Там, где заканчивается одиночество

На следующий день Эва, как и обещала, вновь повела Эрена в посольство. Визит туда был обоснован. Не потому что Эва была из тех людей, кто верит в систему. Скорее наоборот, она верила в ее несовершенство. Где-то всегда могла найтись лазейка. А если при этом быть особенно настойчивой, то шанс добиться желаемого результата становился более реальным. Она натянула капюшон по самые брови, сунула телефон в карман и всю дорогу старалась не думать о том, что у неё в квартире уже который день ночюет чужой парень. Наверное стоит перефразировать, ведь слово «чужой» было к нему теперь менее всего применимо. Он скорее стал ее проблемой. Официальной. С бумажками и всем прочим вытекающим из этого. Эва невольно вздохнула и украдкой посмотрела на своего спутника. Эрен шёл рядом молча. Спина прямая, взгляд будто бы не здесь, губы сжаты в тонкую полоску. Шел он слишком ровно и слишком спокойно. В глазах ни малейшего намека на панику или страх. Казалось, что происходящее для него — это лишь временная смена декораций. Словно его и вовсе не волновал тот факт, что он оказался в чужой стране, да ещё и без документов. Эва невольно ловила его взгляд в тех местах, куда она сама бы и не подумала смотреть по дороге: он не смотрел на вывески. О нет, только не на них. Наоборот, его взгляд внимательно изучал углы; подъезды; на то, где стояли камеры; на то, кто в толпе двигался неестественно и дергано. «Немец», — упрямо говорила она себе, пытаясь под одно определение вместить все его странности. Словно его происхождение могло разом все оправдать. Эва словно вписывала его в канон «мифов» об иностранцах, сама не подозревая, насколько инфантильной была такая позиция. Потому что иначе ей пришлось бы признать, что она вообще не знала, кто шёл рядом с ней и кого она впустила в свой дом. В посольстве всё было как вчера, только хуже. Очередь ползла, как сонная муха, едва-едва шевелившись. Люди нервничали. Кто-то кашлял, кто-то ругался, кто-то звонил и говорил «они опять тянут». Пахло мокрыми куртками и чьим-то до одури резким мужским одеколоном. Дождавшись своей очереди, Эва подошла к небольшому окошку. В ее руке была зажата та самая давнишняя бумажка, с которой она вчера раздосадованная выходила из посольства. Пропихнув бумажку под стекло, она объяснила то, что хотела от сотрудницы. Та в свою очередь посмотрела на номер обращения так, как смотрят на мусорный пакет: без эмоций, но с лёгкой брезгливостью. — Ждите, — сказала она. — Проверка идёт. Мы с вами свяжемся. Эва моргнула. — А… когда? — выдавила она растерянно. — Хоть примерно? Сотрудница пожала плечами, уже не глядя на неё. — Мы сроков не даём. Следите за почтой. Следующий контакт — по необходимости. Эве хотелось сказать что-то резкое. Очень хотелось. Но слова застряли где-то в горле. Она знала, что это было бессмысленно. Просто потратила бы и свое и чужое время. Видела уже просто такие лица на кассе, в МФЦ, в поликлинике. Лица людей, которые давно перестали считать чужие проблемы живыми. Она развернулась и вышла, вырывая лист бланка из-под окна. Только по дороге к выходу у неё дёрнулась щека, как от судороги. На улице было холодно. Ветер лез под шарф, холодя шею. Эва шагала быстро, почти злясь на себя за то, что вообще надеялась. Замок куртки, который она резко дёргала, напрочь отказывался повиноваться в трясущихся от злости руках. Она хотела поскорее покинуть посольство, потому на улицу выбежала незастегнутая. Эрен шёл рядом так же спокойно, будто их только что не послали человеческим словом «ждите». — Тебя вообще это не бесит? — вырвалось у Эвы по-русски. Замок с глухим треском поддался и скользнул вверх. Она прищемила себе волосы, но кажется даже этого не заметила. Эва хлопнула себя по лбу. Она от злости совершенно забыла, что он не поймёт, и зло ткнула в переводчик, набирая: «Их ответ тебя не злит?» Телефон механическим голосом проговорил указанную фразу по-немецки. Эрен даже не посмотрел на экран. Он ответил слишком спокойно: — Es war zu erwarten. (Этого и стоило ожидать.) Эва застыла на месте, ошарашенная услышанным. У нее нервно дернулся глаз. Он сказал это так, будто ему совершенно не было дела до происходящего. Холодно и монотонно, словно произносил заведомо всем известный факт. Откуда у него такая железная выдержка? Неужели его совсем не бесило то, что к его проблеме так отнеслись? От возмущения у Эвы даже дыхание перехватило. Ветер хлеснул ей добрую охапку снега в лицо. Он тут же растаял на раскрасневшихся от мороза щеках. Ну конечно, ведь не он теперь связан руками и ногами с ней. Это она, дура, подписалась где могла за него. Он — теперь ее головная боль. И вполне логично, что ее бесило то, как сотрудники посольства отнеслись к ЕЕ проблеме. Эва раздосадованно пнула ближайший сугроб. Эрен молча остановился в стороне.

