Песнь ночи и пламени

Ночью школа погружалась в летаргическое оцепенение. Густая, чернильная тьма облепила грязные стекла, не пропуская ни капли лунного света, и пыталась проникнуть внутрь сквозь трещины и сколы. Лишь тусклый желтоватый свет тонких свечей в резных канделябрах, напоминающих раскрытые пасти диких зверей, рассеивал темноту на редких участках и делал очертания коридора более видимыми. Когда шумы повседневной жизни смолкали, школу заполняли иные: шорохи летучих мышей, летающих под крышей, шуршание крыс, бегающих в своих норах под полом и в стенах, тихое позвякивание стекол в оконных рамах и дыхание замка. Многие из учеников считали это очередной глупой легендой, вроде тех, которые неизменно сопровождают студенческий быт: справочник по классификации монстров, который может откусить пальцы читателя, если посчитает их слишком грязными, призрак ученика, который умер во время теста по смертельным ловушкам и теперь никогда не покинет кабинет, или зеркало на четвертом этаже, которое может предсказать будущее, но только если у тебя на голове кусочек сыра. Вот и способность школьного замка дышать считали лишь одной из глупых студенческих сказочек. Тедрос сидел на второй ступеньке главной лестницы в холле, откинувшись плечом на каменную кладку, и не сводил взгляд с больших часов на стене. Капельки тусклого света скользили по корпусу из черного металла — сложенные в хаотичном порядке груды металических костей; если долго вглядываться можно было различить и очертания черепов с пустыми глазницами и выбитыми зубами — как по спокойной водной глади. Белоснежный циферблат с темными, слегка выцветшими цифрами, казался бледным оком луны. В отличие от комнатных часов эти шли и длинные острые стрелки медленно ползли к двенадцати. Тедрос сидел и каменная кладка медленно сокращалась под его плечом, а сердце билось в такт. Каждый вздох выходил хриплым и отчаянным, словно замок боролся за даже маленький глоток воздуха, но его легкие, забитые пылью и горечью, больше не могли работать. Вздох — и камни с треском и хрустом вставали место, а замок вновь наполнялся жизнью: трещины зарастали, прогнившие доски восстанавливались и воздух становился чище, избавляясь от затхлости и тошнотворного аромата плесени. Выдох — камни с треском и болезненным стоном сжимали вновь, стирая себя до крошки и пыли, и порой казалось, что еще немного и каменные своды потолка рухнут, погребя под собой все заточенные здесь души. Сердце замка давно не билось, а дыхание ослабевало с каждым днем. А может, это была его предсмертная агония и все они обречены на бесславное забвение в этой каменной могиле. До встречи оставалось десять минут. За весь недолгий пусть от комнаты в башне до холла, Тедрос успел множество раз засомневаться и ощутить желание вернуться назад, но все же упорно шел вниз. Внутри царапалось и беспокойным червячком вилось странное ощущение, что он должен быть в библиотеке этой ночью, иначе пропустит нечто важное. Оно копошилось непривычным беспокойством и Тедрос все никак не мог отвести взгляда от стрелки часов, боясь и желая, чтобы она наконец сдвинулась к полуночи. Наконец они дрогнули, тяжело и грузно сдвигаясь еще на одно деление. Тедрос поднялся и направился в библиотеку. Тишина угнетала, а толстый ковер из пыли и каменной крошки заглушал каждый шаг. Единственным звуком в абсолютном молчании коридора казалось его дыхание и неспокойное биение пульса в висках. Школа словно вымерла и это отозвалось вспышкой слабой тревоги, остро и колюче бродящей по нервам. Обычно любые желания студентов покинуть комнаты с наступлением комендантского часа предотвращались учителями и феями, патрулирующими коридоры, но за весь свой путь Тедрос не встретил никого. Словно бы он остался единственным живым человеком во всем замке. Свечи давали слишком мало света и Тедросу приходилось вглядываться, чтобы различить среди чернильных пятен ночной тьмы очертания барельефов на стенах и дверных косяков. Дверь в библиотеку была приоткрыта. Едва пальцы коснулись резной медной ручки, по ним скользнул холодок легкого оцепенения. Тревога стала сильнее, собираясь вязким комом где-то в самом низу горла, отчего каждый вдох сопровождался легким всплеском боли. Но он все же дернул дверь, желая разобраться со всем этим побыстрее. Библиотека встретила его затхлым ароматом влаги и плесени. Темный каменный пол был залит водой, оттого Тедросу приходилось ступать осторожно, чтобы не поскользнуться или не испачкать брюки. В глубине библиотеке горел единственный яркий огонек — слишком явный и очевидный знак, куда ему нужно идти — и он двинулся на его свет. Ему приходилось осторожно лавировать меж стопок старых потрепанных, пропитанных влагой книг, сваленных в проходах, и старых грубо сколоченных стеллажей. Кривые и покрытые сколами и трещинами, они походили на кривые клыки, торчащие из оскаленной пасти древнего чудища. Неровные уклончивые полки были забиты старыми потрепанными книгами, с поеденными насекомыми и покрытыми тонким слоем темно-серой плесенью страницами. Тедрос осторожно прикоснулся к ближайшей книге: серовато-желтая бумага противно чавкнула под его пальцами и из нее выступили капельки чернильной крови. Они скатывались вниз по треснутому дереву и с тихим монотонным стуком падали в лужи на полу. Он мельком глянул на другие книги: вязкое темные капли стекали со страниц, забивались в трещины в ветхой древесине и падали на пол. Тедрос отдернул руку и слегка дернул кистью, стряхивая с пальцев влагу. Неподалеку послышался тихий всплеск и он напряженно покосился в ту сторону, но густая темнота не позволял ничего увидеть. Словно бы за границей тусклого света мира не существовало вовсе. Огонек свечи виднелся в самом центре библиотеки, там, где располагался импровизированный читальный зал: несколько старых, потертых столов в окружении колченогих стульев. Свеча стояла на самом ближнем столе, а вокруг него восседало три скрытых во тьме библиотеки силуэта. Тедрос раздраженно прикусил губу: значит от него требовали придти в одиночестве, но при этом сам Чеддик привел еще кого-то? Внутри заворочалось тяжелое предчувствие беды; оно давило на внутренности до слабой боли и тошноты, и Тедрос невольно огляделся по сторонам в поисках того, что могло бы сойти за оружие. Но на глаза попался лишь тонкий длинный обломок одного из стеллажей, усеянный кривыми ржавыми гвоздями. Тедрос аккуратно поднял его и тут же поморщился: подушечки пальцев кольнуло острой раздражающей болью от впившихся в них заноз. Тонкая водная пленка слегка всколыхнулась и на мгновение ему показалось, будто бы под ней шевельнулись тонкие темные ленты. Списав это на игру света, Тедрос тряхнул головой. Он спрятал импровизированное оружие за спину и шагнул в неровный тусклый круг света. —Ребят? — тихо позвал Тедрос, сидящих на стульях парней, но те даже не пошевелились. Он подошел чуть ближе, крепче сжимая в пальцах обломок. Свеча практически догорела: пламя утопало в ложбинке из