Пока ты мне снишься

Утро началось не с поздравлений, а с резкого стука в дверь и визгливого голоса тети Петуньи, требовавшей немедленно заняться садом. Гарри поднялся с постели, чувствуя себя так, словно его на самом деле вчера избили. Тело казалось тяжелым, а глаза пекло от ночных слез. Весь день прошел как в тумане. Гарри механически полол сорняки, подрезал кусты роз и перекрашивал садовую скамейку, но его мысли были далеко от Тисовой улицы. Перед глазами стоял тот маленький мальчик с тонкими руками-веточками, сворачивающийся калачиком под ударами тяжелых ботинок. «Кто ты?» — этот вопрос пульсировал в висках в такт ударам молотка. Гарри снова и снова прокручивал в голове детали сна. Серость камня, запах угольной гари... и одежда. Он на мгновение замер, сжимая в руке секатор. Мальчишки во дворе были одеты в странные широкие шорты на подтяжках, высокие гольфы и плоские кепки. А женщина... миссис Коул. На ней было платье с длинным подолом и какой-то старомодный чепец, который Гарри видел разве что в очень старых фильмах, которые иногда смотрел дядя. Такую одежду уже давно не носят. Даже в Литтл Уингинге, где время, казалось, застыло, люди выглядели иначе. — Поттер! — выкрикнула из окна Петунья. — Ты собираешься докрашивать скамейку или ждешь, пока наступит зима? Заканчивай и иди на кухню, полы сами себя не вымоют! Гарри молча подошел к скамейке, но едва тетя отвернулась от окна, он бросил всё. Ему нужно было знать. Прямо сейчас. — Я в библиотеку! — крикнул он. — Вернись немедленно! — взвизгнула Петунья. — У тебя гора работы! Неблагодарное отродье! Слово «отродье» полоснуло по ушам, в точности как в ночном кошмаре. Гарри не обернулся. Он бежал по залитым солнцем улицам, пока в боку не закололо, а легкие не начало жечь. Городская библиотека Литтл Уингинга встретила его прохладой и запахом старой бумаги. Он лихорадочно метался между стеллажами, пока не нашел отдел истории моды и краеведения. Огромные книги с пыльными обложками ложились на стол один за другим. Гарри дрожащими пальцами перелистывал страницы, ища те самые кепки, те самые платья... Вот они. «Мужская и детская мода рабочего класса Лондона. 1920-е — 1930-е годы». Книга выпала из его рук, глухо ударившись о пол. Гарри опустился на стул, чувствуя, как внутри всё леденеет. Если сон соулмейта показывает детство его родственной души... значит, тот мальчик жил семьдесят лет назад. Магия не ошибалась. Связь пробуждалась только тогда, когда младшему исполнялось шестнадцать. Но Гарри никогда не задумывался, что разница может быть такой. — Боже... — прошептал он, закрывая лицо руками. Ему стало страшно. По-настоящему, до дрожи в коленях. Он так отчаянно надеялся, что найдет кого-то близкого, кого-то, кто станет его опорой и семьей. А теперь получалось, что его соулмейт — старик, которому, возможно, уже под восемьдесят. Гарри чувствовал себя не просто одиноким — он чувствовал себя преданным самой магией. За что она так с ним? Сначала она отняла у него родителей и Сириуса, а теперь дала ему «родственную душу», которая отделена от него целой пропастью времени. «Я один», — эта мысль окончательно оформилась в его голове, тяжелая и холодная, как надгробная плита. — «Я снова один». Он шел обратно к Тисовой улице медленно, не обращая внимания на жару. Вечер приближался, а с ним и новая ночь. Теперь Гарри боялся засыпать. Он боялся снова увидеть того ребенка, зная, что их разделяют десятилетия. Но в глубине души, где-то за слоями страха и обиды, всё еще жило то обещание, которое он дал в темноте своей комнаты: «Я тебя найду». Даже если его соулмейту восемьдесят лет, Гарри должен был узнать, кем он стал. И что с ним сделала эта жизнь, начавшаяся в холодном приюте.

