ᴛᴇни нᴀ нᴇʙᴇ

На следующий день Пётр проснулся раньше рассвета — как привык — но впервые за долгое время не вскочил сразу. Лежал, глядя в потолочные балки, слушал, как за стенами временного дома шуршит город: шаги, голоса, плеск воды, скрип канатов. И — что было хуже всего — думал не о верфях. Он вспоминал ладонь Меншикова. Тёплую. Уверенную. То, как тот не отнял руку, не пошутил, не отвёл взгляд. Пётр сжал зубы, резко сел, провёл рукой по лицу. — Чёрт бы тебя побрал, Саша, — пробормотал он, не зная, к кому именно обращается: к Меншикову или к себе. Утро оказалось серым, но тёплым. Лето на Неве не умело быть ясным — оно было настойчивым, вязким, будто природа проверяла людей на прочность. Пётр вышел к стройке без привычной резкости. Шёл, слушал, задавал вопросы, но мысли всё время ускользали. Меншикова он увидел не сразу. Тот стоял у свай, разговаривал с голландским мастером, что-то чертил палкой по песку. Смеялся — коротко, заразительно. Пётр поймал себя на странном ощущении: будто этот смех принадлежит не всем, а только ему одному. — Государь, — Меншиков заметил его, выпрямился, но без суеты. — Доброе утро. — Утро, — ответил Пётр и вдруг добавил: — Пройдёмся? Мастера переглянулись. Но вопросов не задали. Они шли вдоль воды молча. В этом молчании не было неловкости — скорее осторожность, как будто оба боялись спугнуть что-то хрупкое, ещё не названное. — Ты вчера… — начал Меншиков и замолчал. Пётр остановился. Посмотрел прямо. — Говори. — Ты редко говоришь, что не понимаешь себя, — тихо сказал тот. — Обычно ты просто ломаешь то, что мешает. — А если сломать нельзя? — Тогда приходится жить с этим, — ответил Меншиков и пожал плечами. — Или научиться. Пётр усмехнулся. — Ты слишком много знаешь обо мне. — Я слишком долго рядом, — просто сказал Меншиков. Они снова пошли. Ветер трепал полы кафтанов. Где-то неподалёку ругались рабочие, падала доска, кто-то смеялся — жизнь не останавливалась ни на мгновение. — Знаешь, — сказал Пётр после долгой паузы, — когда я решил строить здесь город, мне говорили: безумие. Болота, холод, смерть. А я видел только возможность. — И был прав. — Был, — кивнул он. — Но я не думал, что труднее всего будет не камень, а люди. Меншиков посмотрел на него искоса. — Или один человек? Пётр резко остановился. В этот раз Меншиков не сделал вид, что ничего не заметил. — Ты не обязан мне отвечать, — сказал он. — Я не прошу. — А я не умею не отвечать, — глухо произнёс Пётр. — Особенно тебе. Он шагнул ближе. Между ними осталось меньше шага — опасно мало. Меншиков поднял взгляд. В его глазах не было страха. Было ожидание. — Я не знаю, что это, — сказал Пётр. — Но оно тянет. И злит. И… — он запнулся, словно слово резало язык, — успокаивает. Меншиков медленно выдохнул. — Тогда, может, не надо с этим бороться? Пётр протянул руку — не решительно, почти неуверенно — и коснулся пальцами запястья Меншикова. Тот не отдёрнул руку. Напротив, слегка повернул ладонь, позволяя прикосновению стать полнее. Это было слишком просто. И оттого страшно. — Если кто узнает… — начал Пётр. — Узнают всё равно, — спокойно ответил Меншиков. — Вопрос только — что именно. Они стояли так несколько секунд. Потом Пётр отпустил его руку — резко, будто обжёгся. — Сегодня вечером, — сказал он. — Приходи. Без свидетелей. Меншиков кивнул. Без улыбки. Но в этом кивке было больше согласия, чем в любых словах. Вечером дом снова наполнился тишиной. Свечи горели ровно, тени дрожали на стенах. Пётр ходил из угла в угол, как зверь в клетке. Когда дверь скрипнула, он остановился. Меншиков вошёл тихо. Снял кафтан, повесил аккуратно, как будто это был самый обычный визит. — Ты звал. — Я не знаю, зачем, — честно ответил Пётр. — Зато я знаю, — сказал Меншиков и подошёл ближе. Он не коснулся сразу. Это было почти мучительно. Пётр чувствовал его присутствие всем телом — жар, запах, дыхание. — Если скажешь уйти, я уйду, — произнёс Меншиков. Пётр молчал. Потом медленно покачал головой. — Останься. Это слово изменило всё. Меншиков сделал шаг. Потом ещё один. Его ладонь легла Петру на плечо — не властно, не подчинённо, а ровно так, как кладут руку тому, кому доверяют. Пётр закрыл глаза. Он позволил себе наклониться первым. Поцелуй был коротким. Неловким. Почти осторожным. Но в нём было столько сдерживаемых месяцев, лет, что у Петра перехватило дыхание. — Боже… — выдохнул он, не зная, молитва это или ругань. Меншиков улыбнулся — едва заметно — и прижался лбом к его лбу. — Не спеши, — сказал он. — Мы никуда не торопимся. Город подождёт. Пётр впервые за долгое время поверил, что это правда.