***

На следующий день они снова подошли к посольству. Эва не хотела туда идти. Вот совсем. Даже ноги не шли в ту сторону, постоянно спотыкаясь обо что-то. Но мозг, упрямо повторял: «Надо проверить. Вдруг сегодня что-то скажут. Вдруг придумают что-то». А ещё он же подкидывал другую мысль: «Если не будешь двигаться, ты сойдёшь с ума в этой квартире». Надежда всегда умирала последней. Возле посольства было странно шумно. Привычной цепочки очереди из живых людей не было, но стоял ужасный гул из разных голосов. У входа стояли металлические ограждения и несколько полицейских. Эва обвела их встревоженным взглядом, уже примерно понимая, что к к чему. Протолкнувшись сквозь толпу, она заметила на двери посольства огромную вывеку. Дверь была опечатана. Эва подошла ближе и прочитала. «В связи с поступившим анонимным сообщением об угрозе безопасности (возможное минирование) приём граждан временно приостановлен. Просьба покинуть территорию. О возобновлении работы будет сообщено дополнительно.» Кто-то в толпе матерился, кто-то недовольно гудел. Эва же просто стояла и смотрела на этот листок, как на приговор. На глупый, абсурдный приговор. Она не просила многого. Она просто хотела, чтобы кто-то забрал «эту проблему» из её квартиры. Она повернулась к Эрену и внимательно всмотрелась в его лицо. Ей хотелось увидеть на нем хоть что-то. Хоть намек на раздражение: тревогу, непонимание. Но Эрен смотрел не на объявление. Он смотрел на полицию. На то, где стояли люди. На то, как двигалась толпа. На окна. На выходы. Зачем ему это все? Да кто его знает, этого Эрена?! Эва почувствовала, как у неё внутри медленно, но верно поднимается злость. Грязная. Неприятная. Такая, от которой становится стыдно, но тормозить уже трудно. — Пойдём, — сказала она по-русски. Потом, тяжело вздохнув, показала ему экран: «Закрыто. Уходим». Эрен прочитал и коротко кивнул. — Ja. Слишком спокойно. Эва резко развернулась и устремилась домой. Потом. Она подумает обо всем потом! Просто сейчас ей нужна чашечка чая и немного тишины.