талого воска, а выплеснувшиеся из кривоватого медного подсвечника бледные капли окропляли темную столешницу. Где-то неподалеку раздался тихий шорох, словно что-то ползло по коридору к столу, но тонкий слой воды, закрывающей каменный пол, оставался недвижным. Другие мальчишки даже не пошевелились; они продолжали также недвижно восседать на своих стульях в странных кривых позах, словно были не живыми людьми, а нелепыми изломанными куклами, облаченными в людские одежды. Тедрос обвел их взглядом, узнавая Чеддика и двух смутно знакомых ему принцев. Он подошел к ближайшему и осторожно коснулся его плеча. Парень сидел откинувшись на спинку стула и запрокинув голову; изредка его тело вздрагивало в судорожном спазме, словно он пытался вздохнуть, но что-то ему не давало, а взгляд истошно метался по потолку библиотеки. —Эй, — вновь позвал Тедрос, игнорируя страх, свивающийся в груди холодным комом. Невыносимо захотелось уйти, убежать как можно дальше, вернуться обратно в комнату, но он поборол этот практически животный порыв и вгляделся в лицо сидящего на стуле парня. Чтобы следом в ужасе отпрянуть назад, врезаясь бедром в стол. Веки у сидящего на стуле парня были отрезаны: темные, окровавленные кусочки плоти обрамляли глазницы, в которых копошились толстые черные черви. Они с тихим противным чавканьем пожирали его глазные яблоки и вязкая липкая смесь из крови, слез и плоти стекала по щекам, оставляя на сероватой коже грязные пятна. Каждое движение чешуйчатых лент внутри его глазниц, сопровождалось вязким хлопаньем и судорожными конвульсиями тела. Парень был жив, но ничего не мог сделать с тварями, внутри своих глаз: его ладони лежали на столе, но каждый палец был сломан и беловато-серые обломки костей проступали сквозь темную вспоротую плоть. Свеча покачнулась и упала навзничь, окутывая пламенем стол и подсвечивая кривую надпись, вырезанную на дереве прямо перед ним. «Не вижу зла» Раздавшийся позади грохот ударил по нервам острой паникой и Тедрос резко обернулся. Второй безыменный парень рухнул прямо лужу чернильной крови; он болезненно хрипел, судорожно царапая ногтями каменный пол и бился об него головой, словно в попытке что-то вытряхнуть из себя. Тедрос метнулся к нему, невольно выпуская из пальцев обломок, и склонился над парнем. Тот бился в судорогах и надрывно хрипел, вцепившись обломанными окровавленными ногтями в собственными уши. Парень царапал их, раздирая кожу до крови, и отчаянно мотал головой. Тедрос попытался придержать его голову, но едва его пальцы коснулись чужой шеи, как парень отпрянул в сторону и, издав болезненный хрип, вновь приложился головой об пол. Острый каменный скол вошел в чужой висок с противным хрустом. Темные волосы зашевелились и среди темнеющих в крови ран там, где должна была быть ушная раковина копошились черные черви — точно такие, которые пожирали глаза другого. А пламя лизнуло вторую надпись на столе, там, где ранее сидел погибший парень. «Не слышу зла» Тедрос в ужасе отшатнулся, падая на пол и зажимая рот ладонью, чтобы не закричать. Тошнота сжала горло тяжелым комом, а пульс истошно до боли бился в висках, отдаваясь шумом в ушах, который заглушал все звуки. Картинка поплыла, расслаиваясь на темные пятна, лишь яркое зарево пламени, охватившее стол слепило до кровавых пятен под веками. Удушливый аромат дыма сплетался с тошнотворной сладостью плесени и выжигал воздух в легких, отчего вздохнуть казалось невозможно. Страх от увиденного собирался под кожей противными мурашками и сковывал мышцы, не позволяя пошевелиться. Тедрос тряхнул головой, пытаясь вернуть четкость зрению, но получилось скверно: мир все еще рябил перед глазами. Краем глаза уловив движение у стола, он подрагивающими пальцами нашарил палку. По руке скользнуло что-то склизкое и холодное, оплетаясь вокруг пальцев и стискивая их до тихого хруста, отчего Тедрос тут же нервно дернул ладонью. Темная поверхность из стылой гниющей воды и чернильной крови всколыхнулась темной живой массой и пошла волнами. Ладонь опалило въедливой болью, но её ощущение казалось отстраненным и чужеродным, словно случившееся с кем-то другим. Чеддик за столом зашевелился и Тедрос, ведомый вспышкой тошнотворной паники, крепче сжал пальцы на изломанной неровной древесине. В отблесках пламени лицо сидящего за столом парня казалось неестественно бледным и худым — словно то был всего лишь скелет на которой неумело и криво натянули человеческую кожу. Чеддик обессилено опустил ладони, которыми все это время старательно зажимал рот, на столешницу, и с его пальцев упал кусок окровавленной плоти — его язык. Он закалялся и по подбородку из разорванных губ потекла черная вязкая кровь, вперемешку с слабо шевелящимися комками. Чеддик поднял на него стеклянный взгляд, в глубине которого отблесками пламени горел ужас и его губы изловлено шевельнулись в попытке что-то сказать. Тедрос попытался приподнять руку, но ладонь сковало судорогой. Он покосился на нее и рвано вздохнул: ржавый кривой гвоздь, торчащий из палки вошел прямо в ладонь, глубоко под кожу. Он дрожащими пальцами второй руки ухватился за древесину, одним резких рывком вырывая его из плоти и отбрасывая палку в сторону. Тедрос прижал кровоточащую израненную ладонь к груди, ощущая как сердце болезненно бьется в груди, грозясь проломить ребра. Чеддик все также упорно повторял одно и тоже слово, но из его рта не вырывалось не звука; лишь липкая черная субстанция стекала по губам и подбородку, пачкая кожу и капая на пол. Горящее дерево трещало в пламени, которое сжирало третью выцарапанную на столешнице надпись. «Не говорю зла« Шорохи наростали. Стеллажи за его спиной покачнулись и книги с громким оглушающим всплеском повалились на пол. Тедрос испуганно огляделся, судорожно сглатывая вставшую комом и горькую от желчи слюну. Но вокруг все также царила тьма, лишь раздражающие шорохи, словно что-то ползло по проходам библиотеки, становились все громче. На периферии зрения мелькнула крупная тень, протягивающая к нему руки, и Тедрос отшатнулся, истошно замотав головой. Но рядом никого не было — Чеддик все также сидел за столом, словно не замечая, что пламя, охватившее стол, прикусывает края его одежды, и все также бормотал одно и то же слово, не сводя с Тедроса пристального, наполненного безумием и ужасом взгляда. Страх прошелся по нервам острыми иглами, когда он осознал в какое слово складывались чужие окровавленные губы. «Беги» Шорох смешался с грохотом падающих книжных стеллажей и этот звук неожиданно отрезвил и вернул контроль над телом. Тедрос вскочил и бросился к Чеддику, но тот лишь истошно замотал головой, уставившись куда поверх его плеча. Стул покачнулся и парень рухнул в воду. Черная неестественно шевелящаяся волна накрыла его с головой и утаскивая во тьму. Тедрос замер, но стоило черной массе вновь шевельнуться, рванул в противоположную сторону по проходу — туда, где должна была быть дверь. Стеллажи шатались, словно что-то толкало из из-под воды, и