Песнь ночи и пламени

Поросль черной, жухлой травы была слишком высокой и цепкой — она обвивала конечности при каждом движении, утягивала обратно к земле. Пахло могильной сыростью и гниением; пахло тошнотворной сладостью разложения; запах пробирался в легкие и собирался там вязкими липкими комками тошноты. Черное бескрайнее поле вело к гниющему небу, по которому горячими каплями стекало солнце. Оно горело и плавилось в гниющих грязно-черно-розоватых нарывах и трещинах на прекрасной синеве, которые пульсировали словно раны на нежной плоти. Там, где капли опадали на землю, они застывали тускло-желтоватыми наростами кристаллов, отбрасывающие искаженные тени, прорастающие в высокие черное-деревья, протягивающие свои тонкие ветви-руки к разрушающемуся небу. Сухая земля дрожала и трескалась, а из трещин выползала тьма, вязким туманом расползающаяся вокруг. Но Тедрос все бежал, бежал и бежал, продираясь сквозь обвивающие его ноги тугие стебли травы и черный вязкий туман. В безумии разрушающегося вокруг мира его тянул к себе тонкий, словно сотканный из света силуэт на горизонте. С каждым шагом двигаться становилось труднее: тьма сплеталась вокруг него, удерживая на месте, утягивая в свои объятия. Силы таяли быстрее чем солнце в зените, но Тедрос отчаянно тянул руки к силуэту, словно лишь он мог спасти его из этого кошмара. Тьма сплеталась вокруг него еще гуще; охваченные тугими стеблями лодыжки обожгло болью и Тедрос рухнул в траву и из последних сил пополз к свету, хоть каждое движение приносило лишь боль. Травы опутывали его, окутывая тошнотворной сладостью гнили; казалось, словно она стремиться прорасти сквозь его тело. Тьма черными змеями сплеталась вокруг него, утягивая назад, не позволяя прикоснуться к спасительному свету. На мгновение его пальцы скользнули по подолу сотканного из света платья силуэта, но тьма грубо дернула его назад, вынуждая проскользнуть по мертвой траве и рухнуть в одну из трещин. Тедрос сопротивлялся, пытался бороться, но тьма окутывала его все крепче, погружая в себя. Она баюкала его, обвивала, не позволяя двинуться, пытаясь проникнуть внутрь и вырвать сердце. Текла по венам ядовитой сладостью и напивала колыбельные. Сил на борьбу оставалось все меньше, а хватка тьмы становилась все крепче. И Тедрос все падал, и падал, и падал… Пробуждение было слишком резким — словно что-то вытолкнуло из сна на поверхность яви. Тедрос резко сел, прижимая ладонь к груди, словно это могло хоть на мгновение успокоить истошно бьющееся в груди сердце. В комнате было темно: сквозь щель меж тяжелых портьер пробивалась тонкая полоса предрассветной серости. Тедрос медленно моргал, пытаясь проснуться, но получалось скверно. Боль гудела в разуме, разбивая каждую мысль на мириады осколков и смешивая их между собой. Горло слабо саднило от жажды. Тедрос пытался заставить себя встать с кровати и дойти до графина с водой, но разум словно утратил контроль над телом и он не мог пошевелится. Постель рядом тихо зашуршала и по его плечу скользнула чужая ладонь. Прохлада чужой кожи на его собственной, излишне горячей от бреда полусна, показалась божественным благословением. —Тедди, дорогой, что случилось? Тело охватило слабой дрожью страха — на мгновение показалось, что тьма из сна нагнала его в реальности и вновь окутала своими ледяными прикосновениями, но это ощущение тут же растаяло. Тедрос повернулся на звук, чтобы встретится взглядом с нависшим над его плечом Яфетом. От слегка сонного, но внимательного льдистого взгляда стало не по себе, и Тедрос ощутил непривычное желание отодвинуться от него, спрятаться, защититься. —Извини, — пробормотал Тедрос, нервно комкая черную ткань сбившегося одеяла на своих коленях, — разбудил? Он не смог подавить жалкий вздох, вырвавшийся из горла, когда по лбу скользнули чужие пальцы, убирая с него влажные от выступившего пота пряди. —Плохой сон? — мягко поинтересовался Яфет, медленно поглаживая его кончиками пальцев по щеке. Тедрос промолчал, опуская взгляд. Жаловаться на кошмары подобно маленькому ребенку было стыдно. Но вместе с тем, Тедросу казалось, что этот сон был чем-то большим, нежели извращенными его разумом образами реальности. Он пытался цепляться за воспоминания, но те рассыпались на мелкое стеклянное крошево; осколки скрипели и перетирались меж собой, порождая слабые всплески боли в висках и затылке. —Ерунда, — отозвался Тедрос. Он не понимал собственной неловкости и растерянности — он часто рассказывал Яфету о своих сомнениях и страхах, так почему же сейчас ему хотелось ускользнуть от чужого внимания? Он чуть поморщился, массируя виски. Головная боль была еще довольно слабой, но совершенно не утихала — признак того, что ему опять весь день придется мучаться от нее. И хотел было выбраться из плена одеяла, чтобы добраться до графина с водой на тумбе, но ему не позволила чужая ладонь, цепко ухватившая за подбородок. Яфет вновь вынудил Тедроса повернутся к нему и придвинулся еще ближе; так, что меж их губами оставались какие-то ничтожные миллиметры, а дыхание смешивалось в одно. — Сны это всегда просто сны, помнишь? — тихо начал Яфет, и Тедрос мимолетно кивнул, не находя сил прервать зрительный контакт. Что-то не позволяло отвести взгляд, вынуждало пропадать в глубине чужих глаз и покорно внимать каждому слову. Яфет придвинулся еще ближе, невесомо целуя его в уголок губ и вынуждая Тедроса обезоружено выдохнуть, — не нужно придавать им особое значение. Поэтому… —Ложитесь уже спать, черт побери, — недовольно проворчал с другой стороны кровати Арик и Яфет лишь весело фыркнул, ощутив легкий пинок в бедро. Тедрос пристыжено прикусил губу, надеясь что в полутьме спальни не видно как покраснело лицо, и шевельнулся к краю. Но на грудь опустилась чужая ладонь и чуть надавила, возвращая обратно на постель в чужие объятья. Прохлада ткани слегка остудила пульсирующую в голове боль и Тедрос прикрыл глаза, ощущая как его вновь клонит в