***

Дома ей стало только хуже. Квартира была тёплая, тихая, уютная и обставленная по ее вкусу. Словно маленький мини мирок, что принадлежал только ей. И теперь в этом мире было что-то чужое. И оно никуда не исчезало. У Эвы даже появилось ощущение, что на ее территорию посягнул кто-то чужой. Словно теперь ей нужно было учиться мириться, долго и мучительно, с чужим присутствием. Да, пожалуй так и бывает, когда долго живёшь один. Эва поспешно скинула куртку на крючок, и крючок звякнул, будто тоже был против. Сапоги сняла кое-как и отшвырнула в сторону. Даже не смотрела, как они разлетелись в разные углы. Прошла на кухню и включила чайник. Просто чтобы слышать звук. Любой. Лишь бы не тишину. Эрен остался в коридоре. Как будто там, у стены, было безопаснее. Эва постояла у раковины, уткнувшись взглядом в плитку. Потом повернулась. Эрен стоял в дверном проёме кухни. Не заходил, пока она не посмотрела на него. Словно ждал разрешения, но так, чтобы это не выглядело просьбой. Эва нервно выдохнула. — Садись, — сказала она по-русски. Потом сама же, стиснув зубы, набрала в переводчик: «Садись. Нам надо поговорить.» Телефон послушно проговорил по-немецки. Эрен сел напротив. Ровно. Спокойно. Положил руки на стол. Пальцы не дрожали. А вот у Эвы они мелко тряслись. Чтобы это скрыть, она обхватила кружку ладонями, хотя чайника ещё даже не вскипел, и сказала быстро, будто боялась потерять решимость: — Посольство закрыли. Временно. Из-за… — она махнула рукой, пытаясь обозначить весь этот абсурд, — из-за угрозы. И до этого они сказали «ждите». Понимаешь? Она перевела. Потом добавила ещё, не выдержав: — Я не знаю, сколько ждать. Переводчик проговорил и это. Эрен слушал. Не перебивал. И его молчание было не пустым. Он как будто складывал всё в голове в одну картину. — Wie lange? (Сколько?) — спросил он наконец. Эва нервно усмехнулась. — Я бы сама хотела знать, — сказала она. И перевела. — Они не говорят. Эрен кивнул. Как будто получил ответ. Эва нервно затарабанила пальцами по пустой чашке. Мысли лихорадочно проносились в ее голове. Как ей дальше жить? Вернее, как «им» жить? Что делать с документами? И самое главное, как им ужиться вместе? Эва почувствовала, что дальше откладывать разговор о «временном» сожительстве больше нельзя. Если она не озвучит свои условия, то ее просто разорвет на этой самой кухне от напряжения. Она резко поставила кружку на стол. — Слушай, — сказала она и замолчала, тщательно подбирая следующие слова: — Мы… мы вынуждены жить под одной крышей. Пока. Перевела. Потом добавила, по-русски, но с той самой интонацией, которой тщательно хотели замаскировать отчаяние. — И я не знаю, что с тобой делать. Она перевела и это, хотя переводчик наверняка сделал из её слов кашу. Эрен смотрел на неё своими зелёными глазами так, будто она была не хозяйкой квартиры, а человеком, который держал в руках его текущую свободу. — Du musst nichts. (Ты ничего не должна.) — сказал он. И вот это было настолько неправильно, что Эва даже растерялась. Вся злость куда-то мигом улетучилась. Она непонимающе бросила на него взгляд. Она уже давно для себя решила. Потому что по факту она была должна. Бумажками. Поручительством. Ночами без сна. Эва провела ладонью по лицу, словно стирала усталость. — Должна, — сказала она упрямо. — Уже должна. Перевела. Пауза затянулась. Чайник щёлкнул где-то на фоне, обозначая выключение. В углу трещал холодильник. Часы громко тикали на стене. А ведь им еще нужно было договориться… Договориться, как им жить вместе дальше до открытия посольства. Эва никогда не была тем человеком, который красиво составлял