ЧАСТЬ V. Донос
1 февраля 2026 г., 19:08
Донос принесли утром. Не напрямую — сначала намёком, потом осторожным вопросом, и только затем — бумагой, положенной на край стола так, словно она могла укусить.
Пётр понял всё сразу.
Он не взял лист. Смотрел на него несколько секунд, будто надеялся, что тот исчезнет сам.
— Кто? — спросил он ровно.
— Подписи нет, — ответил канцелярист. — Но… формулировки знакомые. Люди из старой знати. Недовольны быстрым возвышением.
Пётр кивнул. Медленно. Внутри что-то сжалось и стало холодным.
— Оставь, — сказал он.
Когда дверь закрылась, он всё-таки взял бумагу.
Там не было ничего нового. Всё то же, что шептали уже недели: чрезмерное влияние, подозрительная близость, злоупотребление доверием. Но теперь — аккуратно, юридически выверено. С намёками на государственную безопасность. На иностранные связи. На неподобающее поведение.
Последнее слово было подчёркнуто.
Пётр скомкал лист и бросил в огонь. Бумага вспыхнула сразу — слишком легко.
— Поздно, — сказал он вслух.
Меншиков узнал не от него.
Это было хуже всего.
К нему пришли днём — двое, вежливые, холодные, с формальной просьбой «пояснить некоторые обстоятельства». Он ответил спокойно. Даже улыбался. Но внутри всё уже встало на свои места.
Он понял: это не просто проверка.
Когда они ушли, он долго сидел неподвижно. Потом медленно встал, подошёл к окну. Город за стеклом шумел, жил, строился — как будто ничего не происходило.
— Вот и всё, — тихо сказал он сам себе.
Пётр ворвался к нему вечером. Без предупреждения. Без стука.
— Ты знал? — спросил он с порога.
Меншиков обернулся. На его лице не было удивления.
— Теперь — да.
— Почему не пришёл ко мне?
— Потому что ты бы сделал вид, что это ерунда, — спокойно ответил он. — Или что так надо.
Пётр подошёл резко, схватил его за запястье.
— Это опасно.
— Я знаю.
— Это может кончиться ссылкой. Или хуже.
— Я знаю, — повторил Меншиков. — Я живу при дворе не первый год.
Он мягко высвободил руку.
— Вопрос не в этом.
— А в чём?!
— В том, — сказал Меншиков тихо, — отречёшься ли ты.
Слово повисло между ними, как приговор.
Пётр отвернулся. Прошёлся по комнате. Провёл рукой по волосам.
— Ты хочешь, чтобы я объявил войну собственному двору?
— Я хочу знать, — ответил Меншиков, — стою ли я того.
Пётр резко остановился.
— Ты всегда стоил больше, чем они все.
— Тогда докажи, — сказал Меншиков. Не громко. Не требовательно. Просто — честно.
За окном ударил гром. Лето наконец вспомнило, что оно лето.
На следующий день Пётр созвал совет. Быстро. Без лишних объяснений.
Он вошёл последним. Встал. Не сел.
— Мне доложили о подозрениях в адрес князя Меншикова, — сказал он ровно. — Хочу услышать, кто считает их обоснованными.
Молчание было плотным. Потом один голос — осторожный, но уверенный.
— Государь, речь не о чувствах. Речь о влиянии. О мере.
Пётр усмехнулся.
— О мере? — переспросил он. — Вы говорите мне о мере, стоя в городе, которого, по-вашему, не должно было быть?
Он обвёл их взглядом.
— Этот человек строил его со мной. Работал. Рисковал. И если кто-то считает, что близость — преступление, — он сделал паузу, — пусть попробует доказать это делом.
— Государь… — начал кто-то.
— Довольно, — отрезал Пётр. — Вопрос закрыт.
Он вышел, не дожидаясь поклонов.
К Меншикову он пришёл поздно. Уставший. Опустошённый.
— Всё? — спросил тот.
Пётр кивнул.
— Пока — да.
Меншиков долго смотрел на него. Потом подошёл ближе. Впервые за долгое время — сам.
— Ты понимаешь, что теперь они не отстанут?
— Пусть, — ответил Пётр. — Я тоже не отстану.
Меншиков медленно положил ладонь ему на грудь.
— Тогда не прячь меня больше.
Пётр накрыл его руку своей. Крепко.
— Не буду.
Они не спали в ту ночь. Не из-за страсти — из-за напряжения, которое наконец прорвалось. Они лежали рядом, говорили тихо, иногда просто молчали, чувствуя дыхание друг друга.
Город за окном пережил бурю.
А они — нет.
Они выстояли.
