𑄝
9 февраля 2026 г., 20:07
Всë стало только хуже.
И можно сказать, всë становилось хуже, когда между ним на одном узком сиденье дивана-клоповника в их омерзительном доме сидел разъяренный — в его привычном состоянии — Сет и не менее разочарованная и озадаченная Тея. К слову, в том же образе — привычном до дрожи, запомнившемся. Как никак, не чужие друг другу люди. Не подброшенные в одно место рваные собаки, коими были все в этой ебанутой семейке.
В этом доме.
На этом диване.
— Не серчай, милый, тебе это сейчас куда нужнее, чем ей, мне. и чем этому бедному ублюдку — нарочито язвительно Рико указывает взглядом на Сета, что в данный момент похож то ли на бешеного енота, то ли на щенка. У Сета Гордона даже во время злости глаза щеночка, а у Рико на это не меньше, чем колом встает, лишь бы раздражение унять у обоих — лишь бы довести до белого каления. Звучит вызывающе агрессивно, не лучше, чем мог Сет, обостряя когти-клыки в кошечьей фантасмагории первобытной опасности, защиты и брони. Они еще могли побороться: у кого кожа на теле из железно-стальных чешуйниц толще? А чья прорезает насквозь, стоит лишь прикоснуться.
Рико тут, между прочим, тоже не зря. Но лучше бы его вообще не было.
— Слышь, плейбой из футфетишного журнала, завали свою кукареку, бога ради, а для удобства выйди из помещения и дай нам насладиться тишиной без тебя, — Медленно, перекатывая языком у нëба на «р», гулко, искривленно в обиженном оскале.
Сет привстал.
Кевин тоже.
Ну, Тее, по всей видимости, было наплевать. Не больше — не меньше. У нее хоть и руки тряслись, но на лице всë эта сосредоточенная физиономия — есть хоть капля человечности на твоей собачьей морде, женщина? И даже ответив на этот вопрос, Кевин излишне мог позабавиться: мужского в ней больше, чем у всех них вместе взятых. Потому и сидит Мулдани сейчас в обрезанной майке по рукам (Сет носил такие же), огромном железном ремне (У сета подобный в шкафу небрежно висел на черной рубашке), и черных джинсовых шортах, шириной примерно в тридцать сантиметров.
Ну, Гордон не носил шаровары. Его еще год назад от такой хуйни отучили.
И слава богу — а Кевин атеист.
Но, неохотно возвращаясь к Тее, тактичное напоминание, привет-привет! Ее жалобы он услышит еще позже, в умноженном размере, особенно нудно и агрессивно, что дойдет до — возможной — драки, где тот будет душить ее достаточно долго, чтобы вырубить.
А затем закопает в глиняно-грязной массе под их домом, промоет всю кровь из-под ногтей и вернется в кровать, чтобы поцеловать шею Гордона.
Может, услышит пару раз: «Ты петух что-ли?»
И как мартовский заяц залезет под одеяло, спускаясь по груди ниже-ниже, впиваясь в где-то нежную, где-то слегка огрубевшую кожу, наткнется на парочку шрамов, чтобы обвести их по-особенному нежно двумя пальцами, а затем будет играть с резинкой его трусов так долго, пока Сет не скажет: «Энергетический вампир», «Заебал, приступи к делу», а на его ответ: «Между прочим, я ебать как занят сейчас, спасибо», скажет что-то вроде: «Иди нахуй, я не отдам тебе свой член».
Но Кевин всë равно отсосет ему, вы не переживайте. Картина Джона Мартина в облепленном руками виде: Сет жмурит закатывающиеся, слезящиеся глаза до гибнущих звезд на мнимом небе-потолке, пока на том лишь следы спермы, капельки пота, едва ли проявляющиеся на светлом лбу и кровь, стекающая по наполненной губе: Кевин заигрался. Ну, справедливости ради — ему даже не стыдно. А полуперегоревшие софиты, забитые пылью и дохлыми мухами пропитались внутри их стен, вошли черной плесенью в бетон, где-то еще несколько лет назад начиная гниение изнутри.
Именно поэтому, опираясь рукой на стене Сет стряхивает обкалупанные кусочки стены на Кевина лицо.
Да пошел ты нахуй, Гордон.
— Ну ничего себе, зубки прорезались, бомжара? — Рико в пародии на чеширскую улыбку сделал нарочито осторожный шаг назад, когда Сет встал с дивана, пиля его острым взглядом как минимум три минуты, прежде чем махнуть рукой на «недоразумение» — прошептанное тихо-тихо, словно в надежде на то, что услышит только Кевин — и пройти на кухню, открыв очередную бутылку короны.