расписание дня и вывешивал его на холодильник чтобы безукоризненно придерживаться. Она была тем человеком, который сначала делает, а потом сидит на кухне и думает: «Что. Я. Натворила.» Именно поэтому она сказала не «пункт первый того, как мы будем жить», а как получилось. Сбивчиво, явно очень нервничая она выдохнула свое первое условие: — Просто… — Эва подняла на него взгляд. — Не исчезай. Ладно? Хоть скажи, если хочешь выйти. Она перевела, и переводчик выдал что-то в духе: «Не пропадай. Скажи, если хочешь выйти.» Эрен слегка наклонил голову. — Warum? (Почему?) Эва моргнула. У неё внутри вновь вспыхнула злость, которую она едва успела подавить. — Потому что ко мне придут, — выпалила она. — Ко мне. Полиция. Больница. Кто угодно. Потому что я подписала бумажки, а ты… — она осеклась, — а ты под моей ответственностью. Я теперь за тебя отвечаю. Перевод фразы вышел криво. Но она сказала правду. Эрен смотрел на неё несколько секунд. Потом тихо сказал: — Ich verstehe. (Я понимаю.) Эва едва нервно не рассмеялась. Только уголок губ дернулся, но она быстро накрыла их рукой. Потому что это «понимаю» не облегчало ничего. Она выдохнула, растерянно приглаживая волосы рукой и добавила уже тише: — И дверь. Не открывай дверь. Я сама. Эрен кивнул, хотя и посмотрел на нее не очень хорошо, с прищуром, словно оценивая. Эва продолжила под выжидающим взглядом: — И мои документы… и телефон… не трогай. Это не потому что я думаю, что ты вор. Я просто… — она запнулась, — я просто боюсь. Эрен не возмутился, вчитываясь в перевод фразы. Только взгляд бросил более внимательный на нее, как будто пытался определить, где у неё слабое место. И это было ужасно неприятно. Эва оценила то, как остро могли смотреть эти зелёные глаза. — Angst ist normal. (Страх — это нормально.), — сказал он медленно, наблюдая за ее реакцией. Фраза прозвучала слишком ровно. Слишком взрослой. Слишком не по возрасту для его лица. Эва сглотнула. — И ещё… — она отвела взгляд, чувствуя, как ей становится стыдно за собственную трусость. — Не стой ночью в коридоре. Пожалуйста. Я реально… я не вывожу. Она перевела. Эрен на секунду отвёл взгляд в сторону окна. Взгляд его сделался ещё более рассеянным. Какое-то время он молчал. Затем тихо произнес, словно для самого себя: — Ich höre. (Я слушаю.) Эва дёрнулась. Что он «слушал», и что имел ввиду — Эва не поняла. Только сделала для себя заметку об этой его странной привычке где-то глубо на подкорке сознания. — «Слушай» в комнате, — буркнула она. Эрен кивнул снова. Без спора. Эва поймала себя на мысли, что эти его кивки ее совершенно не успокаивали. Более того, они ее пугали. Потому что он соглашался с ней слишком легко. Она нервно постучала ногтем по столу. — А у тебя… — она запнулась, — у тебя есть что-то, что мне нельзя делать? Чтобы ты… не… — она поискала слово, — не дёргался? Сама удивилась, что вообще спросила. Эрен ответил не сразу. — Nicht von hinten. (Не подходи сзади.) Эва медленно кивнула. — Ладно. Он добавил: — Weck mich nicht plötzlich. (Не буди резко.) Эва снова кивнула. Ей стало холодно, хотя в квартире было тепло. Потому что это звучало не как «предпочтения». Это звучало как запрет, отлитый из какого-то пройденного опыта. Эва перевела взгляд на чайник, который уже давно закипел, будто искала там спасение. Налила две кружки. Одну поставила перед Эреном. Он взял её и сделал глоток. Без благодарности. Без эмоций. Просто принял как факт. — Хорошо, — сказала она тихо. — Тогда… пока посольство закрыто, нам надо как-то попытаться жить по только что озвученным правилам. Дождалась, когда он прочитает и кивнет. Потом добавила, и