книги падали на проход, загромождая его. Тедрос перепрыгивал через препятствия и уклонялся от тяжелых томов, грозивших упасть прямо на голову, судорожно мотая головой в попытке разглядеть в темноте дверной проем. Голень внезапно опалило болью и он споткнулся, падая в стопку книг. Тупая боль, вспыхнувшая в каждой клеточке тела, оглушила и из горла вырвала надломленный всхлип. Стеллаж над его головой опасно покачнулся. Тедрос попытался двинуться, но мышцы, стянутые напряжением и болью, не слушались и получалось лишь судорожно комкать в пальцах влажные пожелтевшие листья, пока по коже стекала чернильная кровь, пачкая её. Тьма в проходе меж стеллажей всколохнулась, ступая к нему высокой фигурой. Тедрос судорожно вздохнул, ощущая как легкие ноют болью, а кровь горчит во рту, и из последних сил попятился назад, ударяясь лопатками об стеллаж. Фигура остановилась и лишь осуждающе покачала головой. Ножки стеллажа с тихим хрустом надломились. Тедрос успел лишь сжаться в комок, прикрывая голову, перед тем как стеллаж рухнул на него, и мир окрасился в марево из боли, крови и тьмы. Пульсация боли в виске заставила Тедроса резко выпрямиться и распахнуть глаза. Он сонно огляделся, рассеяно потирая голову. Сквозь грязные разбитые окна пробивалась тонкая полоса синевы, разрезая темноту холла — небо постепенно светлело, озаренное первыми солнечными лучами. Мысли в сонном разуме клубились комками ваты. Тедрос слегка похлопал себя по щекам, надеясь, что это поможет проснуться. И как он умудрился так нелепо уснуть на лестнице в холле? Мысль сбилась в разум острым гвоздем и Тедрос вскинул голову. Короткая стрелка часов замерла на пяти утра. —Черт, — устало выдохнул Тедрос, откидываясь на холодные ступени. Камень болезненно впился в поясницу, а трещин на потолке словно прибавилось и теперь они складывались в сюрреалистичный узор карты ночного неба. Мысли все еще ватно и лениво бродили в разуме, не оформляясь ни во что конкретное. Тедрос вспомнил о том, что спустился в холл, чтобы дождаться полуночной встречи в библиотеке, но получается…он просто уснул? Тедрос ощутил легкий укол стыда, но тут же отмахнулся от этого чувства, поднимаясь на ноги. Проспал встречу, и проспал, черт с ней. Может это даже и к лучшему — меньше всего Тедросу хотелось участвовать в всех подковерных интригах школы. Он направился вверх по лестнице, обратно в спальню. Но с каждой ступенькой в разум ржавыми гвоздями вбивались чужеродные образы: темная библиотека, кровоточащие книги, горящий стол, черные черви, пожирающие чужую плоть, труп с вырванными глазами, труп с разбитой головой, труп с вырванным языком. Каждый новый образ вызывал всплеск холода по венам, сбивающий сердце с ритма, и сворачивающий нервы в тугие узелки паники. Тедрос пытался подумать о чем-то другом, но грязные образы кровавого убийства все еще горели в разуме и под веками, а воздух вокруг вдруг снова приобрел тошнотворный аромат плесневелой воды и крови. Тедрос подрагивающими пальцами распахнул дверь, проскальзывая внутрь в темноту комнаты, и вновь захлопнул её. Он зажмурился, до боли и кровавого привкуса слюны прикусывая кончик языка. Не было. Ничего этого не было. Он просто уснул и ему приснился очередной кошмар. Тедрос на дрожащих ногах направился в ванную, чтобы там устало опереться на бортики раковины. Отражение глядело на него разбито и устало: белки глаз разрезали кровавые прожилки лопнувших капилляров, придавая взгляду черты смиренного безумия. Тедрос опустил взгляд на свои руки и едва сдержал желание испуганно вскрикнуть: кожа была густо покрыта темной смесью из чернил и крови. Она пропитала и бинт, крепко обхватывающий травмированное запястье. Тедрос неловкими движениями развязал его и отбросил в сторону. По ладони от центра к кроям расползались тонкие рубцы, стекая изломанными линиями ниже на запястье. Он недоуменно уставился на них, невольно хмурясь. Откуда у него эти шрамы? Он ведь просто вывихнул запястье, но эти раны выглядели так, словно… Слабая еще неоформившаяся мысль вспыхнула в разуме всплеском боли, пульсирующим в затылке, и тут же стерлась. Он резким судорожным движением открыл воду и подставил под нее ладони. От ледяной воды пальцы сводило судорогой, а кожа очищалась неохотно, словно кровь въелась слишком глубоко, но Тедрос упорно тер их друг об друга, в попытке хоть немного соскрести грязь. Когда терпеть холод стало совершенно невозможно, он убрал руки, закрывая воду. На ощущение липкости и вязкости пропало, но кончики пальцев были покрыты темными пятнами, словно кровь впиталась в кожу и теперь их ничем не очистить. Тедрос вытер подрагивающие пальцы полотенцем и поплелся обратно в спальню. Чтобы там скинуть одежду и неловко заползти под одеяло. Тедрос пытался успокоиться, но, стоило ему оказаться в привычной безопасности стен комнаты и полога кровати, ужас словно навалился с новой силой. Тело трясло в болезненной лихорадке, а легкие сжало спазмом и дышать стало невозможно. Тедрос обхватил плечи руками и попытался сделать пару вдохов, но из горла вырвались лишь судорожные всхлипы. Веки обожгло непрошеной влагой. В груди словно свился колючий клубок из шипов, которые медленно, но неумолимо входили в сердце с каждым неумелым вдохом. С другого края кровати послышался тихий шелест ткани и Тедрос болезненно сжался, в бессознательном желании стать меньше, исчезнуть, чтобы никто его не заметил. — Тедрос, ты…? — от раздавшегося тихого хрипловатого голоса друга, Тедрос испуганно вздрогнул и едва смог подавить вырвавшееся из горла болезненный всхлип, — эй, что случилось? Иди сюда. Стоило теплым ладоням коснуться его плеч, Тедрос невольно отпрянул, чуть не упав с кровати, но Арик удержал его и притянул в свои объятья. Оказавшись в плену чужих рук, Тедрос горько и совершенно по-детски разревелся, уткнувшись лбом в чужое плечо. Он пытался сдерживать слезы, кусая губы и до крови прикусывая внутреннюю сторону щеки, но они упрямо текли по щекам, а грудь сжимало болезненным пульсирующим спазмом. И словно только это помогало хоть немного облегчить холодный комок страха внутри. Чужая ладонь легла ему на спину, медленно и успокаивающе поглаживая. —Ну тише, тише, — чужие прикосновения словно заставляли шипы ужаса еще сильнее входить в нежную плоть и боль пульсировала в каждой клеточке тела, — все хорошо. Тедрос прикусил губу, морщась от воцарившегося во рту кровавого привкуса, чтобы не взвыть в голос. —Очередной кошмар? — тихо поинтересовался Арик, но Тедрос лишь обесиленно всхлипнул, закрывая глаза. Кошмар. Все это — один нескончаемый кошмар. *** Холодные капли крови с белого неба, из которого, казалось, вымыли все краски, бесшумно падали в озеро, порождая лишь легкие колебания темной глади, которые тут же растворялись в покое. Берега и горизонт, словно сотканные из белого плотного тумана, окружали воды крепким кольцом, сливались с таким же небом в единое целое. Посередине кровавого озера возвышалась белоснежная башня — высокая, разрезающая