сон. Яфет устроился рядом, обнимая и устраивая голову на его плече; и в полудреме Тедрос невольно сравнил крепкую хватку обоих парней на своем теле с беспощадной тьмой, которая не позволяла приблизится к свету. Остаток ночи Тедрос проспал без сновидений. *** Школа для мальчиков всегда напоминала беспокойный улей: разговоры, смех, споры, драки — в глубине души Тедрос любил эту атмосферу, которая так напоминала ему родной замок, когда в нем собирались все рыцари его отца. Но сейчас, когда разум напоминал горку раскаленных углей, которые беспрестанно перемешивали, и искры боли царапали затылок, ему хотелось хоть на мгновение оказаться в абсолютной тишине. Он невидящим взглядом смотрел в тарелку, рассеяно ковыряясь в содержимом ложкой. Из-за тошноты он не мог заставить себя съесть ни кусочка, из-за голода тошнило еще сильнее — дрянной замкнутый круг. Признав поражение, Тедрос отодвинул от себя тарелку и прикрыл глаза, массируя пальцами веки: яркий свет раздражал и лишь усиливал боль. Но и это не принесло желанного успокоения — на обратной стороне век отпечатался силуэт таящего солнца. Еще ночью он с легкостью мог вспомнить сон во всех красках, но сейчас они тускнели и выцветали акварельными пятнами словно под палящими лучами. В воспоминаниях вспыхивали разрозненные детали: гниющая трава, горячие капли солнца, ледяные объятья тьмы — но каждая попытка связать их воедино лишь усиливала головную боль, копошащуюся в висках и затылке мелкими мурашками. Словно множество насекомых, которые пробрались внутрь черепа и теперь пытались выесть его мозг: медленно, кусочек за кусочком. Хуже всего было, когда Тедрос вспоминал о силуэте из света; перед глазами вспыхивало кровавое марево, а виски сдавливало так сильно, словно их насквозь пронзало раскаленным железом. —Ты ничего не съел. Тедрос отнял ладони от лица, невольно поморщившись от вернувшейся шумной реальности, и вновь опустил взгляд в тарелку. От тусклого и невзрачного вида овсянки замутило еще сильнее. —Я не голоден, — Тедрос попытался улыбнуться мрачно смотрящему на него Арику, игнорируя пульсации боли, капля за каплей перетекавшей из затылка в левый глаз. Друга такой ответ явно не устроил. — ну правда. Арик лишь нахмурился и поджал губы. Тедрос прекрасно знал это холодное и строгое выражение чужого лица — еще одно слово и его начнут кормить насильно. Поэтому он быстро откусил несколько кусков от подсохшей смазанной маслом булочки и запил вставший в горле ком из сухого хлеба и желчи глотком уже остывшего чая. —Все, я поел, — отозвался Тедрос и резко встал со скамейки, подхватывая школьную сумку, — пойдем, а то опоздаем. Язык щипало противной горечью черного чая, но еда хоть на пару мгновений помогла справится с тошнотой. Тедрос лавировал меж рядами завтракающих учеников, игнорируя недовольное бурчание следующего за ним Арика. Кажется, тот рассуждал о том, что «формирование столь противного характера у отдельно взятых принцев напрямую связано с тем, что его мало пороли в детстве». До начала первого урока оставалось еще достаточно времени, но Тедрос уже физически не мог находится во всем этом шуме. И тишина коридора стала для него желанным спасением. Боль слегка притупилась, оставаясь лишь гудением в висках. Выйдя из тяжелых дверей столовой, он чуть замедлил шаг, позволяя Арику поравняться у его правого плеча. —Что-то не так? — поинтересовался Арик, заметив, что Тедрос остановился и стал растерянно крутить головой, словно забыв куда собирался идти. —Н-нет, — слегка поколебавшись, отозвался он. Он ходил по этим коридорам каждый день; а иногда и ночь, и знал наизусть расположение всех дверей, трещин в темных каменных стенах и паутин; знал что с кривых огарков свечей в ржавой люстре капает воск, отчего пол в холле всегда немного скользкий; знал, что оконные рамы треснуты, а некоторые стекла разбиты, отчего по школе всегда гуляет сквозняк; знал, что воздух в школе всегда пахнет сыростью, сталью и ладаном — и изо дня в день всё это казалось привычным и правильным. Но сейчас Тедроса внезапно охватило иррациональное чувство чужеродности. Словно бы он не должен был находится именно здесь. Это место чужое, оно принадлежит кому-то другому. И то что он находится здесь, то что они все находятся здесь лишь следствие ошибки, нарушения привычного порядка. Они все — ошибка, надлом в привычной системе, трещина в мироздании. Словно бы эта сказка должна была закончится не так. Вспышка боли была настолько сильной, что на мгновение у Тедроса потемнело в глазах, а все звуки слились в единый неразборчивый гул. Он вцепился пальцами в волосы в попытке совладать с охватившей его слабостью, и рухнул бы на каменный пол если бы чужие руки не придержали его за плечи. Арик помог ему дойти до подоконника и Тедрос устало оперся на него, вжимаясь лбом в ледяное оконное стекло. Разум горел в огне и в череп вонзалась сотня острых иголок. Он не мог думать ни о чем, кроме этой боли; боль, боль, боль, кровавая, черная боль, обжигающе-ледяная, выворачивающая на изнанку саму душу. Даже дышать было слишком больно, и всё, на что Тедросу хватало сил это слабо сжимать собственное горло словно в надежде, что это поможет втолкнуть воздух в легкие. Сквозь глушащий стук собственного пульса послышался противный скрип старой прогнившей древесины и жалобный звон стекла. Порыв холодного ветра, окутавший его и окропивший лицо дождевыми каплями, заставил боль слегка отступить. Тедрос невольно тихо застонал и чуть подался в сторону сквозняка, практически высовывая голову из окна и подставляя её холодному дождю. Капли стекали по щеками, смешиваясь со слезами, путались в ресницах и оставляли на губах привкус пыли и озона. Вместе с ними утекала и боль: капля за каплей давление в висках ослабевало и тугой спазм в груди постепенно ослабевал. Дождавшись, пока попытки вдохнуть перестанут требовать усилие, Тедрос выпрямился и потер лицо рукавом рубашки, стирая с него лишнюю влагу. —Может, ты