голос у неё стал жёстче, словно она пыталась убедить не только его, но и себя заодно: — И тебе надо учить русский. Эрен поднял на неё взгляд. — Warum? (Зачем?) Эва устало провела рукой по волосам. — Потому что ты молчишь, не отвечаешь на вопросы когда к тебе обращаются и это выглядит…странно и подозрительно. Для всех. Для полиции. Для врачей. Для магазина. Ты не сможешь объяснить, что тебе нужно. А я не смогу быть рядом всегда. Она перевела, но перед этим писала долго, подбирая выражение. Затем поставила перевод на озвучку. Эрен выслушал и спросил коротко: — Wie? (Как?) И вот это «как» Эва запомнила надолго. Потому что это было чем-то отличным от того, что она уже слышала от него за два прошедших дня: не «мне всё равно», не «отстань». Он спросил: «как»? Эва поспешно полезла в ящик, достала старый блокнот. Тот самый, куда она раньше записывала всякую ерунду. Какие-то конспекты, какие-то списки, какие-то каракули. Она раскрыла на чистой странице и написала крупно, как для ребёнка: ДВЕРЬ. Потом ткнула пальцем в сторону входной двери. — Это дверь, — сказала она медленно. — Д-ве-рь. Эрен посмотрел. Повторил: — Dver… Эва поморщилась. — Почти. Дверь. Он повторил снова. Чуть лучше. Эва написала второе слово: ВОДА. Показала на кружку. — Вода. Эрен повторил. Слово звучало ровно, четко, отскакивая от зубов, как у армейских. Вышло вполне неплохо, но Эву порядком смутило оформление произношения. Она даже удивилась. Невольно подняла на него глаза. — О. Вот это нормально, — пробормотала она, невольно передернув плечами и тут же спохватилась. — То есть… хорошо. Потом вспомнила, что он всё равно не понял бы по-русски, и быстро перевела. Эрен держал кружку в ладонях, но почти не пил. Смотрел на слова, на её ручку, на то, как она нервно грызла ноготь большого пальца, когда думала. Не пристально, не оценивающе — просто так, как смотрят люди, которые привыкли считывать всё вокруг автоматически. Они вместе вписали ещё несколько слов в блокнот. Вернее писала она, он повторял. Эва искренне хотела его похвалить. Хотела — и не могла. Слова «молодец» и «умница» застряли где-то в горле. Почему-то у Эву появилось стойкое ощущение, что такая похвала могла бы сойти за один из методов дрессировки. Потому она предпочла промолчать. Эрен нарочно медленно перевел взгляд на экран ее телефона. На ее руку. А затем на ее лицо. И вдруг сказал: — Dein Deutsch ist schlecht. (Твой «немецкий» — плохой.) Эва поперхнулась воздухом. — Спасибо, блин, — вырвалось у неё невольно. Он не улыбнулся. Сказал ровно, как факт, без злости: — Aber du sprichst. (Но ты все равно говоришь на нем.) Эва замерла на секунду. Потом, как будто защищаясь, пожала плечами. — Я просто учила его слишком… давно. Она набрала это в переводчик. Озвучку принципиально не включила, а проговорила фразу на немецком самостоятельно. Голос ее дрожал, когда она сбивчиво пыталась выговорить слова. При этом Эва забавно морщилась, так как понимала: произношение было нечёткое. Не такое, как у настоящих немцев. Более того, оно явно хромало на обе ноги. Эрен, казалось, слушал ее внимательно. Даже то, как сбивчиво и с предыханием она повторяла слова, чтобы добиться нужного звучания. Его взгляд сосредоточился на фигуре Эвы, равнодушный и суровый. К её удивлению, он сам поправил: — Ich habe… vor langer Zeit gelernt. (Я учила… давно.) Лучше так. Эва нахмурилась. — Вот умный нашёлся, — буркнула она смущенно. Слишком давно она не практиковала немецкий, от того ее потуги говорить на нем самой — казались ей до безобразия смешными. Щеки пылали от стыда, ведь она почти три раза пыталась четко выговорить слово «давно». Потом вдруг поняла: он сейчас не «умничал». Он учил её. Сухо, без ласки, но учил. Эва вновь перевела взгляд на блокнот, стараясь прогнать неуместное смущение. — Ладно, — выдохнула она, — тогда мы так сделаем. Я учу тебя русскому. Ты… если хочешь… поправляй мой немецкий. Только без… — она поискала слово, — без издевательств. Она набрала это в переводчик и показала ему. Эрен прочитал. Кивнул один раз. — Gut. Эва нервно вздохнула и написала следующее слово. ПОЛИЦИЯ. — Poliz… — начал Эрен. — Почти. По-русски: по-ли-ци-я. Эрен повторил. Чётко. Слишком чётко. Эва вздрогнула не от звука, а от того, что слово в его манере прозвучало как «угроза». — И ещё… магазин. Магазин, — поспешно выпалила она следующее слово. Эрен повторил. — Вот. Молодец, — вырвалось у неё, и она тут же осеклась. Сказала слишком мягко и ласково. Словно с ребенком разговаривала. Эрен на это никак не отреагировал. Только взгляд на секунду задержался на её лице дольше, чем обычно. Эва отвернулась к чайнику, чтобы не смотреть на него. Ей сделалось неловко, а чужой взгляд кольнул ее не хуже иголки. — Всё. Хватит слов на сегодня. У меня мозг не выдерживает, — сказала она и тут же перевела фразу в телефон, показала ему экран. Эрен прочитал и сказал: — Zehn Wörter am Tag. Du hast gesagt. (Десять слов в день. Ты сказала.) Эва уставилась на него. — Ты серьёзно сейчас? Он смотрел ровно. Эва вздохнула так, будто ей снова выдали переработку на работе. — Ладно. Ещё два. Только два, — пробормотала она. И вдруг поймала себя на странной мысли: они сидели за её кухонным столом и занимались тем, чем обычно занимаются люди, которые живут вместе. Атмосфера из напряжённой, переросла в более расслабленную. Или это она просто расслабилась наконец в его присутствии? Хотя, наверное, слово «вместе» тут было слишком громкое. Да и применимо ли оно вообще к ним? Когда Эва написала последнее слово в блокнот и захлопнула его, ее пальцы беспощадно дрожали от усталости.

***

Через час Эва стояла в коридоре, натягивая сапоги. Она к своему удивлению отметила, что те почему-то стояли ровнехонько возле стенки, собранные друг с другом. А ведь она в пылу злости раскидала их по разным углам. Ей совсем не хотелось выходить на улицу. Не хотелось тащить его в люди. Не хотелось объяснять. Не хотелось вообще ничего, кроме тишины. Кажется ее эмоциональная батарейка подходила к нулю. Поправив шапку у зеркала, Эва обернулась. Эрен стоял у стены, уже собранный. Смотрел выжидающее на нее. Шарф вновь накинул небрежно, и Эва только тихо вздохнула. Пальцы так и чесались поправить, но вряд ли он это ей разрешит. Эва потёрла ладонью лоб. — Слушай… — начала она по-русски и тут же, злясь на себя, полезла в переводчик. Нужно срочно подтянуть немецкий, думала Эва, нервно шаря в кармане. Иначе они так и будут тратить кучу времени на ее клацания по экрану, чтобы перевести очередную фразу. Она быстро набрала ранее озвученную фразу и показала ему экран: «Тебе нужны вещи. Домашние. Мы должны купить.» Эрен прочитал. Не спросил «какие». Только кивнул. Эва добавила второе, уже быстрее, потому что ей нужно было сказать главное: «Я не богатая. Я куплю сейчас только необходимое, но ты потом обещает все вернуть. Как сможешь. Договорились?» Она показала экран и посмотрела на него так, будто заранее ожидала негативную реакцию. Но Эрен молчал. Потом сказал коротко: — Ich zahle zurück. (Я верну.) Сухо. Без благодарности. Как будто речь шла не о деньгах, а о долге. Эва почувствовала странное облегчение. Хоть какая-то ясность. — Отлично, — буркнула она. — Тогда пошли. Она открыла дверь. Эрен вышел следом за ней.

