ᴛᴇни нᴀ нᴇʙᴇ

Давление стало ощутимым, как сырость в костях. Его нельзя было увидеть, но оно пронизывало всё: разговоры, решения, даже тишину. Пётр начал избегать Меншикова на людях почти демонстративно. Не смотрел дольше положенного, не звал без причины, перебивал резко — так, чтобы другие слышали. Он делал это сознательно, убеждая себя, что иначе нельзя. Что это — цена. Цена оказалась выше. Меншиков больше не пытался приблизиться. Он был безупречен: точен, сдержан, полезен. И — холоден. Не обиженно, не показательно. Просто словно убрал ту часть себя, которая раньше всегда тянулась к Петру. Это пугало сильнее слухов. — Он стал слишком независим, — сказал однажды кто-то за столом, думая, что государь слушает вполуха. — Фавориты забывают меру. Пётр сжал кубок так, что металл скрипнул. В тот же вечер он вызвал Меншикова. Не к себе — в рабочий кабинет. При свете. С дверью приоткрытой. Как будто между ними больше не было ночей. Меншиков вошёл спокойно. — Ты звал. — Садись, — сухо сказал Пётр, не поднимая глаз. — Есть вопросы по снабжению. Они говорили долго. Делово. Отстранённо. Словно между ними никогда не было ничего, кроме приказов. Меншиков отвечал чётко, без лишних интонаций. Это бесило. — Ты стал дерзок, — бросил Пётр вдруг. Меншиков поднял бровь. — Я стал осторожен. — Ты забываешь, кто тебя поднял. Тишина стала опасной. — Я помню, — медленно сказал Меншиков. — Потому и не позволяю себе больше, чем ты разрешаешь. Эти слова прозвучали как упрёк. И как прощание. Пётр резко встал. — Ты думаешь, мне легко? — Нет, — ответил Меншиков. — Ты думаешь, мне легко? Он тоже встал. Между ними — стол. Препятствие. Символ. — Ты хочешь, чтобы я был тенью? — продолжил он. — Или удобной слабостью, которую можно спрятать, когда смотрят? Пётр обошёл стол. Медленно. — Я хочу, чтобы ты был жив, — сказал он глухо. — И цел. — Тогда либо стой рядом, — ответил Меншиков, — либо отпусти совсем. Это было сказано спокойно. Без ультиматума. Именно поэтому стало невыносимо. Пётр сделал шаг ближе. Потом остановился. — Если ты уйдёшь сейчас… — начал он и замолчал. — Я не уйду, — сказал Меншиков. — Но и ломаться не буду. Он посмотрел прямо. Впервые за долгое время — без тепла. — Решай, Пётр. Имя без титула прозвучало как удар. Пётр закрыл глаза на мгновение. Когда открыл — лицо его было жёстким. — Иди. Слово повисло между ними. Меншиков побледнел, но не дрогнул. — Как прикажешь, государь. Он поклонился — низко, официально. И вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась тихо. Слишком тихо. Ночью Пётр не спал. Ходил, пил, снова ходил. Город за окном жил своей жизнью, не зная, что в одном из домов рушится нечто куда более хрупкое, чем стены. Под утро он всё же не выдержал. Пошёл сам. Дверь у Меншикова была не заперта. Внутри — полумрак, запах воска. Он сидел за столом, писал. Поднял голову. — Ты передумал? — спросил без надежды. Пётр молча подошёл. Остановился совсем близко. Не касаясь. — Я боюсь, — сказал он наконец. — Не за власть. За тебя. И за то, кем я становлюсь рядом с тобой. Меншиков медленно встал. — Я боюсь стать тем, кого легко отдать, — ответил он. — Ради удобства. Они стояли на расстоянии дыхания. Между ними — всё, что было сказано и не сказано. Пётр протянул руку. Остановил её в воздухе. — Если я сейчас коснусь… — начал он. — Тогда будь готов не отпускать, — тихо сказал Меншиков. Рука опустилась. Но не на плечо — на край стола. Пётр отвернулся. — Мне нужно время. Меншиков кивнул. — Только не слишком долго. Этой ночью они не прикоснулись друг к другу. И это было почти разрывом.