лучше вернешься в комнату? — и пусть голос друга казался больше недовольно-холодным, нежели обеспокоенным, такая попытка заботы все равно слегка трогала. Но Тедрос лишь покачал головой. —Все в порядке, дай мне пару минут. — он не мог сейчас просто пойти отдыхать. Не после того, как все утро ругался с Яфетом в попытках доказать, что не хрустальный и нет нужды через чур опекать его и укладывать в постель при малейших болях. Конечно, никто бы ему и слова не сказал, не посещай он занятия, но быть особенным лишний раз хотелось меньше всего. Тедрос и так устал чувствовать на себе постоянные внимательные взгляды других учеников; куда бы он не пошел и что бы не сделал, они постоянно смотрели на него, словно в немом ожидании какого-либо поступка. Но стоило ему подойти и попытаться поговорить, все, кроме Арика и Яфета, тут же разбегались подобно стайкам встревоженных насекомых. И вновь смотрели, смотрели, смотрели — от этих взглядов тошнило порой сильнее, чем от пресного завтра во время затяжного приступа мигрени, так что Тедрос и вовсе перестал общаться с кем-то, кроме своих друзей. Как-то он признался об этом Яфету: они вдвоем поздно вечером прятались от всего мира за тяжелым пологом кровати. Особой нужды говорить не было — тот и так обладал удивительной способностью знать абсолютно все, что происходит в стенах школы. Но может суть была именно в том, что именно Тедрос сам должен был произнести это. И его сбивчивый рассказ звучал как скомканная, неуверенная, но искренняя клятва верности их отношениям. Яфет тогда лишь улыбнулся, продолжая монотонными, успокаивающими движениями перебирать кудри лежащего у него на коленях юноши. —Все правильно, дорогой, — чужой вкрадчивый, тихий голос убаюкивал лучше материнской колыбельной, — у тебя есть мы. И больше тебе не нужен никто. Тедрос приоткрыл глаза и прижался затылком к оконному стеклу, вглядываясь в окружающий школу пейзаж. Раньше созерцание природы приносило хоть небольшие крохи успокоения, но сейчас погода словно вторила хаосу в его душе. Небо закрывали тяжелые свинцовые тучи, а сквозь серую пелену дождя стоящий на противоположном берегу замок горел ядовитой синевой. Словно осыпающиеся с неба пламенеющие искры звезд в воздухе мелькали бабочки. Одна из них отделилась от общего роя и полетела к приоткрытому окну. Тедрос, как завороженный, следил за надрывными, отчаянными движениями её крыльев, дрожащими под ударами капель. Бабочка, такая же сапфирово-голубая, как и шпили соседней школы, практически подлетела к окну и Тедрос вытянул руку ей навстречу. Она казалась чужеродной и неправильной, словно осколок сна, пробравшийся в явь. Тедрос так и не смог осознать, что вернулось первее: паника, скользнувшая холодком по позвоночнику, или боль, остро кольнувшая затылок, но тело сработало против воли: он резко отшатнулся и захлопнул створку окна. Стекла в раме жалостливо затрещали. Бабочка ударилась об стекло и отлетела на пару взмахов крыльев назад. Но тут же подлетела опять: она принялась ползать по мутному стеклу и потрескавшейся раме, ища способ проникнуть внутрь. Из широкой трещины показались тонкие черные лапки и тельце, а следом неустанно трепещущие сапфировые крылышки, увитые тонкими прожилками. Бабочка встряхнулась и взлетела в воздух, но смогла сделать лишь пару неловких движений, чтобы болезненно содрогнуться в предсмертной агонии. Тедрос подставил ладонь и мертвая бабочка упала прямо в нее, оставляя на коже тонкий след голубоватого перламутра чешуек с крыльев. Они всегда умирали красиво — без тошнотворного запаха гниения плоти, без разложения и плесени, без мерзких червей, извивающихся в трупе, и насекомых, поедающих его. Засыхали как цветы, навсегда оставаясь в своем очаровании. Он рассеяно пригладил пальцами тонкие резные крылышки и поправил лапки, делая её позу более умиротворенной. Теперь она казалась просто спящей. —В коллекцию, — коротко усмехнулся Арик и чужой голос, в котором слышалось явное одобрение столь странному хобби, как коллекционирование мертвых бабочек, тронул тонкий росточек чего-то темного, медленно оплетающего сердце. Тедрос постарался отмахнуться от этих неправильных, чужеродных мрачных чувств, сладко поющих где-то в глубине души. Ведь в этом не было ничего предосудительного: ведь он же не убивал их, а просто собирал и сохранял в страницах книг. Ведь так же поступают с цветами, а бабочки разве хуже? Тедрос шумно вздохнул, в попытке выравнять сбившееся дыхание, и рассеяно прижал ладонь с мертвой бабочкой к груди. —Я что-то…кажется, мне и правда лучше пойти отдохнуть. — неловко признал Тедрос, понимая, что слишком не в себе для посещения занятий и вряд ли от этого будет хоть какой-либо толк. Арик, внимательно следящий за каждым его движением, лишь тихо хмыкнул и легонько щелкнул Тедроса по лбу, заставляя слегка поморщится. — Меньше думай и голова болеть не будет. Тедрос лишь нервно отвел взгляд, принимая поражение. Он попытался заставить себя вновь посмотреть на школу на соседнем берегу, но иррациональное чувство страха не позволяло повернуть голову. А следом за страхом пришла злость, ядом разливающаяся по крови — на глупое гендерное разделение, на то, что девочки наслаждаются жизнью в теплом уютном замке, пока они вынуждены мерзнуть и питаться всякой гадостью, на то что они не полноценные участники сказок, а всего лишь препятствие на пути к «долго и счастливо»…Но по крайней мере, перо, хоть и предало их, но именно они решали, какие сказки оно будет писать. А значит все было не так плохо. Может ему и правда стоило перестать забивать себе разум всякой чушью. *** Холодные капли опадали на каменные плиты медленно и размеренно, и лишь этот звук был ориентиром в абсолютной темноте. кап-кап-кап-кап. Обжигающе холодные плиты давили на плечи, на бедра, на грудь — кости трескались и деформировались, тело застывало изломанным кадавром в своей узкой темнице. Не клетка — гроб, хрустальный прозрачный, он