***

Весь день в поместье Малфоев стояла удушливая, почти осязаемая тишина. Волдеморт не покидал своих покоев, и даже Беллатриса, обычно искавшая любого повода, чтобы оказаться в поле зрения своего повелителя, не решалась постучать в его дверь. Магия Темного Лорда сегодня ощущалась как натянутая струна, готовая лопнуть и хлестнуть каждого, кто окажется рядом. Он стоял у высокого окна, глядя на павлинов, лениво бродивших по саду. В голове набатом бил вчерашний сон. Том перебирал в памяти все известные ему чистокровные семьи, выискивая тех, кто мог бы держать своего ребенка в чулане, но картина не складывалась. Чистокровные могли быть жестокими, но они ценили магическую кровь. Запереть волшебника под лестницей — это было за гранью их понимания. Это пахло маглами. Грязными, ограниченными маглами. Он ждал наступления ночи так, как никогда не жаждал бессмертия. Ему нужно было подтверждение. Ему нужно было снова коснуться этого разума. Когда солнце наконец скрылось за горизонтом, Волдеморт лег на кровать, даже не снимая мантии. Он закрыл глаза и, убрав все барьеры на своем разуме, буквально нырнул в зов связи. Том ожидал увидеть ребенка, но вместо этого он почувствовал себя во взрослом, почти сформировашемся теле. И это тело умирало. Первое, что ударило по его чувствам — это последствия Круциатуса. О, он слишком хорошо знал это ощущение. Но наблюдать его со стороны, направляя палочку, и чувствовать его изнутри, будучи мишенью — это были две разные вселенные. Каждая клетка организма соулмейта буквально взрывалась. Кровь превратилась в битое стекло, которое циркулировало по венам, раздирая всё на своем пути. Том попытался закричать, но мышцы горла были парализованы спазмом. Он чувствовал, как голова его родственной души бессильно откидывается на мокрую подушку. Вспышка боли. Еще одна. Конвульсия. Видимо, проклятие было наложено совсем недавно и остаточное эхо продолжало кромсать нервную систему. Юноша лежал на боку, подтянув колени к подбородку, и его неистово трясло. Но физическая пытка была лишь вершиной айсберга. Волдеморт захлебнулся в чужих эмоциях. Это было не просто горе. Это был черный, бездонный океан отчаяния и вины. В сознании его соулмейта, как заезженная пленка, прокручивались одни и те же образы, густо замешанные на едкой, удушающей вине. Том чувствовал, как это чувство затапливает легкие юноши, не давая сделать вдох. Это была вина выжившего — самая страшная из всех. Она ощущалась как липкий деготь, который обволакивал сердце и тянул вниз, в могилу. Перед глазами юноши стоял застывший взгляд друга, чья жизнь оборвалась из-за его случайного решения. Каждое воспоминание о смехе или голосе погибшего вызывало новый приступ душевной агонии, сравнимый с ударом ножа. Горе было не просто печалью, оно было физическим весом, который ломал ребра, заставляя сознание юноши кричать от невыносимого осознания: он дышит, а тот, другой — нет. — Это должен был быть я. Почему умер не я? — эта мысль пульсировала в висках юноши, становясь его личным приговором. Том чувствовал каждую слезу, катившуюся по щеке юноши. Он чувствовал, как сердце соулмейта буквально разрывается от ненависти к самому себе. Мальчик кусал края одеяла, чтобы не закричать, чтобы не разбудить тех, кто спал рядом, и эта попытка сдержать крик казалась Тому самой страшной пыткой из всех. «Кто это сделал с тобой?» — Том кричал в пустоту их общей связи. — «Кто посмел пытать тебя?» Он чувствовал пульсацию магии юноши. Она была невероятно мощной, дикой, но сейчас она была направлена внутрь, на саморазрушение. Юноша мечтал о смерти. Он хотел оказаться там, за гранью, вместе со своим другом, который умер. Том Реддл, который никогда не знал жалости, сейчас чувствовал, как его собственная сущность содрогается от ярости. Его половинка, его соулмейт — это не просто какой-то ничтожный человек. И кто-то совсем недавно, в настоящем, ломает его, пытается уничтожить и заставляет проходить сквозь такую боль. Волдеморт распахнул глаза и рывком сел. Его грудь тяжело вздымалась, а руки дрожали — точь-в-точь как руки того парня во сне. Он был в ярости. Такой чистой и острой ярости он не испытывал за все свои прожитые года. Его магия, неконтролируемая и темная, вырвалась наружу. Окна в спальне с оглушительным звоном разлетелись вдребезги, а тяжелый дубовый шкаф покрылся глубокими трещинами. — Кто? — прошипел он, впиваясь ногтями в ладони до крови. — Кто посмел? Темный Лорд медленно поднялся с кровати, ступая по осколкам стекла, не замечая, как они режут его босые ступни. Ему было плевать. Где-то там, возможно совсем недавно или несколько лет назад, его соулмейт плакал, умирая от вины и разрушая себя. И в эту секунду Темный Лорд впервые почувствовал вкус собственного поражения. Он искал соулмейта, чтобы обрести недостающую часть себя самого — того, кто понимал бы его, разделял его взгляды и всегда был на его стороне. И теперь он почувствовал, что всё трещит по швам. Человек, который должен был быть его поддержкой, возможно, возненавидит его, как только узнает, с какой легкостью сам Том накладывал десятки Круцио на своих жертв. Этот мальчик был еще юн, но уже познал вкус потерь и несправедливости мира. Он стоял по другую сторону черты, которую однажды провел сам Реддл, условно отделяя ею свое окружение от всех остальных. Да, возможно, этот ребёнок не был его врагом, но он был тем, кого такие, как сам Том, смели пытать и убивать. Разве не было это тем самым доказательством, той подсказкой, которая должна была навести на мысль: только обретя свою родственную душу, Волдеморту предстояло её потерять? Многие годы он шел к тому, чтобы стать значимым. К своему величию, своей силе и тому положению в обществе, которое имел сейчас. Уже долгое время никто не имел права относиться к нему грубо и неуважительно. Его боялись. Его почитали. Его имя страшились произносить. То, к чему он так долго стремился, теперь казалось чем-то, что могло бы помешать ему в отношениях с его соулмейтом. — Я найду тебя, — прошептал он, глядя на яркую луну за окном. — И тот, кто причинил тебе боль, пожалеет, что родился на свет. Он еще не осознавал, что обещает покарать самого себя.