— Знаешь че, кукла барби? Ты не труп, просто потому что Кевину нужны деньги от выручки за ваши ебаные выкрутасы. И всë же, проконсультируй: как женитьба даст ему больше удачи на льду?
— Удачи не даст, но авторитет — железобетонно, — Рико, в подобие ебучей статуи Христа-Искупителя, наконец сошел со ступени страха, когда Сет схватил первый попавшийся табурет в руки, перевернул его спинкой вперед и расположился, раздвинув ноги между нее. Ему не нужно видеть и поворачивать голову куда-то вдаль, чтобы узнать этот вымученный тон и должно быть такой же взгляд, однако Кевин мог понимать: у Сета даже во время усталости на лице эта ебанутая уверенность и харизма, выводящая на желание целовать и убивать тот час — его, пол города — а в их случае всех, кто имел хоть какое-то отношение к полоумным задумкам Рико и их не менее долбанутых товарищей по команде. Просто заткнуть хотелось, бога ради. И себя, и Морияма. Как в старые добрые — когда он еще не был блядской куклой-буратино в руках старшей ветви. Когда они еще были друзьями, а не коллегами, в бизнесе которого тебя выдают на женитьбу со своей лучшей подругой, а у тебя нет варианта отказать.
Вообще, выбор есть всегда.
Но когда твой отец уже полгода неподвижно располагается на инвалидном кресле, становится так похуй на принципы. Если честно, на всë, ведь Кевин — никогда ранее не имевший связи с отцом, близкой привязанности и нежности с матерью, с друзьями, с братом, в лице Рико Мориямы — воплощения зла и отвратительной выученности — действительно готов был сорвать все квазары и пульсары, смешать всю их светимость в одну бутылку-полторашку из-под пива, дать отцу в зубы, лишь бы помогло встать с кровати. Лишь бы дало хоть немного сил. Его тоже учили жить по шаблону, но Кевина спасли. Тогда, сейчас, спасут может и в этой хуйне, появившейся из ниоткуда?
Становится плевать даже на Сета, который спасал его куда чаще, чем все остальные.
— Схуяли я должен верить тебе, долбоебу? — он медленно и с удовольствием раскатывает бутылку пива по воздуху в руках, перемешивая жидкость внутри до газов, а затем делает небольшой глоток и вновь смотрит на Морияма: смотрит-смотрит, глазами до блеска буйственными, взрывающимися планидами в темных расширенных зрачках, в пустоте волопаса на искусанных-изрубленных губах.
Еще полчаса назад он сам искусал их — без капли жалости в этих астральных глазах.
— Выражайся спокойнее, пес, — взгляд Рико упал на Кевина, не то в издевке какой, не то в молчаливой просьбе о помощи.
— Можно я его отпизжу, Кев?
— Нельзя.
Нельзя, ведь прямо на этаж выше его отец умирает. Ваймак, мать вашу, теряет силы, а такого и с роду не было.
— Тебе решать, Кевин. Я помогу, если это нужно, — Тея встает с дивана — воздух на секунду пропадает, прежде чем появиться в огромном объеме. Оказалось, дышать — заебись! Советуем! Делает шаг вперед и останавливается. — Рико, просто посмей заиграться с этой темой, и тогда Морияма будут искать тебе партнера для очередного продвижения вашей мусорки, содержащей в себе не больше, чем группу бешеных собак. — он не заметил, как ногти оставили полумесяцы на бедрах, а Сет откинул стул куда-то на кухню, чтобы сесть рядом.
И вдруг воздух снова пропал.
— Ты же не согласишься? — А у Сета Гордона эти щенячьи-псиные повадки где-то на задворках сознания автоматом врубаются лишь в компании Дея. И, закрывая глаза на то, как ненавистнически, почти по-звериному он глянул на Рико — Кевин повелся. В очередной раз. Всегда. Тропосфера кончаются, как кончаются фата-морганы у горизонта событий. Как жизнь заканчивается у горизонта событий. Как горизонт делится на двое, прежде чем середина раскалывается, срубая границы в принципе.
Не соглашусь.
Сет не любит, но кусается. Обводит несколькими пальцами сначала запястье, затем ладонь, по варварски переплетает их пальцы между друг другом. Вообще не парится ни о чем, гад. Всматривается в его глаза так, как всматриваются в бездну в полумраке бесконечных зеркал. Если слишком долго смотреть на бездну — та начнет смотреть на тебя. Гордон же гордость свою — на перекате плеча животным «р», нежным «м», похожим на полукрик-полувыдох — у себя в кулаке крепко держит, вместо протеина мешает с водой и на ежедневной основе в ебануто-зависимом количестве принимает. С Кевином наравне, а ему даже принимать ничего не надо, чтобы эти взгляды космо-звездные ненавидеть. Когда звезда умирает, она взрывается — когда Сет смотрит-смотрит издалека, у Кевина изнутри взрывы похлеще бывают. Такова жизнь. Постыдился бы хоть, господи.