светился от окружающей его тьмы и искажал пространство. Ребра не выдерживали давления и ломались, острыми пиками вспарывая нежную плоть. Лишь тихий и глухой перезвон капель взвинчивался в разум раскаленным железом. Кап-кап-кап-кап. Тедрос уперся ладонями в крышку гроба, в попытке сдвинуть его, освободится, но толстый кусок хрусталя оставался неподвижным. С каждой проведенной в узком гробу секундой паника сбивала с ритма сердце, пульсирующее в раскрытой грудной клетке, холодными мурашками бегала под кожей, а легкие горели огнем от нехватки воздуха. Оттого попытки выбраться из заключения становились все отчаяннее: он бил кулаками по хрустальной крышке, царапал её ногтями, ломая их до крови, и кричал, кричал, кричал, пока в горле не засвербило от сухости, пока в легких не запульсировало жаркой тупой болью, пока силы совсем не покинули его. Невозможно. Из гроба было не выбраться — из тьмы было не выбраться, он навеки заточен во тьме, в одиночестве, в кошмаре….Зрение так привыкло к мареву из черноты, плотной завесой окружавшей гроб, что от внезапно возникшего света заслезились глаза. Он невольно замотал головой, стремясь уйти от обжигающих световых пятен, которые сплетались в силуэт хрупких ладошек. Они рассеянно скользили по хрусталю крышки гроба, порой царапая его короткими обкусанными ногтями, словно в попытке разбить её. Тедрос игнорируя боль и вьющуюся под кожей колючими лозами слабость, потянулся навстречу. Но стоило его пальцам коснуться чужих, сотканных из света, хрусталь в тех местах стал таять, превращаться в вязкую прозрачную смолу. Вязкие капли опадали на кожу, обжигая её инфернальным холодом. Кап-кап-кап-кап-капкапкапкапКАПКАПКАПКАПКАП Он бился в своей таящей хрустальной темнице подобно птице со сломанными крыльями, пытающейся выбраться из клетки. Капли прожигали кожу и плоть насквозь, собираясь вязкой пленкой на костях, затекали в рот и нос, отчего легкие слипались и вдохнуть становилось невозможно. В глазах рябило от недостатка воздуха; световые пятна раскалывались на множество ярких искорок, гаснувших умирающими звездами под веками. Сердце, облитое вязким хрусталем, который стремительно застывал обрубая артерии и вены от него, еще пару раз слабо дрогнуло и замерло. Тедрос проснулся от вспышки тупой боли, полоснувшей по позвоночнику, и, раскрыв глаза, еще пару минут невидящим взглядом глядел на сероватый каменный полоток, увитый цепью из тонких трещин, и кусочек темно-бордового балдахина, маячившего где-то на краю зрения. Видимо во сне он ворочался настолько сильно, что упал с кровати — голые стопы холодило сквозняком, гулящим меж щелей в полу. Тедрос рассеяно потер ноющий бок и слегка поморщился. Головная боль, мучащая его с самого утра утихла, но не прошла совсем, оставшись фоновым шумом, мерно гудящим в районе затылка. Комната была пуста: должно быть, друзья все еще были на занятиях. Тедрос пытался понять, сколько времени он проспал, но часы на стене давно остановились, а все трое хозяев комнаты легкомысленно перекладывали починку друг на друга. Тедрос поднялся с пола и поплелся к столику у окна. Наполнив стакан водой он поднес его к губам, но невольно замер: по языку растекся горько-сладкий привкус вязкого талого хрусталя; он отдавал мертвечиной и слипался на зубах дешевым ирисом. Тедрос провел языком по кромке зубов, пытаясь избавиться от ощущения вязкости, но ничего не получалось. Хрусталь…хрустальный гроб…словно бы он был чертовой принцессой, которую нужно было разбудить поцелуем истинной любви. поцелуй?..…….верно….если он поцелует «» ….то все закончится……ЗАКОНЧИТСЯ, ЭТОТ КОШМАР ЗАКОНЧИТСЯ, ЗАКОНЧИ ЕГО, ЗАКОНЧИ, ЗАКОНЧИ, ЗАКОНЧИ!!! Боль была такой, словно в его мозг разом вонзились сотни раскаленных игл, и крутились, крутились, крутились, перемешивая мысли, эмоции, чувства в единый комок боли. Дышать стало невозможно, боль сжала легкие и каждый вздох вставал комом в горле. Мир перед глазами то чернел до непроницаемой темноты, то вспыхивал ядовитыми пятнами. В попытке устоять на ослабевших ногах, Тедрос ухватился второй рукой за столик и едва ли не рухнул на него грудью. Пульс в висках ускоренно стучал до оглушающего шума, затмив собой все остальные звуки. Стакан в его руке лопнул и ладонь опалила болью; жаркой, кусающей и практически приятной по сравнению с той, что сдавливала виски. Осколки стекла расцарапали кожу и на стеклянную поверхность стала густыми каплями потекла кровь, смешанная с водой. Он перевел мутный взгляд на кровоточащую ладонь и резко ударил ребром по стеклянной столешнице. Бил и бил, размеренно и четко, наблюдая за трещинами, расползающимися по стеклу подобно замысловатой лозе. Ему нужно было больше этой боли; она обжигала нервы томительный жаром и ослабляла давление в висках, словно все острые шипы, пронзающие нервы плавно переползали в израненную руку. Оттого хотелось вспороть порезы еще сильнее, запустить в них пальцы, проникая под кожу, чтобы вытащить оттуда боль, которая терновыми ветвями вилась по всему телу. Поверхность не выдержала и лопнула, осыпая пол осколками. Вслед за ними рухнул и Тедрос. Он потянулся второй ладонью к куче осколков, выбирая самый острый, чтобы следом резко вогнать его в запястье. Кровь потекла сильнее, расплываясь темными разводами на коже и собираясь в лужицы на полу. Кровь капала и с пальцев второй руки — он слишком сильно сжимал осколок и тот разрезал тонкую кожу. Её тяжелый горько-сладкий запах оседал в душном воздухе и в легких, вызывая слабые спазмы тошноты. Ему хотелось разрезать себя сильнее, вскрыть грудную клетку, чтобы острыми осколками вычистить внутренности от налипшего внутри стылого вязкого хрусталя, отравляющего тело. С каждой вытекающей каплей головная боль становилась все слабее — поэтому он продолжал размеренно калечить руку, ведомый иррациональной мыслью, что если крови в теле не останется вовсе, то с ней уйдет вся боль. А Тедрос был готов на все, лишь бы перестало быть больно. Осколок выскальзывал из скользких от крови, ослабевших пальцев, поэтому он вогнал его под кожу и потянулся за следующим. Надо еще, надо больше, надо…. —Тедди, ты спишь? Я принес тебе уж….