***

Гарри лежал на спине, уставившись в потолок, на котором плясали тени от уличного фонаря. Сон не шел. Стоило ему закрыть глаза, как перед мысленным взором вставали серые стены приюта и тонкие, дрожащие пальцы того мальчика. Разум Гарри, перегруженный событиями последнего года, лихорадочно перебирал воспоминания. Он вспомнил первое марта этого года — день рождения Рона. В тот вечер в гостиной Гриффиндора было шумно, пахло сливочным пивом и сладостями, но Рон и Гермиона выглядели странно: оба были бледными, притихшими и постоянно переглядывались с каким-то пугающим благоговением. Позже, когда они остались втроем у камина, Гермиона, запинаясь от переполнявших её чувств, призналась, что видела ночью сон. Она видела маленького мальчика, который неумело пытался оседлать игрушечную метлу под ласковый смех женщины с добрым лицом. Гермиона сразу узнала Нору, даже ту, из прошлого, а Рон в ту же ночь видел во сне маленькую девочку, которая с фонариком под одеялом упорно читала слишком взрослую для неё книгу. Они были так счастливы... Рон тогда выглядел до нелепости ошарашенным, а Гермиона впервые за долгое время забыла о правилах, просто поцеловав его на глазах у Гарри. Они были ровесниками, они были вместе, и вся жизнь была у них впереди. Гарри вспомнил и саму Нору. Вспомнил, с какой нескрываемой, тихой любовью Молли Уизли смотрела на Артура, когда тот возвращался с работы, и как они понимали друг друга без слов, словно были двумя частями единого целого. Это то, чего Гарри хотел больше всего на свете. Не славы, не победы над Волдемортом, а этого простого человеческого тепла. Возможности быть «своим» для кого-то одного. — За что? — прошептал он в пустоту комнаты. Голос прозвучал хрипло и жалко. Он всегда надеялся, что если уж ему достанется родственная душа, он не окажется в том ничтожном проценте несчастных, чьи соулмейты были разделены десятилетиями. В книгах об этом писали как о трагедии: люди, которые так и не смогли коснуться друг друга в реальности, проживая жизни в разных столетиях. Гарри оплакивал свою судьбу. Он представлял своего соулмейта — того мальчика из приюта — уже взрослым мужчиной, почти стариком. Возможно, у него давно есть жена, дети, а может, и внуки. Возможно, он прожил долгую, тяжелую жизнь и даже не подозревал, что его «половинка» всё-таки появится. Да, вероятно, если они встретятся, они смогут поговорить. Стать друзьями? Но Гарри понимал: это никогда не будет тем счастьем, которое было у Рона и Гермионы. Не будет первых свиданий, не будет совместных планов на будущее. Только горькое осознание того, что магия опоздала на целую жизнь. «Я никогда не буду по-настоящему любим», — эта мысль жгла сильнее, чем шрам. Чувство предательства со стороны самой магии было невыносимым. Его жизнь и так не была сахаром: он не был нужен своим родственникам, его лучшие друзья обрели друг друга, и теперь он часто чувствовал себя третьим лишним. Гарри всегда ощущал, что если не обретет родственную душу — счастливого финала не будет. Кому нужен Мальчик-на-которого-охотится-самый-опасный-волшебник-столетия? Кто будет так смел, чтобы сражаться с ним плечом к плечу? Он бы никогда не подверг своего парня или девушку подобной опасности, поэтому не видел смысла в том, чтобы заводить с кем-либо отношения. Но где-то в глубине души он надеялся, что если всё-таки он станет одним из тех, кому предначертан свой человек, то они со всем справятся. Возможно, сбегут в другую страну или каким-нибудь волшебным образом одолеют Волдеморта… Свернувшись калачиком под тонким одеялом, Гарри зажмурился, пытаясь отогнать видение серого приютского двора. Вопреки всей логике и боли, его всё равно тянуло туда — к тому одинокому ребенку, который был единственным существом во всей вселенной, связанным с ним этой странной, несправедливой и всё же неоспоримой нитью. Усталость всё же взяла верх над отчаянием. Сознание Гарри медленно погрузилось в