Соглашусь?
Не сказочный принц из конфетно-облачного замка, но на дракона, извечно охраняющего свое, полюбовно защищая, Сет хорошенько так сходит. Он ждет, верит — на мнимом двойном дне исчезает нигде и везде. Кевин хочет. Хочет видеть это еще как минимум вечность: хочет тянуть сзади за всполошенный загривок, вгрызаться в кожу, биться о скалы на бледно-бледной коже. Хочет довести матрац до хруста. Сета, может, тоже. Хочет драться на ринге — или в их ржавом гараже. Хочет повалить на лопатки, навалиться сверху. Хочет, чтобы Сет сказал, чего хочет, как делает раз в несколько годований.
Не согласится, Кевин.
Больно-больно что-то гадко-густое вскипает в венах, а сердце где-то между нервов ритмично скрежет его гниющую грудь.
Кровь так долго стынет, что начала остывать.
— Он не согласится.
— Завали варежку, Рико, хоть раз в своей жизни, — у Кевина зрачки будто разделены надвое — словно ядреные атомы и неделимые вещества в его теле имеют свойство делиться и исчезать, а сейчас проявляют эту появившеюся дичь в самом наихудшем виде. Ему действительно не в кайф оставаться со мнимой дырой в груди: недостаточно реальной, чтобы изливаться слезами и алкашкой с подвала, и чересчур эфемерной, чтобы закрыть на это глаза.
Сет, может, залижет эту рану?
А может выбьет остатки, что всë еще было лучшим — лучшим — в его жизни вариантом. Кратким напоминанием чего становился факт отсутствия выбора. Рико пришел со словами: «Кевин, решай, что тебе важнее», а уйдет вскоре с пинком под зад и намоченной тряпкой во рту, просто потому что ебало держать не может. Хоть хуями набивай.
— Я соглашусь, — он смотрит на Сета. Смотрит в последний раз. — Но только ради выручки. Не ради тебя, не ради команды. — Фикция. У него в руке — бутылка феномена, а перед зеркалом — пугало. Он бы не хотел видеть его никогда. Хотел пасть в бездну, нежели глядеть, как бездна медленно принижает его взглядом. Посеревший, мрущий, пустой. За окном разбитым на улице ливень. И под дождем не Сет бежит, спеша наконец попасть в дом, а Кевин назло в полушутке-в полуиздевке запирает дверь, не пуская его разве что минуту, прежде чем открыть и получить подзатыльник, — а пустота рвется в дырочку на окне, еще совсем недавно выебанную шайбой.
Ваймак орал бы, что засунет ее в его тугую задницу, если бы мог встать.
Фикция. Бездна больше не смотрит в его сторону, не потому что Кевин не глядел на нее с надеждой — а по причине побега, где ее больше не найдут.
У бездны на руках все костяшки, туго обтянутые кожей в крови и порезах — в иссиня-черных дырах, — сверхмассивных — похожих на звездных, словно его сила порождаема на бесконечность. Словно он не имеет ни звезд, ни видимость, во что бы то не стало, а значит и Кевин — как правило — не видит его.
Бездна смотрит не на него.
Бездна глаза обтянула повязкой: он пуст, как пуста чёрная дыра, и также устрашающе красив.