Какого черта ты творишь?! Мир вокруг расплывался пятнами, а все звуки звучали глухо и доносились словно сквозь вату. Тедрос рассеяно моргал, но каждый раз вновь открывать глаза становилось все трудней — сонливость вновь накатывала тяжелой волной. Чужие руки неожиданно грубо сжали его плечи и тряхнули, а разум словно кольнуло острой иглой, не позволяя потерять сознание. Яфет мрачно глядел то на его разрезанную руку, то на усеянный стеклянными осколками и залитый кровью пол. А после, цепко ухватив за предплечье целой руки, потащил в ванную. Холодный свет, заливающий выложенную черно-серебряной плиткой комнату, резал глаза до раздражающей пульсирующей боли, но Тедрос совершенно не ощущал текущие по щекам слезы. Он и вовсе, словно бы не чувствовал ничего: все ощущения притупились и тело ощущалось набитым ватой. Они сидели на полу, у бортиков небольшого бассейна из черного гранита: Яфет сосредоточенно вынимал тонким пинцетом из ран на руке осколки, а Тедрос рассеяно наблюдал за постепенно увеличивающейся горкой из окровавленных стеклышек на полу. В болезненно-белом свете перепачканные алым осколки казались россыпью рубинов. Он находился на грани обморока, но что-то тяжелым якорем удерживало сознание, каждый раз резким рывком возвращая обратно из тяжелой пелены небытия. — Идиот, — тихо шипел Яфет, водя пинцетом по воспаленным рваным краям раны и очищая их от стеклянной крошки, — что тебе вообще в голову пришло? Тедрос лишь слабо повел плечами. Он не смог бы ответить, даже если бы очень сильно хотел — слабость не позволяла разомкнуть губы, а в голове вместо мыслей была вата; плотная и мягкая, она давила на виски и не позволяла сосредоточится ни на чем. Да и как это объяснить? Стремление покалечить себя было чужеродным, словно что-то изнутри нашептывало ему резать плоть глубже и сильнее, потакать тьме, которая требовала кровь и жертвы. А может он преследовал цель снять с себя кожу, распутать узлы вен, очистить кости от плоти, лишь бы добраться до того, что скользит по внутренностям и порождает боль. —ЭрДжей…— слабо начал Тедрос в попытке оправдаться, но тут же замок под ледяным взглядом друга. Яфет даже не пытался скрыть того, насколько зол этим глупым поступком, и его гнев ощутимой тяжестью висел в холодном и сыром воздухе ванной. От этого в груди слабо и сонно тяжелым комом ворочался страх, давя на солнечное сплетение. —Благодари судьбу, что Арик на дежурстве, — сквозь зубы процедил Яфет, откладывая пинцет и протирая рану влажным полотенцем, чтобы стереть кровь с кожи, — пальцами пошевелить можешь? Тедрос перевел рассеянный взгляд на собственную, усеянную рваными ранами кисть. Распоротая плоть алела, открывая вид на слабо подрагивающие сухожилия и связки в обрамлении разорванных вен, окропляющих всё вокруг каплями темной, практически черной крови. Пальцы совершенно не ощущались; он даже не ощущал привычную прохладу пальцев Яфета, которые сжимали его кисть. Словно бы рука онемела или вовсе существовала теперь отдельно от тела. Тедрос отрицательно покачал головой и Яфет, что-то типо прошипев сквозь зубы, резко поднялся и вышел из ванной. Тедрос перевел взгляд на стену, прослеживая тонкие витиеватые линии сколов на плитке у потолка, и проглядывающие сквозь них тонкий мшистый слой плесени. Они складывались в тонкие, изломанные узоры, спускающиеся от потолка до самого пола. Тедрос знал, что их комната самая…комфортная и подходящая для жизни. В других комнатах все было еще хуже: постоянные сквозняки и холод из-за разбитых стекол в окнах и щелях в каменной кладке, отсыревшие матрасы, на которых было невозможно спать и тошнотворный запах плесени, не выветривающийся из одежды и белья. Возможно суровые условия закаляли дух, но состояние замка было похоже на трупное окоченение. Словно бы школа медленно умирала, а они, подобно застрявшим на границе между жизнью и смертью душам, бродили по его коридорам в поисках забвения. Яфет появился вновь спустя пару минут, принеся с собой бинты и два маленьких флакончика, напольных густым темно-зеленым зельем. Вновь опустившись на пол рядом с ним, он откупорил флакончик и вылил содержимое на рану, а следом принялся крепко обматывать бинтом его кисть. — Тедрос, — начал было Яфет, но Тедрос тут же перебил его, думая о своем. —Почему всё…так? —Что именно? — чуть нахмурился Яфет, все еще сжимая его запястье ладонью. —Замок, — все так же задумчиво и рассеяно отозвался Тедрос, блуждая взглядом по стене, — я раньше не обращал внимания…но это так странно…все эти трешины, запустение, беспорядок. Ведь сколько это продолжается? Эта…— он замолк, неловко облизывая пересохшие губы; что-то внутри него отчаянно противилось этому слову, — вражда? —Так было всегда, — легкомысленно пожал плечами Яфет, невесомо поглаживая пальцами его перебинтованное запястье, — мужчины и женщины всегда были врагами. Тедрос невольно нахмурился. Это было именно то, о чем им рассказывали на уроках: что оба пола беспрестанно соревновались друг с другом, а Сториан превращал их стычки в поучительные истории, сказки, на которых держались все Бескрайние леса. Но что-то не давало ему покоя. Словно во всей этой стройной и логичной теории было маленький изъян; несостыковка, которая рушила всю целостность картины на мелкие разрозненные фрагменты, подсвечивала фальшь, за который прятали истину. И в единую картинку они не собирались. Но как бы он не пытался ухватится за мысль, та тут же ускользала и забивалась за задворки сознания за завесу сна и боли, подобно юркому червячку прячущемуся от дневного света. —Тогда почему школа разваливается? — торопливо продолжил Тедрос, ощущая бессознательную потребность высказать свои размышления быстрее, чем сознание полностью растворится в тяжелой пелене сонливости, которая с каждой секундой накрывала все сильнее, — то есть за столько лет его уже можно было привести в порядок, полностью отремонтировать…неужели всем так плевать? Нет…это…это выглядит так, словно хотели спешно замаскировать самые заметные проблемы, но при этом никто не рискует лезть во внутреннюю гниль…— под конец язык стал позорно заплетаться, а голос становился все тише; держаться в сознании и не засыпать Тедросу становилось все сложнее. Он прикрыл глаза и неловко покачнулся, теряя равновесие, невольно падая плечом на плечо Яфета и утыкаясь лбом в его шею, — знаешь…когда мама ушла, дома все также сломалось и начало рушиться, снаружи для всех порядок, но внутри разруха…и тут тоже что-то сломалось….