острым шпилем бесцветные облака, и сложенная из костей и трупов. Выбеленные чистые кости переплетались с гниющей плотью — словно когда-то живая башня теперь медленно разлагалась. Под самой крышей мелькал холодный золотистый отсвет. Он звал к себе, подцеплял душу острым крючком и тянул тонкой крепкой нитью. Вязкие кровавые воды смыкались вокруг тела крепко и властно, а стопы утопали в вязком илистом дне. Капли стекали по лицу, затекали в глаза и искажали мир до черно-алой картинки. Каждый вздох давался с невероятным усилием — горло каждый раз сжимало приступом тошноты в ожидании сладковато-металлического аромата крови, но запах у вод озера был совершенно другой: горячий, смолистый аромат ладана и сладость лилий. Как же он ненавидел эти чертовы лилии… На краю берега, у самой кровавой воды беспокойно мелькал силуэт из света. Средь бело-алой картинки мира вокруг, он в своем мягком золотистом сиянии казался единственным отблеском надежды. В воду ему было не войти — живые не могли беспокоить мертвых. Она плакала, отчаянно протягивая к нему руки, и Тедросу было горестно. Его холодное, омертвевшие сердце сжималось от боли и печали, но как бы не хотелось вновь оказаться в спасительных теплых объятиях света… Тедрос оглянулся на башню. Холодный золотой свет в клетке из белоснежных костей и конечностей мертвецов, с скользкой истлевающей кожей. Кто-то забрал у него душу, заточив её в темнице меж обоих миров и теперь он вынужден скитаться, не вправе обрести заслуженный покой — не мертвый, не живой, всего лишь помеха, изъян в структуре мироздания, которое стремится к порядку. Всего лишь соринка, мешающая маятнику судьбы качаться, отчего мир вокруг рушился, рассыпался на осколки и костяную пыль, утопал в белесом тумане забвения. Еще немного и весь их привычный мир рухнет — истлеют и выцветут чернила, сотрутся все слова, и реальность растает, обращаясь в ничто. Возможно на костях старого, воздвигнут новое. Но если он вернет свою душу обратно, то получит ответы на все свои вопросы… Взгляд вновь вернулся к силуэту из света. Надежда — самый сладкий и ужасающий из всех ядов. Но Тедрос малодушно позволил себе поддаться этому дурману; казалось, что едва он покинет кровавое озеро, сердце в груди забьется вновь, казалось, что едва он коснется её, все страхи и тревоги покинут его, казалось, что как только они воссоединятся все станет правильно. И Тедрос все брел и брел сквозь тяжелые кровавые воды к берегу в её объятья. С каждым шагом это давалось все трудней: ноги увязали и проваливались в илистую почву, а мертвецы, погребенные на дне, просыпались. Они тянули к нему свои бледные, покрытые трупными пятнами руки с сероватыми, обломанными ногтями, хватали за ноги и тянули назад в озеро, не давая сделать шаг к берегу. Но он шел, игнорируя их ледяную хватку, игнорируя боль, нарастающую в теле, игнорируя малодушные желания сдаться. Лишь когда до берега оставалось всего несколько шагов, Тедрос остановился. Силуэт из света замер у самой кромки берега, протягивая к нему руки в немой мольбе. Мертвецы окружили его плотной стеной, хватались за ноги, шептали мольбы и угрозы, напоминали, что он один из них и не имеет права вернуться в мир живых. Их холодные прикосновения вызывали мелкие мурашки страха и ужаса, скользящие по коже, вызвали тошнотворное омерзение и странное неосознанное предвкушение. Между ним и берегом оставалось всего два шага. Два шага, которые Тедрос не мог сделать, как бы не пытался. А дождь все капал и капал, и солоноватые кровавые капли раздражающе стекали по лицу. —И снова дождь, — пробормотал Тедрос, вглядываясь в печально-тусклое серое небо, — затишье продлилось сколько? Стук дождевых капель о стеклянную крышу балкона за библиотекой, отдавался легким зудящим скрежетом в затылке. Иногда тонкие ручейки мутной воды затекали в трещины, прорезающие грязное пыльное стекло сюрреалистичными узорами, и опадали мелкой моросью на каменный пол. Яфет на мгновение отвлекся от теста, выискивая в импровизированном гнезде из книг, бумаг, подушек, пледов и крошек от обеда нужный учебник. И вновь откинулся назад, на плечо сидящего рядом Арика, который также сосредоточено писал в своем листе. —Дня три? — равнодушно пожав плечами, ответил он, пробегаясь взглядом по тексту главы. Тедрос невольно прикусил губу, задумчиво постучав кончиком пера по перебинтованному запястью. А ведь только вчера затяжной период дождей закончился и возобновились занятия на улице — те занятия, которые ему пришлось пропустить из-за травмы руки. Или это было три дня назад? Но почему он совершенно не помнит, что происходило в течении этих двух дней, словно бы воспоминания о них кто-то умело вырезал из разума. А может в этом не было ничего необычного: школа, а вместе с ней и ученики, лишенные возможности выходить на улицу, вновь погрузились в анабиоз и каждый день состоящий из подъемов-уроков-тренировок-домашних заданий-сна был совершенно одинаковым. Может ему лишь казалось, что он ничего не помнит, потому что за эти пару дней не случилось ничего примечательного, что бы могло бы остаться в памяти. Раздраженно смахнув с лица лезущую в глаза челку, Тедрос сосредоточился на своем тесте. —Какой ответ в третьем вопросе? — спустя некоторое время прервал тишину Яфет, раздраженно откидывая прочь очередную книгу. Тяжелый том по ботанике упал на темный каменный пол с громким стуком, раскрываясь на середине. Тедрос, привлеченный звуком, невольно перевел взгляд на желтоватые ветхие страницы. Темные строчки описаний магических трав расплывались пятнами, слипались между собой и вытекали со страниц темными каплями чернильной крови, обнажая голые страницы. Она собиралась в лужицу под книгой, заливалась в сколы меж камней оставаясь темными пятнами, которые, словно стирали мироздание. Тедрос помотал головой, потирая глаза, и вновь посмотрел на книгу. Текст оставался на страницах, а никаких темных пятен вокруг не было. Он вновь уткнулся в лист с заданием, игнорируя легкое раздражающее покалывание в висках. —Камыш, — отозвался Арик, что-то увлеченно выписывая в собственном листе. Яфет кивнул и хотел было записать, но остановился, задумчиво нахмурившись. —С хрена ли камыш? — недоуменно поинтересовался он, повернувшись к Арику. —А с хрена ли не камыш? — тем же тоном отозвался Арик, поднимая взгляд от листа. Тедрос отвлекся от текста вопроса, оглядываясь на спорящих друзей, и слегка поморщился. Головная боль была еще совсем легкой, зудящей на периферии сознания, но уже невероятно раздражала, вызывая лишь невыносимое желание спрятаться от всего мира в шкафу. Те редко ссорились, всегда находясь на каком-то странном уровне абсолютного взаимопонимания. Оттого этот глупый спор выглядел еще более…глупо. —Ребят, ну будет вам, — примирительно протянул Тедрос, но его попытка осталась проигнорированной. —Да ну потому что какой, к черту, камыш?! — возмущенно воскликнул Яфет, откидывая листок и упирая ладони в бока, — на какой вопрос вообще можно ответить «камыш»?! Это идиотизм. Гневная тирада Арика совершенно не впечатлила, но на последнем слове он недовольно нахмурился. —Это ты сейчас меня завуалированно тупым назвал? — одаривая Яфета мрачным взглядом, поинтересовался он. Тот ничего не ответил, лишь многозначительно хмыкнул, притягивая к себе учебник и утыкаясь в него. —Так дожди? — перебил только открывшего рот, чтобы снова возмутиться Арика Яфет, обращаясь к Тедросу. —Дожди, да…— растерянно отозвался он, слегка обескураженный внезапным вниманием к своей персоне. Тедрос снова перевел взгляд на залитое дождевыми каплями мутное стекло. Синий лес постепенно скрывался за пеленой молочно-серого тумана, который размывал очертания высоких деревьев, оставляя на виду лишь темные искривленные ветви, а воды озера на-пол-пути замерли недвижной черной гладью. Лишь на мгновение Тедросу показалось, что они разливаются кровавыми волнами, принося с собой сладковато-могильный аромат лилий. Тедрос тряхнул головой, отгоняя наваждение, — просто я не понимаю, что творится с погодой. Понятно, что осенью должны быть дожди, но…чтобы такие долгие? Странно все это как-то. —Просто признай, что ты нежный цветочек, который не может без солнца, — ехидно хмыкнул Арик, на что Тедрос лишь покачал головой. Странная смесь чувств, собравшаяся в груди после чужих слов, казалась липкой и вязкой; она растекалась по внутренностям и затекало в поры противно и раздражающе, вызывая невыносимый зуд и желание соскрести с себя всю эту грязь. Эти чувства казались искусственными и чужеродными. Словно возникшие, лишь потому что он обязан хоть как-то отреагировать на чужие слова; отреагировать сугубо положительно, хотя все ощущения смазывались болезненным раздражением от начинающейся мигрени. Порой Тедросу казалось, что внутри его разума что-то лениво и неспешно ползает, изредка вгрызаясь в мысли и обгладывая их до костяка бессознательных реакций. —Может и так. Но все равно, скоро же зима. Но не было еще ни заморозков, ни потепления. Словно мир вокруг застрял в вечной, нескончаемой осени, — выдохнул Тедрос, разглядывая трещинки на стеклянном куполе, закрывающем балкон от внешнего мира, и чуть морщась, когда она из холодных капель дождевой воды сорвалась с потолка и упала ему на лоб. А затем вновь вернулся к тесту, не замечая мимолетной встревоженной переглядки друзей, — и кстати, ответ на третий вопрос — зверобой. Арик пренебрежительно цыкнул, всем своим видом показывая, как его достали всякие умники, выпендривающиеся своими знаниями и не способные принять очевидную истину. Яфет с громким вздохом отшвырнул от себя учебник. —Зверобой. — обозначил он, тем самым окончив их спор. Тедрос торжествующе хмыкнул. — Да, да, ваше высочество, мы все склоняемся перед вашей гениальностью. Тедрос хотел было рассмеяться, но смешок болезненным спазмом застрял в горле. Чужая фраза царапнула что-то внутри и отозвалась тупой сжимающей болью в висках. Однажды он уже слышал это от Арика; слово в слово, только тогда чужая интонация была больше презрительно-насмешливой, словно тот старался уязвить его, ткнуть носом в собственную глупость и недальновидность. Это вызвало странную смутную тревогу, ворочающуюся внутри холодным комком. Арик никогда не был образцом тактичности, но, по крайне мере, рядом с друзьями сменял свое ядовитое презрение к окружающим, на теплую, практически любовную насмешку. И он никогда не разговаривал с Тедросом в столь отвратительной манере…или разговаривал? — Ты ведь уже однажды говорил мне нечто подобное? — неловко поинтересовался Тедрос, поймав себя на том, что уже некоторое время треплет уголок листочка с тестом. Ему лишь хотелось получить подтверждение тому, что посетившие его мысли были глупыми додумками, вызванными непокидающей его паранойей из-за постоянных кошмаров и отсутствия нормального сна. Но когда после этих слов в чужих глазах отразилось мимолетное смятение и страх отвратительное подозрение сильнее заскребло под ребрами. —Может и говорил, — после мимолетной заминки вновь совладал с собой Арик, и отмахнулся от его слов, — а ты поменьше выпендривайся. Тедрос едва подавил настойчивое желание закатить глаза — ну конечно, это была лишь его вина. В висках слабо пульсировало, а слюна приобрела тошнотворный желчный привкус. Он оглянулся, пытаясь понять куда они поставили графин с водой. Внезапно стало плевать и на тест и на чужие слова — хотелось лишь спрятаться в темном прохладном месте, чтобы под веками не горели яркие пятна света, порождающие новые волны боли. Яфет неожиданно весело фыркнул, листая тяжелый том бестиария и этим привлекая к себе внимание обоих парней. —Смотрите, я нашел рисунок Тедди, — довольно заявил он, разворачивая книгу и показывая изображение на странице. Под витиеватым и замудренным описанием свойств золотого руна была изображена овечка. Но волей своего художника она напоминала вытянутую мордочку с двумя закругленными рогами, кривовато прицепленную к пушистому кучерявому комку ваты. Яфет придвинулся ближе и приставил страницу ближе к его щеке, случайно легонько ударяя Тедроса металическим уголком по уху, и заставляя того слегка поморщится. Тедрос было хотел отпрянуть, ведомый странным иррациональным раздражением на столь назойливое нарушение личных границ, но ему не позволила ладонь Яфета, легшая на затылок, и его пальцы, нагло и собственнически зарывшиеся в чужие волосы. Этот жест заставил Тедроса нервно оцепенеть и невольно задержать дыхание, словно испуганного зверька, ощутившего присутствие опасного хищника. Иррациональный страх свернулся в солнечном сплетении обжигающе-холодным комком льда, посылающей по венам импульсы тревоги, которая стылой водой разливалась по венам и сводила мышцы судорогой, не позволяя пошевелиться. —Одно лицо, правда? — весело поинтересовался у Арика Яфет. Тедрос покосился на рисунок. На отрисованной слегка побледневшими от времени чернилами мордочке застыли скорбь и отчаяние, словно мироздание приговорило бедную овечку к нескончаемым мукам, и она молила все высшие силы о пощаде. Арик задумчиво прищурился, внимательно разглядывая рисунок, а затем его лицо, и кивнул. —Да, очень похожи, — с видом знатока подтвердил он. —Вообще не похожи! — возмутился Тедрос, отпихивая книгу от лица и старательно игнорируя подрагивающие от паники пальцы. Страх постепенно отступал, но легкие все еще сжимало болью при каждом вдохе. Яфет на это лишь еще шире улыбнулся. —Похожи-похожи, — ехидно заметил Яфет, — оба такие пушистые. Тедрос возмущенно фыркнул и пихнул сидящего рядом парня локтем в бок, отчего тот притворно рухнул на пол, тут же заходясь в приступе смеха. Арик прокомментировал их дурачество усмешкой, но все же и сам не удержался от тихого смешка. Тедрос зарылся пальцами в волосы, нервно оттягивая их назад, в попытке совладать с непослушными прядями и привести их в порядок после чужих пальцев. Из-за влажности, воцарившейся в замке из-за постоянных практически не заканчивающихся дождей, и без того непослушные