ᴛᴇни нᴀ нᴇʙᴇ

Князья Ромодановские — старинный русский княжеский род, прославившийся военными и государственными деятелями, особенно в XVII — начале XVIII века, среди которых выделяется Фёдор Юрьевич Ромодановский, получивший титул «князя-кесаря» от Петра I за управление Россией в его отсутствие. Слухи в новом городе рождались быстрее, чем камень ложился на камень. Они шли не по улицам — улиц ещё не было, — а по взглядам, по недосказанным паузам, по тому, кто и с кем задержался дольше положенного. Пётр почувствовал это не сразу. Сначала — странная тишина, когда он входил в помещение. Потом — слишком поспешные поклоны. Потом — осторожные вопросы, завуалированные заботой. — Государь, — сказал однажды князь Ромодановский, глядя внимательно, слишком внимательно, — при дворе говорят… что вы слишком многое доверяете одному человеку. Пётр поднял голову медленно. — Я всегда доверял тем, кто умеет работать, — ответил он холодно. — Безусловно. Но… — пауза была выверенной, — есть вещи, которые людям проще объяснять иначе. Пётр ничего не сказал. Но в груди неприятно кольнуло. В тот же вечер он искал Меншикова взглядом дольше обычного. Нашёл — у карты города, в окружении офицеров. Тот говорил уверенно, увлечённо, жестикулировал — живой, яркий, слишком заметный. Это раздражало. — Саша, — окликнул Пётр резче, чем собирался. — Ко мне. Офицеры тут же отступили. Меншиков подошёл, нахмурившись. — Что-то случилось? — Ты стал слишком… — Пётр запнулся, подбирая слово, — на виду. — Я выполняю твои же приказы, — спокойно ответил тот. — Выполняй тише. Меншиков внимательно посмотрел на него. — Это приказ или страх? Слова ударили точно. Пётр резко повернулся. — Ты забываешься. — Нет, — тихо сказал Меншиков. — Я просто рядом. Они разошлись, не договорив. Это было хуже любой ссоры. Через несколько дней Пётр узнал, что Меншиков ужинал с иностранным посланником. Узнал не от него — от третьих лиц. И это злило сильнее всего. Он ждал его поздно вечером. Дом был погружён в полумрак, свечи догорели наполовину. Когда дверь открылась, Пётр даже не обернулся. — Хорошо поужинали? — спросил он, не скрывая холод. Меншиков замер. Потом медленно снял перчатки. — Ты следишь за мной? — За городом следят все, — резко ответил Пётр. — За мной — тоже. За тобой — тем более. — Я не делал ничего против тебя. — Ты улыбаешься не только мне, — вырвалось у Петра прежде, чем он успел остановиться. Тишина стала густой. — Вот оно что, — сказал Меншиков наконец. — Ты ревнуешь. Пётр обернулся резко. — Не смей— — Смел бы, если бы это было не так, — перебил тот. — Но ты боишься не меня. Ты боишься того, что это видно. Он подошёл ближе. Не касаясь. — Я всегда был на виду, — продолжил Меншиков. — Таким ты меня и выбрал. Или теперь жалеешь? Пётр сжал кулаки. — Я не могу позволить, чтобы это стало оружием против нас. — Против тебя, — мягко поправил Меншиков. — Меня били и раньше. Это ударило неожиданно. Пётр сделал шаг вперёд, остановился. — Я не хочу, чтобы тебя трогали, — глухо сказал он. — Тогда не отталкивай, — ответил Меншиков так же тихо. Они стояли близко, но между ними впервые появилась дистанция — не в шагах, а в осторожности. На следующий день при дворе заговорили громче. Уже не шёпотом. — Фаворит слишком высоко поднялся. — Государь ослеп. — Такие привязанности опасны. Пётр слушал и запоминал. Он стал резче, строже, холоднее при людях. С Меншиковым — особенно. Это было защитой. И предательством одновременно. Меншиков понял это быстро. Он перестал приходить без зова. Перестал задерживаться взглядом. Словно отступил на шаг — ровно настолько, чтобы не быть уязвимым. Это было невыносимо. В одну из ночей Пётр всё же сорвался. Сам пришёл к нему — без предупреждения, без охраны. Дверь открыл сам Меншиков, удивлённый, но не радостный. — Ты исчез, — сказал Пётр вместо приветствия. — Ты приказал мне быть тише, — ответил тот. — Я научился. Пётр шагнул внутрь, закрыл дверь. — Я делаю это ради нас. — Нет, — спокойно сказал Меншиков. — Ты делаешь это ради власти. А я… я просто рядом. Был. Это слово — был — ранило сильнее любого слуха. Пётр медленно подошёл, положил ладони ему на плечи. В этот раз — осторожно. Почти прося. — Не уходи от меня, — сказал он глухо. — Даже если мне приходится отталкивать. Меншиков долго молчал. Потом вздохнул. — Тогда не делай вид, что мне всё равно. Он позволил Петру прижаться лбом к своей шее. Ненадолго. Без поцелуев. Как перемирие. За стенами шумел город, которому было всё равно до их шёпотов. Но трещины уже пошли.