что-то сломалось…— в полусне пробормотал Тедрос, ощущая как чужие ладони невесомо поглаживают его по спине, — я посплю немного?..так хочется спать…. И он совершенно не заметил, как после этих слов помрачнел взгляд Яфета и тот невольно стиснул зубы. —Конечно, — отозвался Яфет, сжимая его плечи, — спи, Тедди, спи. Сопротивляться тяжести навалившийся на него усталости сил больше не было и Тедрос закрыл глаза, позволяя миру потонуть во тьме. *** Профессор Кастор выслушивал его нелепые оправдания и смотрел на перебинтованную руку так, словно больше всего на свете желал разорвать нерадивому ученику горло и удобрить телом тепличные грядки с ядовитыми растениями. Тедрос попытался улыбнуться, но получилось настолько фальшиво, что он тут же передумал и пристыжено опустил глаза в землю, изображая раскаяние. —Вон с глаз моих, — рявкнул Кастор и, повернувшись, ушел к ожидающей учителя группе на берегу. Тедрос облегченно выдохнул и поспешил к замку: никакого желания тратить время на бессмысленные копания в грязи в поисках жуков, на которых можно приманить всякую гадость из леса в качестве «приспешников» у него не было. А поврежденная рука позволяла чуть ли не легитимно прогуливать все занятия, связанные с физической активностью. Три мрачные башни из черного камня грозно нависали над кованой аркой, ведущей к дверям в школу. Темный металл, покрытый чешуйками ржавчины, причудливо изгибался и переплетался между собой. А по центру, металлическими змеями вился девиз школы. Тедрос невольно поежился; он не питал ненависти к змеям, и уж тем более не считал их посланцами дьявола, но одним своим видом они вызывали у него странное иррациональное отторжение. Он вновь перевел взгляд на школу. Средь мрачных готических башен, острый серебряный шпиль икрился на солнце, подобно водной глади, и привлекал внимание. Тедрос уже было хотел отвернуться и пойти дальше, но его внимание привлекла тень, мелькнувшая в окне башни. Он чуть прищурился, приглядываясь к ней. Практически над самым подоконником завис Сториан; его узкий, острый конец отбрасывал тень на серебристую кладку башни, а само перо мерно покачивалось подобно стрелке метронома. Оно ничего не писало; как Тедрос знал из вскользь услышанных разговоров других парней, перо уже некоторое время не продолжало начатую им сказку. Такое изредка, но бывало — когда герои сказки не предпринимали никаких судьбаносных решений. Каждое движение пера ощущалось тяжелым, глухим ударом часов, отсчитывающих время до конца существования, и сердце подстраивалось под этот ритм. Тедроса охватило странное, болезненное нетерпение, холодной дрожью скользнувшее по позвоночнику — словно Сториан звал его к себе. Звал чтобы… Резкий удар в плечо заставил Тедроса покачнутся и отпрянуть в сторону, отводя взгляд от окна башни и рассеянно осматриваясь. —Черт, извини, — отозвался врезавшийся в него Чеддик и зевнул, прикрыв рот ладонью, — будь проклят тот, кто решил, что после дежурства нужно идти на первый урок. —Доброе утро, — не сдержавшись, поздоровался Тедрос, с легкой улыбкой наблюдая как после этих слов собеседник закатил глаза — в негласных традициях школы укоренилось не говорить ничего подобного тем, кто возвращался с ночного дежурства; потому что после бессонной ночи это звучало как настоящее издевательство. —Угу, если бы, — пробормотал Чеддик, вновь прикрывая рот ладонью и зевая, — а ты…не идешь на занятие? Тедрос легкомысленно пожал плечами и показал ему перебинтованную руку. Травмы в школе полной страдающих от пубертата мальчишек не были чем-то необычным: кто-то постоянно дрался или придумывал сомнительные и крайне трамватичные развлечения в духе лазанья по внешним карнизам или заигрывания с ядовитыми змеями, которых на их стороне синего леса было более чем много — оттого отобразившийся на лице собеседника настоящий страх слегка насторожил Тедроса. —Что случилось? — поинтересовался Чеддик, нахмурившись. —Упал неудачно и вывихнул запястье, — отозвался Тедрос и парень напротив слегка недоверчиво прищурился, но продолжать расспросы не решился. И Тедрос мысленно был ему благодарен: вспоминать о том, как глупо он получил эту травму не хотелось, а каждая попытка сопровождалась всплеском удушливого стыда. Чеддик быстро и напряженно огляделся, проверяя нет ли кого рядом. Но в школьном дворе они были одни — остальные ученики уже исчезли вместе с учителем в глубине леса, лишь легкие порывы ветра тревожили траву да гоняли по поляне подсохшие листья. Чеддик сделал пару шагов к нему и понизил голос. —Тедрос, — начал было он, но тут же замолк, нервно прикусывая губу, — послушай, нам нужно поговорить. Ты можешь придти в библиотеку сегодня в полночь? Только…— Чеддик вновь быстро огляделся, — один. —Давай поговорим сейчас, — предложил Тедрос, ощущая легкий всплеск раздражения, противным зудом скользнувший под кожей. Он всей душой ненавидел подобные заигрывания, а различные «таинственные тайны» не вызывали у него ничего, кроме злости. —Нет, — резко возразил Чеддик, — в полночь, в библиотеке. Пообещай, что придешь и что никому об этом не скажешь. —Ну что за глупые игры, в самом деле… —Пообещай, — перебив его, потребовал Чеддик. Тедрос обезоружено вздохнул, прикрывая