ᅠ❝
И у Кевина на глазах не звездная пыль, а наручники. В яйцасжимающем смокинге (не обессудьте), зачесанных и прилизанных — между прочим дорогим лаком Элисон! — волосах, в (какого хуя вообще?) белых тканевых перчатках и туфлях. У него руки трясутся, а за дверью чуть ли зал не взрывается: тамада, тамада. Ебучий случай. Чем ему будет стоить убийство своей будущей — нынешней, мать вашу — жены прямо сейчас. Не выходя за пределы здания, просто потому что в их доме иметь оружие позволяют примерно с года, а на стрельбище ты периодически гуляешь с друзьями, когда в саду воспитательница заебала тебя достаточно сильно, чтобы сбежать. Если бы Кевин ходил в сад, а не проебывал время на льду. Он сжимает в руках телефон, на экране бесячее до дрожи: «Пес-поводырь», а на аватарке голый Сет на побитом подоконнике их проваливающигося балкона курит третью по счету сижку филиппморис, дрожит от холода, смеется так гулко-остерегающе, боится разбудить Ваймака через стенку и явно не вспоминает о том, что сам лично стонал на всю комнату имя Кевина еще тщетные пятнадцать минут назад. Фантасмагория неожиданности: Сет прежде никогда не был таким громким, никогда прежде не убирал пистолет под подушкой в другое место и ни разу не стелил новое покрывало на кровать. «А что, если я тебя ударю, это почувствуется как поцелуй?» Удар один — у него с носа внезапно крапинки крови превратились в звездную пыль, окна их потрепанной девятки запотели, Сет прижимает ладонь к ним, пока другой не хватает Кевина за острый подбородок, не проводит неподстриженными острыми ногтями по бледно-бледной коже, словно пробует на вкус, словно видит впервые. У Кевина на загривке маленькие зарождения тока рассыпаются в ответной реакции по всему телу: он жмурит закатывающиеся, слезящиеся глаза до звездочек на мнимой крыше авто.ᅠ❝
— Послушай меня, хоть раз в своей неудачной жизни, — у Кевина ни рассудка, ни пистолета в руках — а одно из могло сейчас хоть сотне людей жизни спасти. Сет ни раз в жизни мечтал — бредил — о жизни на войне, о бесконечной дисциплине, о том, как на руках мозоли скрипят ни от усталости, а от боли. О том, как люди к нему жалости не имеют. Любят, благодарят, ненавидят изредка и остаются должными перед защитником правопорядка. Перед героем и солдатом. Сет не просто жил войной, но и мечтал убивать. Визуализируйте: Сет Гордон в армейских штанах, кожаных перчатках, в кобуре и с травматом в руках. Не представляйте слишком долго, у Кевина уже встает. Ну, именно поэтому ему стоит послушать. Автоответчик в очередной раз жужжит что-то вроде: «Нет, иди нахуй», а у Кевина руки в кулаки сжимаются, кожа натягивается-нагревается и словно черная дыра нарочит затянуть себя обратно. Он мог бы сказать, что всё отменяется, что тамада — посмешище местного цирка на колесиках, жена будет убита уже через час, а администраторы гниды и тугодумы. А мог бы сбежать через окно с бутылкой мартини в руках, порванной рубашке и может тогда — а надежда была — Сет ждал бы его на том же месте, в то же время, в их давно полюбившейся комнате? Или в подвале, где на тонком-миллиметровом матраце они не ебались, но любили подраться. Любили так поверхностно, но безбожно. Любили нелепо, как звезды при смерти взрываются, как в пустоте «ничего» становится «всем». Казалось, стоит только выйти из комнатушки богом забытого крова для слез девчонки-невесты перед тем, как выйти замуж за самого мудаковатого парня города, что через год-другой начнет пиздить тебя, а через пять — твоих детей, то он исчезнет. Сет — нет, но Кевин забудет всё-всё-всё. Голову в гильотину, вслух прокричит клятву Гиппократа, а всем ахуевшим напомнит, что обещания — грех, а Кевин готов быть последней мразью в глазах каждого аристократа, если Сет будет смотреть на него так излюбленно-привычно. Так, как запомнилось всем. Иногда казалось, будто Сет — всё, что в нем есть. Кевин состоял из оставленных — оброненных невзначай, — им следов: их оставшейся на губах в порыве укусов крови, отпечатков ладоней на коже, синяках на локтях и коленях, из «упрямого» и саднящего горла. Казалось, что существует он только в рамках выученного до пены изо рта маршрута. И казалось — да, да, чаще, чем кажется собакам и детям, — что первое от дома особо не отличается. И, что, «Сет» давно стало заменой слову «дом». Что он, что издавна прогнил, сжегся и сошел в могилу до дна, не был домом так, как тот, кто его окружал. Ни шага влево, ни шага вправо. Не под страхом расстрела, куда там. Под велением неприлично извращенной привычки. Однажды, украв пистолет из его дома, он вернул его сотню раз. Вернул долг тогда — вернет его столько, сколько Сет, встав на колени, как беспомощный щенок, попросит еще. Кевин верен, пока верен Сет. Но всё же чуть дольше, чем человеку