***

Магазин встретил их радостным гулом радио вперемешку с людскими разговорами. На этот раз Эва привела его в магазин на подобии супермаркета. Здесь было все, но по очень доступным и приятным ценам. Качество, правда, иногда хромало, но Эва не могла позволить тратить себе больше своего бюджета. Она вытащила телефон, открыла список, который накидала на скорую руку, пока пила чай: зубная щётка; паста; шампунь; мыло; полотенце; нижнее бельё; носки; что-то тёплое под одежду. Она показала ему экран. — Это нужно взять тебе, — сказала по-русски и тут же перевела для него. Эрен прочитал. Кивнул. Эва пошла по магазину, собирая вещи так, будто делала это для себя, а не для малознакомого парня. Зубная щётка — обычная, без наворотов. Паста — самая простая. Шампунь — нейтральный, «для всех типов». Мыло. Дезодорант. Эва взяла полотенце, помяла его в руках и поморщилась: ткань была не очень приятной к телу, но как альтернатива хлопку — сойдёт. Эрен всё это время не болтал и не «интересовался». Он просто наблюдал. Иногда слишком близко подходил к стеллажам, как будто хотел закрыть ей спину от прохода. Эва замечала это, но делала вид, что не замечает. Потому что это было… странно. Не похоже на заботу. Похоже на какую-то старую привычку. Когда они дошли до нижнего белья, Эва невольно едва не остановилась посреди зала. Этот пункт она оттягивала как могла. И вот наконец-то настала его очередь. Если честно, Эва слабо представляла себе, как это: выбирать нижнее белье для незнакомца. Полка была маленькая, тесная. Трусы, майки, какие-то комплекты в упаковках. Всё это было не то чтобы интимно, но все равно неловко. Покупать такое чужому мужчине, которого ты знаешь меньше недели, было за гранью нормальности в ее понимании. Эва почувствовала, как у неё невольно начинают гореть уши. Она резко выдохнула и зажмурилась на мгновение, чтобы не концентрироваться на чувстве неловкости. — Так. Это тоже надо, — сказала она, уже тыча ему перевод указанной фразы на экране телефона. Эрен посмотрел на перевод. Потом на полку. Потом на неё. — Egal, (Все равно)— сказал он. Эва почти взвыла. — Не «всё равно», — буркнула она и стала тыкать пальцем в упаковки. — Размер какой? Она поймала себя на том, что даже не знает, как спросить нормально по-немецки. Полезла в переводчик. Напечатала: «Какой размер?» Показала экран. Эрен посмотрел, будто вопрос был бессмысленным. — Ich weiß nicht, — сказал он. — Ich habe nie… Он не закончил. Эва поспешно перебила, даже не удосужившись пробить сказанную им фразу в переводчик: — Ладно, — сказала она резко. — Тогда будем угадывать. Она выбрала несколько вариантов. Самые простые. Без рисунков, без «милоты». Носки тоже взяла пачкой. Тёплую майку под куртку. Какой-то термолонгслив. Перчатки. Продавщица на кассе молча покосилась на их компанию, когда Эва сосредоточенно начала вываливать все собранное на ленту. Чаще ее взгляд останавливался на Эрене, чем на Эве. — Это всё ему? — спросила она, вновь бросив заинтересованные взгляд на парня. Эва кивнула, стараясь не краснеть при виде нижнего белья, что шло самым первым на ленте. — Да. Когда продавщица назвала сумму, Эва поморщилась. Достала карту. Оплатила. Они вышли на улицу с несколькими большими увесистыми пакетами. Снег снова скрипел под ногами. Ветер бил в лицо. А Эва шла и думала, что только что купила нижнее бельё человеку, который буквально позавчера стоял у её подъезда полуживой. И от этого было одновременно смешно и страшно. Эрен шёл рядом молча, но пакеты он забрал у неё сам. Просто взял из рук и понёс, как будто это было само собой разумеющееся. Эва не поблагодарила. Он тоже. Но шаги у них почему-то стали чуть ровнее. Как будто в этих пакетах лежали не только мыло и носки, а маленькая, жалкая попытка сделать их совместное существование хоть немного пригодным для жизни.