глаза. —Хорошо. Черты чужого лица, до этого застывшие в напряжении, наконец расслабились и Чеддик даже позволил себе легкую улыбку. Но тут же во взгляде, направленном поверх его плеча, мелькнула паника и страх, и он быстро развернулся и чуть ли не сбежал остальным ученикам, даже не попрощавшись. Тедрос хотел было окликнуть его, но ему не позволила чужая рука, крепко обхватившая плечи. —О чем болтали? — весело поинтересовался Арик, обнимая его за плечи — для человека, проведшего всю ночь в немом наблюдении за неподвижным магическим пером, он выглядел излишне энергичным. —Да так, — отозвался Тедрос. Первой мыслью было все рассказать, чтобы избавиться от этого тошнотворного бремени тайн и секретов, но странное поведение Чеддика поселило внутри легкий росточек сомнения. Тедрос решил сам сначала разобраться с этим полуночным разговором и уже после рассказать всё друзьям, — попросил его передать домашнее задание. ЭрДжей ведь ушел дежурить, а ты явно на уроки не собираешься. Арик хмыкнул. —Тоже верно. — он крепче сжал руку Тедроса и потащил его за собой обратно в школу, — Ладно, пойдем уже, я жутко хочу есть. Они расположились на одном из целых балконов на верхушке башни, предварительно заглянув на кухню. Еду оттуда брать запрещено, но Тедрос успел привыкнуть, что его друзья относились к школьным правилам с легким пренебрежением. Словно устои этого места, созданные для того, чтобы контролировать в хаос, в который несомненно бы превратилось их существование без учительского надзора, их совершенно не касались — порой Яфет в шутку говорил, что это их школа, потому они и не обязаны подчиняться учителям. С балкона открывался прекрасный вид на территорию обеих школ и Тедрос невольно залюбовался искрящимся под яркими лучами солнца всеми оттенками синего лесом. Где-то в глубине него мелькали тени ученических отрядов. Даже вечно настороженных девушек коснулась утренняя безмятежность первого ясного дня после недели беспрерывных дождей — некоторые ученицы выбрались из школы и нежились в тепле. Даже вездесущие бабочки неподвижно сидели на крышах сапфировых башен, изредка легкой волной раскрывая и закрывая крылышки. Тедрос откинулся спиной на кованное ограждение балкона и покачал головой, когда Арик протянул ему яблоко. Тот закатил глаза и растянулся на каменной кладке, устраивая голову у него на бедре. —Вечно ничего не ешь, — пробурчал Арик, прикрывая глаза, — начнешь падать в голодные обмороки, я тебя ловить не буду. Как рука? Тедрос рассеяно пожал плечами, рассматривая перебинтованную кисть. —Пальцы все еще иногда немеют, а так лучше. Арик сонно кивнул. Тедрос опустил ладонь на чужие волосы, рассеяно перебирая черные пряди. Он не мог объяснить откуда взялась смутная тревога, холодом скользящая по внутренностям. Тедрос точно знал, как получил травму, но каждый новый вопрос заставлял его сомневаться в этом. Чем больше он задумывался об своей травме, тем больше странностей находил: едва ли при самом банальнейшем вывихе пальцы теряли чувствительность и почему он не мог в подробностях вспомнить сам момент травмы. Все можно было списать на болевой шок, но… Воспоминания казались глубокой пропастью озера: удавалось лишь потревожить поверхность, но самые важные мысли оставались на неподвижной чернеющей глубине. И чем больше Тедрос пытался отыскать в памяти недостающие фрагменты, тем сильнее мысли слипались в единый вязкий ком, в котором невозможно ничего различить: детали налипали друг на друга и путались, сливались в единую картинку из сюрреалистичных образов. С каждой попыткой разделить их боль, сжимающая виски раскаленным обручем, становилась все сильнее, поэтому Тедрос предпочел отмахнуться от этих мыслей. Едва ему стоило перестать пытаться вспомнить, как боль ослабевала. Некоторое время они провели в абсолютной тишине: чтобы избавится от смутной тревоги, все еще холодом копошащейся внутри, Тедрос принялся рассматривать треснувшую кладку башни и уродливых горгулей на выступах. Одна была покрыта сетью глубоких трещин, а левое крыло было сколото, и торчащие каменные шипы, казалось, резали даже при малейшем взгляде на них. А вот второй постамент пустовал — словно бы кто-то столкнул горгулью или она улетела подальше от этого места. Тедрос не смог сдержать тихого смешка: он прекрасно понимал эту горгулью. Были бы у него крылья, он бы тоже улетел прочь. Висок внезапно кольнуло болью, а в горле запершило от горького привкуса дыма и пепла. Едва уловимым эхом послышались чужие крики и на грудь тяжестью лег чужой взгляд: острый и недовольный, порождающий душащее чувство стыда… Тедрос тряхнул головой, прогоняя наваждение и предпочел рассматривать пейзажи синего леса. Но взгляд снова зацепился за тень длинного острого пера в окне соседней башни и страниц книги, над которым оно неподвижно парило. А ведь никто из учеников не говорил о сюжете сказки, которую то сейчас писало — ведь находясь всю ночь возле пера, сложно было удержать любопытство. Но словно бы всем, кто покидал серебряную башню следом стирали память, чтобы они не могли произнести ни строчки, написанной в книге сказок. —Почему я никогда не дежурю у Сториана? — тихо пробормотал Тедрос. Всем его вниманием вновь завладел кусочек серебряной башни, а внутри словно натянулась тонкая, но очень крепкая нить, тянущая его к перу. —А тебе оно надо? — не открывая глаз, поинтересовался Арик, — нет ничего веселого в том, чтобы сутки торчать в этой чертовой башне в ожидании, пока кто-то из этих су…кхм, девчонок не явится забрать его. Поверь мне, все бы желали спихнуть с себя эту ответственность. —Мне просто не нравится быть, ну знаешь, — нахмурился Тедрос, — особенным. И тут же поморщился, когда его грубовато ущипнули за бедро. —А надо наслаждаться дарованными тебе жизнью поблажками. Она и так дерьмо еще то. — авторитетно заявил Арик, вновь ущипнув его. Тедрос возмущенно засопел и слегка дернул его за волосы, заставляя парня на его коленях тихо