положено. И никогда лишним не будет сказать, что Кевин — излюбленно бесячий, убийственно жалкий и грубый, был бы той псиной, что ждет хозяина у входа в дом всегда. Когда Сет садился в мусарню на несколько суток, Кевин, — как полагается не то похожей обезьяне, не то квантовым двойником, что в соседней вселенной был тем, что сидел за решеткой — ждал его где-то рядом, готовый отдавать залог чуть ли не натурой. Когда Сет решил, что местный педофил в их районе заслуживает смерти, Кевин с трясущимися руками стоял рядом, пока тот делегировал и давал команды. Дал команду ему — а он принял излишне серьезно, позорно даже. И кевин как сейчас помнит каждый раз. Он давит на середину его шеи сильнее — чуть сильнее, чем действительно мог бы себе позволить. иногда он представляет, что кто-то другой давит на шею Сета также сильно, как и он, и в такие моменты желание вырезать глотку из его кожи наживую, пока тот всë еще будет целовать сильнее, чем обычная «игра». Игрой игра давно перестала быть. Сет давно перестал просить остановиться, когда был прижат лопатками вниз уже вне матраца, словно прибитый к рельефному бетону. Он целовал, кусал, вжимался пальцами-коготками в предплечья, просил быть быстрее и жестче. Но не просил остановиться. Может это и называют — первым звонком? Пока Кевин делал уже десятый. — Убью тебя, слышишь, как только появится возможность, — Кевин срывает пиджак с плеч, разбивает окно, стекло по дороге съедает. Жена, дети, Рико, говорящий об авторитете и Сет. Игра: найди лишнее слово. В его случае «найди то, что нравится больше» Кевину нравится играть, душить, нравится: «пожалуйста, Кев», «Ты можешь хуже» и он действительно мог, но тогда об этом не думал. Тяжело думать в компании Гордона, тяжело не замыливать последние участки рабочего полушария, когда пена не то бесконечная, не то в виде воздуха распыляется везде и повсюду. Тяжелая болезнь, передающаяся прикосновениями и поцелуями. Врач, вытрахай из меня эту дичь. Ну, пожалуйста. Гудок, может, сдох, пока Кевин забегал в первый попавшийся магазин, слышал: «Горько!» и «Поздравляем», пока на третий раз не сорвал белую лилию в виде броши на рубашке, порвав ее, без возможности на спасение. Кто бы ему помог, блять. Одного претендента на роль героя он действительно знал. Единственного. — Сет, посмей только вернуться в мой дом, — Кевин бросает бутылку об уличный фонарь, словно мальчишка кидает камушки в реку, представляя блины. Бросает, слышит, как стекло сталкивается с землей: наступает на нее же и падает. Ваймак учил его кидать камни так, чтобы те подпрыгивали пять, а то и больше раз. Держал его маленькие ручки в своих, стоял на ногах и был всегда рядом. Ваймак Сета называл бродягой и недоразумением. Посмеивался, будто он и ему отец, а Гордон изредка называл его папой. Семья была ближе, чем ему кажется. — Не проси больше наливать тебе кофе по утрам, не проси называть по имени, ясно? — Не изменяя себе Кевин закуривает, вдыхает полной грудью и смотрит куда-то ввысь — так, словно видит сквозь небо и космос, сквозь вселенные, сквозь озоновый слой, вакуум и бесконечный мрак бесконечных световых лет. Что влево, что вправо. Вниз, вверх. По диагонали. Кевин не видит даже себя, не смотрит по сторонам, на фары машин и мигалки легавых. Кевин в шестнадцать искал зип-пакетики для Гордона, в двадцать два бежит на то же место в парке у пруда, чтобы найти там их местную собаку овчарку, что скулила и прыгала на месте при виде его. У него в груди все переворачивается и рассыпается, ухает куда-то без зазрения совести в несуществующее космическое «вниз», мусором сгорает в слоях раскаленной атмосферы между ними, — мусор и там, и здесь, грязь, словно второй кожей, обтягивает его повсюду — космическим холодом обдает нагую грудь, космическим хаосом вздыбливает каждую клеточку тела — приводит в беспорядок мысли, размазывает чувства-желания по полотну пространства — грязными кляксами, разводами кровавой пены в нечитаемые пределы их ржавой ванны. Самому не стыдно? Сколько нули не складывай, арифметика не поможет: он и там, и там, одинаково плох и отвратителен. В какую позицию тело не поставь, оно развалится под силой тяжести пространства-времени, растянется в невозвратимые порядковые в иссиня-черной дыре. В пустоте углов и комнат нет, в пустоте нет гудков и прозвонов. Есть ответы — есть великое «ничего». Сет не любил называть Кевина по имени наедине: «Я, блять, знаю как тебя зовут, ну и на что мне это?», на людях же показывал излишне о его принадлежности ему. Рука об руку, маленькие капельки пота между ними, поцелуи в шею, кровь не сворачивается не от давления, а от сжимающих прикосновений. Сет был всем. И Сет был пустотой. Пуст, как черная дыра. И Кевин любит так, что голова кружится. — Да?
