытался исподтишка ткнуть повара вилкой. — Живее, неблагодарное отродье, — пробормотал мужчина, даже не глядя на него. — Мы тебя кормим и одеваем не для того, чтобы ты спал до полудня. В груди ребенка всколыхнулось чувство… нет, не ярости. Это была глубокая, серая тоска и желание просто исчезнуть. Стать невидимым. Том Реддл знал это чувство. «Кто ты?» — подумал Том, пытаясь пробиться сквозь пелену чужих ощущений. — «Где ты находишься?» Но ответа не было. Было лишь шипение бекона на сковороде и бесконечное, горькое одиночество маленького человека, у которого не было даже собственного имени в этом доме. Волдеморт проснулся рывком. Сердце, которое давно разучилось биться от волнения, глухо стучало в грудную клетку. В комнате царил полумрак. Он долго лежал неподвижно, слушая собственное дыхание. Семьдесят лет тишины в сердце. Семьдесят лет он был уверен, что магия соулмейтов обошла его стороной, признав слишком дефектным для связи. И вот теперь — этот сон. Первый сон из тех, которые бывают только у родственных душ. На бледном лице медленно расплылась жуткая, хищная улыбка. Он не знал, кто этот ребенок. Он не знал, в каком времени или месте находится этот чулан. Но одно он знал наверняка: его соулмейт существует. И, судя по тому, что он увидел, этот человек был так же сломлен и ненавидим миром, как когда-то и сам Том Реддл. — Значит, ты всё-таки есть, — прошептал он в пустую спальню. Его не волновало, что его пара, возможно, обычный оборванец или никчемный маглорожденный. Важен был сам факт связи. Магия связала его с кем-то, кто понимал вкус унижения. Волдеморт закрыл глаза, с нетерпением ожидая следующей ночи. Ему хотелось снова увидеть этот чулан. Ему хотелось найти этого «мальчишку» и посмотреть, что за характер скрыт за этой покорностью.

***

Иногда Гарри недоумевал: за что вселенная, судьба или магия так его ненавидят? Совсем недавно он обрел единственного родного человека — своего крестного — и поверил, что уж теперь-то, с поддержкой и заботой Сириуса, его ждет что-то хорошее. Он верил, что вместе они справятся, решат все проблемы, начнут заботиться друг о друге и жить вместе, и, возможно, когда-то он перестанет просыпаться от кошмаров с зелеными вспышками. Но события в Министерстве окончательно убедили его в обратном. Судьба — или магия? — решили, что он не заслуживает ни минуты счастья. Легким взмахом палочки, а точнее — из-за его собственной глупости и самоуверенности, он лишился последнего близкого человека. Сириуса больше не было. Гарри сидел у окна своей комнаты в доме номер четыре по Тисовой улице, глядя на идеально подстриженный газон, который сам же и стриг сегодня утром. Во рту стоял знакомый железный привкус — не крови, а той самой горечи, которая преследовала его с Министерства. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел, как Сириус падает в арку, и слышал безумный смех Беллатрисы. Это лето было персональным адом. Дурсли, напуганные предупреждением Грюма на вокзале, почти не разговаривали с ним, но их молчание было громче любых криков. В их взглядах читалось всё то же привычное отвращение: он был для них не племянником, а опасным сорняком, который зачем-то снова вырос на их безупречном участке. «Урод» — это слово больше не произносилось вслух, но оно висело в воздухе кухни каждый раз, когда Гарри спускался поесть. Он чувствовал себя бесконечно одиноким. Рон и Гермиона писали, но их письма казались какими-то далекими, словно из другой жизни. Они не могли понять ту пустоту, которая образовалась в его груди. Гарри откинулся на кровать, глядя в пожелтевший потолок. Сегодня ему исполнялось шестнадцать. В мире, где соулмейты были реальностью, этот возраст был рубежом. Если ему был предназначен хоть кто-то и если этот «кто-то» был старше, то именно в эту ночь, тридцать первого июля, он должен был увидеть свой первый сон. «Кто может захотеть быть связанным со мной?» — горько подумал Гарри, переплетая пальцы на затылке. Ему отчаянно, до боли в ребрах, хотелось, чтобы рядом был кто-то, кому не нужно ничего объяснять. Кто-то, кто не будет смотреть на него с жалостью, как Дамблдор, или с ненавистью, как дядя Вернон. Ему нужен был человек, который просто примет его — со всеми его шрамами, кошмарами и чувством вины. Он слышал, как за стеной храпит Дадли, и как внизу тикают часы, отсчитывая последние минуты его пятнадцатилетия. Если легенды не врут и магия действительно связывает людей не просто так, то его соулмейт должен быть кем-то, кто сможет вынести весь тот мрак, что скопился внутри Гарри. — Пожалуйста, — прошептал он в темноту пустой комнаты. — Пусть это будет правдой. Пусть я буду кому-то нужен. Гарри не надеялся на чудо. Он закрыл глаза, чувствуя, как усталость наконец берет свое, и даже не заметил, как секундная стрелка на старых часах замерла на цифре двенадцать. Он уснул с надеждой, не зная, что магия уже сплела свою сеть, и то, что он увидит в эту ночь, навсегда изменит его представление о боли.