кудри ужасно пушились и надоедливо лезли в лицо. А от жесткой воды и тошнотворного дегтярного мыла, которое было в их школе единственно доступным средством гигиены, все становилось еще хуже — часто, его прическа выглядела так, словно его долго и упорно валяли по земле. Возможно Яфет все же был немного прав. Совсем чуть-чуть. Яфет поднялся с каменного пола, возвращаясь на свое привычное место возле Арика. Тедрос невольно уставился на чужую руку, опустившуюся на талию Яфета — словно этот жест для Арика был привычным и единственно правильным действием. Яфет в свою очередь лениво откинул голову на чужое плечо, незаинтересованно пролистывая взятую из стопки рядом книгу. Тедрос вынудил себя оторвать взгляд от обнимающихся парней и перевести его на скрытый туманом Синий лес за мутными от дождя стеклами купола. Охвативший его скоп чувств был неправильный, непривычный, вызывающий разлад в душе и практически физический дискомфорт. Стало неуютно и тревожно: что-то внутри противно ныло, словно он не должен быть здесь, это зрелище не предназначалось для его глаз, он лишний, чужой, неправильный. На мгновение захотелось сбежать: подняться и унестись прочь, с балкона, из школы, подальше ото всех, чтобы остаться в желанном одиночестве. Сбежать из этого застывшего вне времени умирающего места. На лоб со стеклянного потолка упала очередная капля. Тедрос рассеяно потер лицо, стирая с него стекающую кровь. —Эй, Тедди, прием, ты с нами? —М? — он вздрогнул, приходя в себя и опуская взгляд на звавшего его Яфета, — что? —Ты в порядке? Все утро, — какоеутросейчасразгорднякомутылжешь, — какой-то потерянный. Найдись уже. Тедрос через силу улыбнулся дру-онитебеНЕдрузья, глупаяовечка-зьям, рассеяно проводя пальцами по тонкому шраму вдоль виска. «Портрет отца взирал на него со стены в немом осуждении; порой Тедросу казалось, что отец и никогда не смотрел на него иначе, чем так: холодно и презрительно, словно само существование отпрыска было для него самым главным позором. Но все внимание мальчика было накрепко приковано к собственному отражению. Прошло уже практически два года со смерти короля, но найти в замке зеркало, не скрытое темной тканью, оказалось еще сложнее, чем начать спокойно спать после похорон. Служанки прятались в укромных уголках, за гобеленами и в пыльных каморках и шептались: зеркала — дверцы в за ту сторону, и мертвецу не составит труда отыскать путь домой. Возвращения короля Артура в мир живых страстно желали; возвращения короля Артура ужасно боялись, а потому черные покровы с зеркал никто так и не снял. Большие серебряные ножницы ощущались неприятной тяжестью в ладони, а пальцы то и дело соскальзывали с резных колец. Раздражающие щелчки лезвий казались самым громким звуком в тишине покоев и вторили болезненным ударам сердца в груди. Тедрос, подобно заведенной куколке, монотонно повторял одни и те же действия: подхватывал пальцами вьющуюся прядь, оттягивал до боли и щелкал ножницами. Золотые пряди опадали на пол и укрывали его, подобно золотым нитям, сплетенным умелыми руками дочери мельника из старой соломы. Коротко обстриженные волосы вились едва-едва и теперь едва прикрывали кончики ушей. Мальчик не смотрел ни на падающих отстриженные кудряшки, ни на собственные волосы — лишь недвижно вглядывался в собственное лицо. Глаза — две стекляшки, словно вынутые из фарфоровой куклы и вставленные под веки, выцветшие и потускневшие, словно слезы вымыли из них весь цвет. На уголке туалетного столика лежал бледно-розовый конверт, из которого торчал уголок такого же бледно-розового пергамента с золотым тиснением и гербом из … …. …… на уголке: «Тедрос М. Пендрагон вы приняты в Школу …ра и ….рова…». Мальчик на него не смотрел — от бумаг невыносимо тянуло могильным ароматом лилий. Длинных прядей становилось все меньше, а узнать себя в зеркале — все труднее. Каждый щелчок ножниц отдавался тошнотой в горле. Хотелось оплакать утрату того, кто раньше был Тедросом, но слез словно не осталось — глаза резало сухостью, словно он с головой спрятался в жгучий песок, скрываясь от мира. Хотелось уничтожить его — того глупого-глупого мальчика, который верил в долго и счастливо. Острое серебряное лезвие вспороло нежную кожу на виске, но мальчик даже не вздрогнул, продолжая недвижно взирать на собственное отражение. Капелька горячей крови скользнула из раны по виску на щеку — он собрал её пальцами свободной руки и слизал с кожи. Но не почувствовал ничего кроме тошнотворной сладости лилий, которые украшали гроб отца, и соли собственных слез.» Ученики бродили по библиотеке сонными мухами: лениво листая учебники и порой сталкиваясь в ленивых, бессмысленных беседах. Тедрос осторожно возвращал взятые ими для самостоятельной учебы книги на полки, невольно опасаясь, как бы шаткий книжный шкаф может развалиться от любого неправильного движения. Находиться в библиотеке было неуютно, а в памяти то и дело возникали обрывки последнего кошмара: залитый кровью пол, труп с обглоданными глазами, ядовитое пламя, пожирающее стол… Тедрос поморщился, рассеяно потирая веки пальцами. Кошмары в последнее время становились все более реалистичными, и порой он даже не мог понять, приснилось ли ему что-то или это произошло на самом деле. Но то, что произошло в библиотеке явно могло быть лишь сном — такое жестокое и кровавое происшествие бы не осталось незамеченным для других. Да и если бы все произошло на самом деле, его бы уже не было в живых. Тедрос вернул очередную книгу на полку и огляделся. Яфет что-то раздраженно выговаривал Арику в тупике из книжных стеллажей. Тедрос тихо фыркнул. Последние несколько дней у Яфета настроение было просто отвратительное и он часто недовольно шипел на окружающих, подобно встревоженной раздраженной змее. Тедрос к чужим психам относился философски — все они люди, у всех бывает плохое настроение — Арик же предпочитал бесить Яфета еще сильнее. Тедрос хотел было пойти к друзьям, но стоило ему выпустить из пальцев корешок книги, та соскользнула с кривой полки и упала на придвинутый к шкафу стол. Он опустил на него рассеянный взгляд и чуть нахмурился. Стол стоял в отдалении от других, и вокруг не было ни единого стула — словно бы его специально задвинули подальше, чтобы спрятать — а поверхность была покрыта толстым слоем сажи. Тедрос опустил руку, чтобы поднять книгу, но невольно принялся колупать ногтями столешницу. Сажа отходила неожиданно легко, словно горел стол совсем недавно, и противно забивалась под ногти, но он упорно скреб, и сам не до конца понимая, что ищет. Грязь постепенно отходила, обнажая фразу, вырезанную на древесине кривыми острыми линиями. «Не …орю зл…» Боль впилась в виски тупым ржавым железом, вынуждая Тедроса поморщиться и прижать ладонь ко лбу, в нелепой попытке хоть как-то облегчить приступ. Под веками зарябило кровавой тьмой, а слюна во рту тошнотворно загорчила. Он приоткрыл глаза, которые невольно зажмурил, и вновь посмотрел на стол, в надежде, что тот исчезнет, но