вязкий, тяжелый сон, который не принес облегчения. На этот раз мир не просто сменился — он взорвался. Гарри открыл глаза и захлебнулся гарью. Небо над Лондоном было не черным, а грязно-багровым от пожаров. Воздух дрожал от надрывного, сводящего с ума воя сирен, который впивался в мозг раскаленной иглой. Он снова был в сознании того юноши. Теперь тот стал старше — долговязый подросток с острыми коленями и холодными руками. — Быстрее! Не отставайте! — сорванный голос воспитателя потонул в грохоте. Гарри чувствовал, как его ноги — ноги соулмейта — бешено неслись по разбитому мостовому камню. Вокруг него бежала толпа серых, перепачканных в извести детей. Вспышки зениток в небе казались Гарри похожими на смертельные заклятия, но это была не магия. Это была война маглов. Свист. Этот звук Гарри не забудет никогда. Тонкий, нарастающий свист падающего снаряда, от которого волосы на затылке встали дыбом. — В укрытие! — кто-то закричал рядом, но звук оборвался. Мир вокруг ослепительно вспыхнул. В соседний дом, всего в тридцати метрах от них, угодил снаряд. Ударная волна была такой силы, что Гарри почувствовал, как его буквально сорвало с земли. Его соулмейт выставил руки перед собой, но воздух, превратившийся в твердую стену, швырнул его назад. Голова взорвалась болью от удара о кирпичную кладку, и на мгновение всё погрузилось в тишину. Когда зрение начало возвращаться, Гарри почувствовал вкус крови на губах и звон в ушах. Юноша, в чьем теле он находился, с трудом приподнялся на локтях. Пыль стояла столбом, забивая горло. И тут он увидел его. Билли Стаббс. Он лежал всего в паре метров, посреди улицы, засыпанной битым стеклом. Его тело было неестественно вывернуто, а нижнюю часть придавило рухнувшей бетонной плитой. Широко открытые глаза мальчика смотрели в небо, но в них больше не было ни злобы, ни жизни — только мутная пустота. Гарри почувствовал, как внутри его соулмейта что-то оборвалось. Юноша испытывал дикий, захлестывающий ужас перед лицом абсолютной, случайной смерти. Он, всегда считавший себя особенным, вдруг осознал свою хрупкость. Подросток закричал, но из горла вырвался лишь хриплый всхлип. У него началась настоящая истерика. Руки дрожали так сильно, что он не мог опереться на них, чтобы встать. Он смотрел на мертвеца и видел в нем себя — такого же ненужного, брошенного под бомбы, чья магия оказалась бессильна против тонн летящего металла. — Нет... нет... — шептал он, задыхаясь от пыли и рыданий. — Я не умру так... я не могу здесь умереть... Гарри чувствовал эту панику каждой клеткой. Это было осознание того, что мир вокруг — хаос, в котором нет справедливости. Сегодня — Билли, завтра — он. Сердце подростка колотилось о ребра, как пойманная птица. Он был один среди этого ада, и никто не собирался его спасать. Гарри вскрикнул и сел на кровати, обливаясь потом. Его всё еще трясло, а в ушах стоял гул авиации. Он судорожно хватал ртом воздух, пытаясь убедить себя, что он в безопасности, что сейчас 1996 год, а не сороковой. — Вторая мировая... — прошептал он, обхватывая голову руками. — Он был там. Он видел это. Теперь у него не осталось сомнений. Его соулмейт прошел через ад, который Гарри знал только по учебникам истории. Это был не просто старик — это был человек, закаленный войной и страхом смерти еще в юности. Гарри снова зарыдал, но на этот раз не только от сочувствия. К боли добавилось новое, еще более горькое чувство. Он увидел «своего человека» в момент его величайшей слабости и страха. Ему хотелось протянуть руку сквозь время, вытащить его из того лондонского ада, спрятать... Но между ними лежали десятилетия и миллионы смертей. — Ты ведь выжил? — спросил он темноту, зная, что ответа не будет. — Пожалуйста, скажи мне, что ты выжил. Гарри еще не понимал, что тот, за кого он так отчаянно молится, уже давно нашел свой способ победить смерть, и этот способ превратил его в чудовище, которое теперь охотится за самим Гарри.