***

Когда сознание Гарри наконец соскользнуло в бездну сна, привычная тьма не наступила. Вместо этого его накрыло ощущением липкого, пронизывающего до костей холода. Гарри почувствовал себя крошечным. Его зрение опустилось непривычно низко к земле, а собственные руки показались пугающе тонкими — бледные веточки с обкусанными ногтями. Он не просто видел сон, он был заперт внутри этого ребёнка, ощущая каждый удар его сердца и каждую каплю застывшего ужаса. Мир вокруг был серым. Высокие каменные стены приюта давили своей монументальностью. Воздух пах угольной гарью, застоявшейся хлоркой и дешевой овсянкой. Это был Лондон тридцатых, но Гарри не знал этого. Он знал только то, что ему — этому маленькому мальчику — всего четыре, и он смертельно боится выходить во двор. — Вот он! Смотрите, отродье вылезло! — звонкий, злой голос ударил в уши. Гарри почувствовал, как его плечи судорожно дернулись. Трое мальчишек, гораздо старше и крупнее, окружили его в тупике пыльного двора. Лицо самого высокого было перекошено брезгливостью, какую обычно вызывают мерзкие насекомые. — Ты думаешь, ты особенный? Думаешь, раз вчера Билли споткнулся, когда ты на него посмотрел, тебе всё сойдет с рук? — старший мальчик с силой толкнул его в грудь. Гарри ощутил этот удар как свой собственный. Спина маленького мальчика врезалась в холодный шершавый камень. Дыхание перехватило. — Я ничего не делал... — голос ребёнка был тихим, бесцветным, лишенным всякой надежды на то, что ему поверят. — Врешь! Ты дьявольское семя, миссис Коул так и сказала! Дальше всё превратилось в вихрь боли. Гарри чувствовал, как тяжелые ботинки врезаются в ребра, как маленькое тело сворачивается калачиком на грязной земле, пытаясь защитить голову. Он чувствовал вкус пыли во рту и соленый привкус слез, которые мальчик отчаянно пытался не выпускать наружу. «Прекратите... пожалуйста, прекратите!» — кричал Гарри внутри чужого разума, но его никто не слышал. Один из мальчишек схватил его за волосы и ударил лицом об стену. Вспышка боли ослепила Гарри. Но самое страшное было не в этом. Он почувствовал, как внутри него что-то шевельнулось — теплая, неконтролируемая волна магии, которая мгновенно отозвалась в теле. Боль от удара об стену начала утихать еще до того, как он упал на колени. Рассеченный лоб стянулся прямо на глазах, оставляя лишь бледный след. Заметив это, старший мальчик вскрикнул и отпрянул, его лицо побелело от суеверного ужаса. — Видите?! Видите, он ведьмак! На нем всё заживает как на собаке! Бейте его сильнее! Издевательства вспыхнули с новой силой, подогреваемые страхом. Для этих детей он был не просто сиротой, он был монстром, которого нужно было забить до смерти, чтобы самим не стать жертвами его «странностей». Гарри ощущал каждое прикосновение чужих рук и ног как ожог. Но больнее всего была та ледяная пустота, которая росла в душе маленького мальчика. Ребенок смотрел на своих мучителей и понимал: никто не придет. Никто не возьмет его за руку. Для этого мира он — ошибка, которую нужно стереть. Позже, когда избитого ребенка за шкирку приволокли к миссис Коул, Гарри почувствовал последний, самый сокрушительный удар. — Опять ты? — женщина даже не посмотрела на его разодранную одежду и грязное лицо. В её глазах была только бесконечная усталость и нескрываемая неприязнь. — Ты снова спровоцировал детей? Ты — проклятие этого дома. Иди в спальню и не смей выходить. Останешься без ужина. Гарри шел по темному коридору, прижимая руку к ноющим ребрам. Его пальцы коснулись места, где минуту назад была огромная ссадина — там была лишь гладкая кожа. Магия спасала его тело, но она же делала его изгоем. В пустой спальне Гарри забрался на свою кровать с железной спинкой. Он не плакал. Он просто смотрел в стену, сжимая кулаки так сильно, что ногти вонзались в ладони. В его голове билась только одна мысль: «Я заставлю их всех пожалеть. Однажды я стану таким сильным, что никто и никогда не посмеет меня тронуть». Гарри проснулся в своей постели на Тисовой улице, задыхаясь от рыданий. Его подушка была насквозь мокрой. Он сидел в темноте, обхватив себя руками, и его всё еще била крупная дрожь. Он чувствовал ту же самую ненужность, ту же самую ненависть мира, которую ощущал мальчик в сером приюте. Он еще не знал имени своего соулмейта. Он не знал, что этот несчастный четырехлетний ребенок превратится в монстра, убившего его родителей. Он чувствовал только одно: его родственная душа — самый одинокий и несчастный человек во всей вселенной. И от этой мысли Гарри стало так больно, словно это его самого только что били ногами на грязном приютском дворе. Он лег обратно, свернувшись калачиком — в точности так же, как тот мальчик во сне. Сердце Гарри разрывалось от сочувствия к незнакомцу, который был обречен на такую жизнь. — Я найду тебя, — пообещал он в пустоту комнаты, прежде чем снова провалиться в тревожный, полный теней сон. — Слышишь? Я тебя найду.