ничего не произошло — стол все также стоял на прежнем месте, а надпись мрачно чернела, забившимися в трещины хлопьями сажи. Это не могло быть правдой. Ничего этого не было, он не ходил в эту чертову библиотеку, никто не умирал, ему просто приснился кошмар, просто кошмар, всего лишь очередной кошмар! Тедрос попятился назад и резко развернулся, невольно врезаясь в чужую грудь и поднимая взгляд на обескураженного Чеддика. Тот отступил на шаг, окидывая замершего перед ним парня встревоженными и затравленным взглядом, и хотел было развернуться, чтобы уйти, но Тедрос, неожиданно даже для самого себя, окликнул его. —Чеддик, подожди. Пожалуйста, — последнее слово прозвучало необычайно жалко и неуверенно, но кажется именно оно заставило парня замереть и вновь посмотреть на Тедроса. Тот замялся, но все же попытался совладать с собой, — слушай, я должен перед тобой извиниться. В чужих глазах отразилось удивление, тут же сменившееся легкой настороженностью. Но он все-таки склонил голову, показывая, что готов выслушать. Тедрос судорожно вздохнул, пытаясь совладать с внезапно охватившей его нервной дрожью. — Я понимаю, что это неправильно, потому что я пообещал прийти в библиотеку, но в итоге не сдержал обещание и… Короче, извини. Мы можем сейчас обсудить то, о чем ты хотел поговорить? Чеддик не ответил, лишь продолжал смотреть на собеседника тяжелым взглядом, в которым отражалась странная смесь злости, непонимания и разочарования. —Вот только не надо делать вид, что это какое-то дело мирового масштаба, — Тедрос невольно ощутил как раздражение, вьющееся в груди шипастым клубком, становится жгучей злобой, выливающейся желчью в каждое слово, — если дело в какой-то очередной интриге, то я свою позицию обозначил еще в прошлый раз — я не участвую ни в каких разборках, можете даже не лезть с этим, мне плевать на вашу чертову иерархию. Да и что это вообще за разговор такой, который нужно сугубо в тайне, да еще и глубокой ночью?! Так что либо мы все обсуждаем сейчас, либо давай вообще сделаем вид, что никакого разговора и не должно было быть. С каждым сказанным им словом, чужое лицо темнело, а на скулах заходили жвалки. Чеддик все также молчал, лишь сжал кулаки. —Может скажешь хоть что-то? — раздраженно процедил Тедрос. Чеддик лишь поджал губы и резко развернувшись, направился прочь к выходу из библиотеки. —Ну и проваливай, — буравя взглядом чужую спину пробормотал Тедрос, игнорируя странную смуту в душе, словно бы он совершил какую-то ошибку. Он посмотрел на книгу, которую все еще сжимал в руке и на трещины, расползшиеся по ветхому корешку от его пальцев, и резко кинул ее в ближайший стеллаж. Тяжелые книги с грохотом повалились на пол. Ну и плевать. Правы были его друзья, когда говорили, что большая часть учеников — жалкие насекомые, придел которых это бессмысленные копошения в грязи. *** Сны напоминали вату: такие же мягкие и эфемерные, они клубками перекатывались по разуму, но при по пытке ухватится тут же таяли. Тело окутывал плотный кокон тепла, которое проникало в каждую клеточку, делая его расслабленным и неподвижным. Сознание словно зависло над недвижной водной гладью: то соскальзывало в самую глубину, в которой не было ничего кроме тишины и темноты, то зависало над поверхностью, чутко улавливая все, что происходит вокруг: тишину в комнате, тяжесть чужой ноги на бедре и горячее дыхание, щекотавшее нежную кожу под челюстью. Мягкое, ватное безвременье, в котором не было ни кошмаров, ни боли, ни страха и в котором хотелось остаться навсегда. Тихий, но настойчивый стук раздался где-то на периферии, въелся в мысли острой занозой: тонкой, едва заметной, но жалящей и надоедливой. Тедрос невольно поморщился, тряхнув головой в попытке избавится от этого звука, и уткнулся носом в макушку спящего у него на груди Яфета. Стук наконец-то замолк, но через некоторое время повторился вновь. Сквозь сон, Тедрос смутно разобрал тихие чертыхания Арика, который нехотя спустился с кровати и поплелся к двери. — Что-то важное?! — холодный сквозняк, проникший сквозь откинутое одеяло, прошелся по боку противными мелкими мурашками. Тедрос невольно поежился и Яфет, не открывая глаз, пошевелил рукой, вновь оборачивая одеяло вокруг их тел крепким коконом. — ….а мы зачем? …… ….понял. Собираемся. —Что там? — сонно поинтересовался Яфет, стоило Арику захлопнуть дверь и вернуться к кровати. —Двое придурков зачем-то поперлись в лес посреди ночи. Учителя собирают отряд на поиски, так что подъем. —Не хочу, — капризно протянул Яфет, вновь утыкаясь носом в теплую шею Тедроса, — там темно, сыро и холодно. Арик сказал что-то еще — вата, клубившаяся в мыслях не позволила различить ни слова — но именно эта фраза заставила Яфета резко сесть на кровати и потянуться за одеждой. Тедрос открыл глаза, рассеяно разглядывая темный полог и пытаясь совладать с сонливостью, которая все еще сковывала разум крепкими тисками. Лес встретил их непроглядной темнотой, едва рассеиваемой рыжеватым пламенем фонарей, и противной холодной моросью дождя. Густой туман клубился по земле, оседал на кустарниках и цеплялся сизыми клочками за голые ветви. Тедрос плотнее закутался в свой черный плащ, в нелепой попытке хоть немного спрятаться от промозглого холода и неотступно брел за друзьями по отведенному им для проверки участку леса, подсвечивая фонарем землю у себя под ногами. Другие фигуры в точно таких же черных плащах разбрелись по территории: то и дело сквозь серость тумана мелькали огоньки фонарей. А вокруг стояла вязкая, тревожная тишина, словно лес внезапно вымер. —И все-таки я не понимаю, — раздраженно подал голос Яфет, внимательно осматриваясь вокруг, — почему из-за двух придурков нужно прочесывать весь лес? —Дело не только в этом, — отозвался Арик, — а в том, что именно в ту ночь, когда двое учеников «уходят» в лес, кто-то пытается проникнуть в башню и забрать перо. —Ты думаешь это…? — чуть прищурившись и повернувшись к нему, поинтересовался Яфет. Арик качнул головой, сжав зубы. —Рано, — он поднял руку, освещая участок, но вокруг них не было ничего кроме кривых стволов деревьев, голых кустарников и примятой влажной травы, — но если это и совпадение, то очень скверное. Где-то на периферии зрения мелькнул огонек пламени и Тедрос повернул голову в его сторону. Сквозь пелену дождя и тумана мелькали яркие вспышки, на мгновение освещая высокую фигуру в плаще. Огонек горел на противоположной стороне от той части леса, которую им выделили под поиски и уходил все дальше — ко второй школе на противоположном берегу. Тедрос невольно замер, вглядываясь в просвет меж деревьев: это мог быть один из студентов, прочесывающий свой участок леса в поисках пропавших, но…фигура двигалась слишком дергало и неуверенно. Словно не искала, а старалась скрыться с места преступления. —Ребят, — позвал друзей Тедрос, но Арик и Яфет были слишком увлечены собственным разговором, и не обратили на него внимания. Тедрос посмотрел на спины удаляющихся от него парней, а