рассмеялся. Арик открыл глаза и усмехнулся, рассматривая лицо все еще слегка недовольного Тедроса, — перестань забивать себе голову всякой ерундой. Тедрос фыркнул и вновь откинулся на ограждение, переводя взгляд на возвращающихся из леса учеников. —Может ты и прав, — пробормотал Тедрос. —Я всегда прав. День прошел в той же ленностной неспешности, что и утро: даже многие учителя сменили привычную строгость и требовательность на неожиданную лояльность и впервые за долгое время после уроков не хотелось умереть. Вся рутина слилась в единый тягучий поток, и Тедрос впервые за последние несколько дней ощутил долгожданное спокойствия. Размеренные и монотонные действия позволяли ни о чем не думать, кроме бессмысленных поверхностных вещей вроде строчек учебника, ответов на вопросы тестов и выбор еды в столовой. Разум напоминал спокойное глубокое озеро: лишь изредка по поверхности пробегалась тонкая рябь глупых ничего не значащих мыслей, а в глубине воды неподвижно замерли. Лишь изредка острые настойчивые взгляды Чеддика, которыми тот одаривал Тедроса, стоило им столкнуться в коридоре или классе, тревожили желанное спокойствие. С каждым таким взглядом внутри у Тедроса вспыхивало слабое раздражение: он прекрасно помнил о их договоренности, но такое поведение парня вызвало лишь желание рассказать обо всем Арику. Но Тедрос стоически гасил это желание, до легкой боли и металлического привкуса слюны прикусывая кончик языка. Рядом с друзьями он ощущал себя несколько…несамостоятельным. Словно он и вовсе не был живым человеком со своими мыслями, желаниями и потребностями — а всего лишь красивой фарфоровой куклой, которая может разбиться от малейшего неловкого движения и за которой нужно старательно ухаживать. Вот и Арик и Яфетом носились с ним, как с подобной безделушкой: заботились, смахивали пыль и старательно пытались скрыть от окружающего мира за крепкими дубовыми дверьми спальни. Конечно, Тедрос понимал, что из-за некоторых особенностей его здоровья — например мигреней, которые могли начаться в любой момент и превратить его в один большой комок воспаленной боли — он и правда нуждался в повышенном внимании, но все же… Порой забота друзей казалась ему излишне удушающей. Именно поэтому Тедрос испытывал по-настоящему маниакальную потребность сохранить полуночный визит в тайне и самому разобраться с этим. Может тогда к нему перестанут относится как к маленькому, несамостоятельному ребенку. Да и едва ли в этой просьбе было нечто большее, чем самые обычные, въевшиеся подобно пыли в узкие щели каменных кладок, споры за лидерство — вероятность того, что внутри их школы могут разворачиваться какие-то заговоры, влияющие на судьбу мира, стремилась к минусу. Чем ближе становился вечер, тем сильнее Тедроса охватывал легкий мандраж, отдававшийся ружью в кончиках пальцев. Он судорожно пытался придумать способ сбежать из комнаты ближе к полуночи и не вызвать лишних подозрений, но на ум ничего не шло. В один момент Тедрос поймал себя на том, что нервно ерзает в глубоком кресле, не сводя взгляда с часов на стене. Но застывшие на без одной минуты половине седьмого стрелки на циферблате давно остановившихся часов мало чем могли ему помочь — лишь больше увеличивали волнение. Он мысленно пообещал себе починить наконец часы, вновь возвращаясь к разложенным на чайном столике учебнике, но порой внимательно прислушиваясь к шуму воды в ванной. Последние пол часа тревога, охватившая его сознание, стоило Тедросу остаться одному в комнате, становилась все сильнее, обжигая язык тошнотворным привкусом желчи. Он уже несколько раз подумал о том, чтобы никуда не идти, а просто доделать уроки и лечь спать — а следующим утром притвориться, что никакого разговора с Чеддиком не было, и забыть его просьбу, словно сон. И вновь погрузиться в приятную рутину, вдалеке ото всех этих тайн и сговоров. Но…он не мог нарушить обещание. Кроме того, любопытство слабо звенело среди других чувств, призывая все же совершить эту глупость. Стоило двери ванной комнаты хлопнуть, Тедрос сильнее зарылся носом в бумаги и принялся активнее выписывать цитаты из главы учебника — чернильные строчки накладывались друг на друга, а буквы слипались в единый ком, превращаясь в нечитаемую вязь, щедро украшенную темными каплями. —Я думал, ты уже лег, — слегка недовольно заметил Арик, вытирая полотенцем мокрые волосы. Тедрос лишь сильнее уткнулся в свои бумаги; строчки давно стали нечитаемыми и он и вовсе забыл о том, что писал, но упорно продолжал выводить пером чернильную вязь; лишь бы друг не заметил как дрожат его пальцы, выдавая нервозность. —Решил закончить, чтобы завтра утром не дописывать, — отозвался Тедрос, не поднимая головы. Не в его правилах было не смотреть в глаза собеседнику, но он понимал, что тогда не сможет скрыть свое состояние, а вместе с тем и секрет. Арик с несколько минут внимательно разглядывал его сгорбившуюся и завернувшуюся в плед фигуру, но все же тихо хмыкнул и пошел к кровати. Тедрос, дождавшись пока он отвернется, отложил листок с домашним заданием и принялся шумно перебирать книги и бумаги на столе. —О черт, — выдохнул он. Получилось театральнее, чем он планировал, но Арик ничего не сказал, а лишь одарил его вопросительным взглядом, — я кажется забыл тетрадь в библиотеке… —Утром заберешь. —Нет…она нужна уже на первый урок, и я всю ночь буду думать об этом и не смогу уснуть… Так что лучше схожу сейчас, — спешно заметил Тедрос, поднимаясь из кресла, — я быстро. Отговорка прозвучала глупо и жалко: Тедрос бы никогда самому себе не поверил. Но удача впервые в жизни повернулась к нему лицом — Арик на его рассказ лишь пожал плечами и лег на кровать, словно бы ему и вовсе было все равно, куда друг собрался так поздно. Решив не испытывать благосклонность судьбы, Тедрос спешно покинул комнату. Арик проводил его взглядом, подперев щеку ладонью, и усмехнулся. —Ну иди, иди. Надеюсь, этот небольшой подарок тебе понравится.