затем на вновь мелькнувший отсвет пламени. И резко сорвался с места в сторону огня. Подошвы ботинок скользили по мокрой траве, цепкие ветви кустарников цеплялись за ткань плаща, оттаскивая назад, а противная морось дождя стекала по лицу, затекая в глаза и размывая мир вокруг. Но Тедрос все также бежал и бежал на мелькающий вдалеке огонек, уворачиваясь от резко возникающих из тумана острых ветвей. Пламя то исчезало, то возникало вновь — где-то на кромке сознания зудилась странная неоформившаяся мысль, что все это не просто так. Что его специально уводили вглубь леса, подальше от других учеников, но Тедрос отмахнулся от этого раздражающего предчувствия и лишь прибавил скорости. В какой-то момент нога проехалась по траве — он попытался сохранить равновесие, но все же рухнул на холодную землю. Фонарь выскользнул из пальцев, со звоном треснувшего стекла падая вниз и прокатываясь по земле. Рыжеватое пламя свечи внутри короба фонаря, осветило небольшой кусочек земли и выхватывая из тумана тень маленького зверька. Тедрос неподвижно замер, вглядываясь в мигающее пятно света. Зверек зашевелился, выбегая на свет. Это оказалась крупная черная крыса: она заинтересованно обнюхала фонарь на земле и повернулась к нему, прожигая немигающим взглядом темных глаз-бусинок. Подобные крысы в лесу не водились: уж слишком лощенной и откормленной та выглядела — а в пасти у нее был зажат клочок мокрой темно-красной рубахи. Тедрос судорожно выдохнул, ощущая как легкие колит холодным воздухом, а в груди зреет мрачное предчувствие. Откуда крыса могла взять обрывок их формы? Только если она…сорвала с того, кто эту форму носит. Тедрос резко двинулся вперед, намереваясь схватить крысу, но та ловко вывернулась из его пальцев и побежала в глубь леса. Тедрос вскочил и двинулся за ней, ведомый иррациональным предчувствием, что крыса могла привести его к своей хозяйке. Крыса бежала по тропинке, порой забираясь на торчащие из земли корни и перепрыгивая по ним, но изредка оглядывалась назад, словно следила следовал ли Тедрос за ней. А он все также бежал и бежал, игнорируя странное поведение крысы и мрачную тревогу, пульсирующую в груди. Вновь вспыхнуло пламя: уже совсем близко, рассеивая ночную тьму и туман. Крыса вывела его из лесной чащи на небольшую полянку, окруженную тонкими стволами молодых осин. В центре поляны рос высокий раскидистый дуб; его длинные голые ветки увивали небо сетью вен, а бугристые корни торчали из влажной черной земли. Поляна озарялась мерцающим инфернально-фиолетовым огнем от магического барьера меж двумя школами. На двух самых нижних ветвях дуба что-то висело. Тедрос подошел ближе и слегка прищурился, рассматривая висящие там предметы, но тут же подавил желание отшатнуться, морщась от накатившей тошноты, а виски сжало тупой болью. На ветвях в самодельных петлях из темной, размокшей под дождем веревки болтались два мужских тела. Мертвых тела. Тедрос едва смог удержаться от нервного смешка, переросшего в болезненный всхлип. Он мог собой гордиться — ему удалось самому первому отыскать пропавших учеников. Тедрос было уже хотел позвать остальных, но странное смутное подозрение кольнуло острой иглой. Он подошел ближе, вглядываясь в серые, покрытые трупными пятнами и грязью лица повешенных, и судорожной сглотнул. Одежда мертвецов также была вся в грязи и земле, словно бы перед тем, как повесить, их закопали заживо. Оба парня были ему знакомы: Тедрос мог утверждать, что уже видел их. В своем последнем кошмаре. Ведомый странным предчувствием, Тедрос слегка коснулся пальцами лица трупа, оттягивая закрытое веко, и тут же отшатнулся назад. Сердце заполошно забилось в груди, с каждый ударом разгоняя по венам острую панику. Глаз у трупа не было. Словно наяву под веками вспыхнула тошнотворная картина толстых черных червей в чужих глазницах. Тедрос покосился на второй труп — он нисколько не сомневался, что если осмотрит его, то обнаружит две глубокие чернеющие раны на том месте, где раньше были уши. Он нервно переводил взгляд с одного тела на другое, всеми силами пытаясь отрицать увиденное. Если тот кошмар про библиотеку был всего лишь сном, то откуда взяться трупам с точно такими же ранами? А если это не было сном… Или все это вообще не было никак связано между собой? —Скверное совпадение, — пробормотал Тедрос, вспомнив чужие слова, — очень скверное. Он вновь невольно посмотрел на висящие трупы в надежде, что они исчезнут, и нахмурился, заметив странность, на которую не обратил внимания в первых раз. Тедрос подошел ближе и протянул руку к мертвецу, вытягивая из раны на груди в районе сердца торчащее оттуда длинное перо. Прикасаться к нему было неприятно: кожа мертвеца была склизкой и холодной, а черная свернувшаяся кровь обжигала пальцы холодом. А следом он вытащил и второе, из раны на втором теле, и опустил взгляд. Два тонких пера: кипенно-белое и антрацитово-черное, заляпанные кровью казались смутно знакомыми, но любая попытка вспомнить отдавалась противным зудом в уставшем разуме. Сбоку вновь вспыхнуло пламя и Тедрос резко обернулся. За магическим барьером недвижно стояла фигура в плаще и не сводила с него взгляда. Тедрос сжал перья в ладони и на негнущихся ногах подошел к барьеру. Фигура чуть пошевелилась, и капюшон сполз с её головы, обнажая бледное лицо с россыпью веснушек и густой копной рыже-алых волос. Девушка смотрела на него тяжелым взглядом тусклых голубых глаз и словно чего-то ждала. Тедрос ощутил, как тупая боль стискивает виски крепким обручем. Девушка выглядела смутно знакомой, словно бы призрак былой, хорошей жизни; словно бы они когда-то уже встречались. Девушка двинула ладонью и пламя взвилось вокруг нее, освещая темный лес. Тедрос отступил назад, невольно мажа пальцами по поясу и сожалея, что им запрещено носить оружие. Но пламя не двинулось в его сторону, а лишь свилось в яркие буквы. «Мост». Тедрос рассеяно моргнул, уставившись на горящее слово. Мост? Что все это значит?! Он вновь поднял взгляд на девушку, но та глядела куда-то поверх его плеча. В чужих прозрачных глазах отразилась тень паники и надпись, еще раз вспыхнув, погасла, вновь погружая поляну в темноту, окутанную инфернальным фиолетовым сиянием барьера. Ведомый странным предчувствием, Тедрос резко сунул перья под плащ и вновь посмотрел на девушку, но ее уже там не было — лишь непроницаемая чернота. Его плеча коснулась чужая рука, тут же сжимаясь крепкой хваткой. Тедрос резко обернулся. —Тедди, что ты…— начал было Яфет, но, заметив трупы, на дереве замолк, стиснув зубы. Холодный фиолетовый свет лег на его бледное лицо, придавая ему мрачное, практически смертельное очарование и очерчивая застывшую на нем злость, — что за чертовщина. Тедрос хмыкнул. Чертовщина. Лучше слова и не придумаешь. Он вновь посмотрел на повешенных и тяжело сглотнул. Спрятанные во внутренний карман плаща перья жгли грудь иррациональным жаром, а внутри ворочалось холодное, вязкое осознание, что этой ночью что-то необъяснимо изменилось.